К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 02 апр 2020, 11:54

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5
Автор Сообщение
Сообщение №61  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:36 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
САМУРАЙСКИЙ
ИДЕАЛ И РЕАЛИИ ЭПОХИ ТОКУГАВА


Мы уже отмечали, что военное сословие в Японии
четко осознавало себя как отдельный класс и в течение долгих лет всячески
старалось закрепить и идеализировать свою исключительность. Период, когда
первое призвание самурая — сражаться и в любую минуту быть готовым умереть —
стало никому не нужным, когда изменились и положение самурая, и его роль в
обществе, казался воинам «упадочным». Действительно, в чем же смысл исполнения
самураем обязанностей чиновника, надзирателя, управляющего поместьем или
сборщика налогов, пусть даже при нем всегда гордо красуются два меча? Один
автор, живший в мирную эпоху, отмечал, что в его время самураи носили мечи в
ножнах и в более вертикальном положении, а не в горизонтальном, как прежде,
которое позволяло мгновенно выхватить меч!

Проблема сохранения самурайской гордости и
осознания собственного наивысшего предназначения во все времена, и даже в
случавшиеся непродолжительные периоды относительного спокойствия, заботила
многих видных представителей военного сословия. Так, Като Киёмаса (1562-1611),
сын кузнеца, ставший при Хидэёси одним из крупнейших военачальников и проживший
еще несколько лет после победы Иэясу при Сэкигахара, предвидел те трудности,
которые мирное время принесет самураям. Он утверждал, что человек, рожденный в
семье самурая, должен быть всегда готов умереть с мечом в руках — словно не был
абсолютно уверен, что война — уже дело прошлое. И он не ошибся. Через четыре
года после смерти Като Иэясу осадил замок Осака, в котором находился сын
Хидэёси! В любом случае, даже в мирное время первым долгом воина считалось
ежедневное размышление о собственном высоком предназначении. Като также
советовал вести суровый образ жизни, рано вставать, ежедневно заниматься
боевыми искусствами и быть бережливым.

открыть спойлер
Дайдодзи Юдзан Сигэсуки, автор «Кодекса самурая»,
родился через десять лет после смерти Иэясу и дожил до девяносто двух лет.
Таким образом, его сочинения отражают мировоззрение человека, который знал только мирную эпоху Токугава и был
«знатоком боевых искусств и выдающимся писателем своего времени». Как и многие
представители его класса, Дайдодзи страстно желал даже в мирное время сохранить
в груди самурая огонь и дух воина. Вот почему уже в самом начале своего
сочинения он утверждает готовность к смерти в качестве главного неотъемлемого
качества воина:

«Самурай должен прежде всего
постоянно помнить — помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки
палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года,
когда он платит свои долги — что он должен умереть».

Пожалуй, что эти слова, как выражающие самые
главные качества самурая, всем сердцем одобрили бы и воины времен Гэндзи—Хэйкэ,
жившие за пять столетий до того, как они были написаны, и сменявшие их
поколения воинов всех последующих эпох.

Автор «Хагакурэ» (живший приблизительно в одно
время с Дайдодзи) в самых «воинственных» фрагментах своего сочинения, в котором
чувствуется ностальгия по «старым добрым дням», когда самураи были воинами в
подлинном смысле слова, соглашается с таким определением самурайского духа:

«Господин Набэсима Наосигэ
(1538-1618) как-то сказал: "Бусидо означает желание умереть. Даже десять
человек не смогут одолеть такого". Великийподвиг невозможно
совершить одной только искренностью. Желание смерти должно полностью овладеть
твоим сердцем... Боевые искусства требуют захваченности смертью. Она включает в
себя и верность, и сыновнюю почтительность» (две главные самурайские
добродетели).

Ямамото Цунэтомо проявляет некоторую
непоследовательность, когда, с одной стороны, пишет, что «отважных и доблестных
воинов» более не сыскать, а с другой, что «хотя люди и стали рыхлыми в наши
дни, ибо утратили жизненную силу, это не значит, что они более не испытывают
жажды смерти, ибо жажда смерти не имеет ничего общего с жизненной силой».
Пожалуй, он изменил бы свое мнение, если бы ему удалось заглянуть на два с
половиной столетия вперед и увидеть, с каким ожесточением и желанием либо
победить, либо умереть сражались в годы второй мировой войны японские солдаты и
летчики-камикадзэ. И, скорее всего, он одобрил бы чувства Мисима Юкио,
нашедшего, что добровольный выбор смерти является самым величественным и самым
прекрасным поступком из всех, доступных человеку.

Что же касается Дайдодзи Юдзана, потомка Хэйкэ, то
он прекрасно понимал: сама жизнь самурая, рожденного в мирную эпоху Токугава,
которому ни разу не доводилось обнажать оружие на поле боя, принципиально
отличается от духа тех далеких дней, когда его предки в бесчисленных кровавых
схватках сражались с Гэндзи. Дайдодзи раз за разом откровенно признает огромное
различие судеб воинов военной и мирной поры и трудность приспособления
самурайских идеалов к реалиям спокойной повседневной жизни. Так, в одном из
пассажей он едко замечает: «Служба в мирное время — это не более чем ерзанье на
циновке, потирание рук и сражение языком». Что же остается делать? «Но вне
зависимости от того, царит в стране мир или полыхает война, долг самурая
состоит в том, чтобы служить господину, будучи исполненным все того же духа
преданности».

Сравнивая удел воинов-в-битве и воинов-на-циновке,
Дайдодзи пишет:

«Воины, рожденные в эпоху
внутренних войн, проводили всю жизнь в походах. Они шли в своих доспехах под
палящим солнцем и сбивающим с ног холодным зимним ветром, они мокли под дождем
и мерзли под снегом, они спали в поле и на холмах, вместо подушки положив под
голову собственную руку, они ели только неочищенный рис и соленый суп.
Приходилось ли им сражаться в открытом поле, атаковать крепость или защищать
ее, они считали это не какой-то особой трудностью или испытанием, но обычным
для себя делом.

Если мы вспомним об этом и
подумаем, что ныне, рожденные в мирное время, мы, можем летом спать под сеткой
от москитов, а зимой — завернувшись в теплые одеяла, можем есть все, что нам
нравится, то мы должны признать, что живем счастливо. Но почему несение
внутренней стражи или инспектирование соседних земель должно считаться
серьезным испытанием — этому нет объяснения. Когда-то Баба Мино, прославленный
воин дома Такэда из Каи, повесил на стене своего дома надпись из четырех
иероглифов, которая составляла его жизненный принцип: "Поле битвы — мое
прибежище"».

Смысл слов Баба Мино станет понятнее, если мы
перефразируем их так: «Моя повседневная жизнь — это мое поле битвы». Но если
ежедневное ощущение присутствия на поле боя является нормальным, обыденным
состоянием, то что же тогда означает постоянная готовность к битве и смерти?
Как приспособить центральные и корнеобразующие качества самурая к мирным
обязанностям и ценностям? Это оставалось главной проблемой для самурайского
сословия на протяжении всех 250-ти лет сёгуната Токугава.

Дайдодзи Юдзан, без сомнения, хорошо понимал ее, и
«Будосёсинсю», по его замыслу, должно было предложить здравый и реалистичный
путь ее решения. И действительно, первоначальный заявленный пафос смерти и
необходимости всегда быть готовым к ней уже в следующем предложении сменяется
вполне «мирной» терминологией! Как жить самураю в мирное время? Дайдодзи
продолжает:

«Если он всегда помнит об этом,
он сможет прожить жизнь в соответствии с верностью и сыновней почтительностью,
избегнуть мириада зол и несчастий, уберечься от болезней и бед и насладиться
долгим счастьем. Он будет исключительной личностью, наделенной прекрасными
качествами. Ибо жизнь мимолетна, подобно капле вечерней росы или утреннему
инею, а тем более такова жизнь воина... Если он живет лишь сегодняшним днем и
не думает о дне завтрашнем, если, стоя перед господином и ожидая его
приказаний, он думает об этом мгновении как о последнем, если, глядя в лица
родственников, он чувствует, что никогда не увидит их вновь, тогда его чувства
долга и преклонения перед ними будут искренними, а его сердце исполнится
верности и сыновней почтительности».

Лингвистическая и этическая легкость, с которой
здесь совершается «переоценка ценностей», просто восхитительна. Готовность к
смерти уже в следующий миг — к этой теме мы еще вернемся, когда будем говорить
о роли дзэн-буддизма в жизни и ценностях самурая — превращается в глубинное
понимание мимолетности и временности всех вещей, и особенно человеческой жизни.

Таким образом, в мирное время самурай должен
готовить себя к исполнению долга, то есть любого дела, которое ему могут
поручить, с таким чувством, словно это будет последний совершенный им в жизни
поступок. Если самурай делает что-то для своего господина, он должен вести себя
так, как будто это его последняя возможность доказать господину свою
преданность. Никогда более не выпадет ему такого счастья, поэтому он обязан
отдать выполнению порученного ему дела все силы. Он должен собрать в кулак всю
свою волю и лучшие качества, как если бы ему предстояло выиграть битву или
спасти жизнь своему господину. Каждый миг жизни, каждое действие должны быть
наполнены предельной искренностью и самоотдачей, как в предсмертный час.
Очевидно, что подобное отношение самурая к жизни и смерти проникнуто духом
дзэн-буддизма.

Пытались разрешить эту проблему, каждый по-своему,
и другие авторы. «Хагакурэ», написанное Ямамото Цунэтомо спустя пятьдесят лет
после «Будосёсинсю», отличается более воинственным духом. В нем явно
просматривается сожаление автора по поводу ушедшей в прошлое эпохи войн и
сражений. Возможно, на его позицию оказали влияние два обстоятельства: он
никогда не сражался на поле боя и, по изданному сёгунатом Токугава закону, был
лишен «права» преданного вассала покончить с собой после смерти господина. В
любом случае, отношение к смерти Цунэтомо иное, чем у Дайдодзи. Вот что
советует автор «Хагакурэ»:

«Размышлять о неминуемой смерти
следует ежедневно. Каждый день, когда душа и тело находятся в гармонии,
размышляй о том, как твое тело разрывают на части стрелы, пули, мечи и копья, о
том, как тебя уносит бушующее море, о том, как тебя бросают в огонь, о том, как
ты погибаешь при землетрясении, о том, как ты бросаешься со скалы высотой в
тысячу футов, как умираешь от болезни или совершаешь сэппуку, чтобы последовать
за своим умершим господином. Каждый день, без исключения, ты должен считать
себя мертвым».

Цунэтомо говорит в том же тоне и практически то же
самое, что и Судзуки Сёсан, вассал Токугава Иэясу, который так готовился к
битве: «Я воображал, что бросаюсь с высокой скалы вниз, на острые камни, что я в
одиночку врываюсь в передние ряды врага, наконец, что я получаю удар копьем в
бок, и при этом выигрываю сражение». Разница лишь в том, что в случае с Судзуки
Сёсаном мы имеем дело с самураем-воином, а в случае с Цунэтомо — с
самураем-слугой, пытающимся сохранить традиционный воинственный дух в унылой
повседневности.

Впрочем, в другом пассаже настроение автора слегка
меняется и сближается с мировоззрением «Будосёсинсю»:

«Путь смерти таков, что человек вправе умереть
спокойно, если он оставался верным ему каждый день своей жизни». То есть, если
самурай, пусть даже в мирное время, не живет с мыслью о неминуемо
приближающейся смерти, какой бы она ни была, он не сможет умереть достойно,
так, как полагается самураю. В сражении готовность к смерти означает просто
приятие того, что это может случиться в любой миг; в данном же случае мы имеем
дело с признанием буддийского положения о том, что жизнь можно в равной степени
назвать и «смертью», что на «жизнь» нельзя рассчитывать дольше, чем требуется
для совершения одного-единственного вдоха.

Для достижения желаемой цели — сохранения в мирное
время древнего самурайского духа — необходимо, кроме совершенствования
внутренних качеств, предпринимать и конкретные, практические шаги. Вот что
рекомендует автор «Будосёсинсю»:

«Во всех
военных домах распространен обычай:

даже самые низкие из слуг
самураев ни на мгновение не расстаются с коротким мечом. Знатные же самураи тем
более всегда должны носить его. А самые щепетильные не расстаются с тупым или
деревянным мечом даже когда принимают горячую ванну. И если так поступают в
своем доме, то насколько же в большей степени это необходимо, когда
отправляешься куда-нибудь, ведь на пути всегда может встретиться какой-нибудь
пьяница или глупец, который вдруг внезапно начнет ссору. Старая пословица
гласит: "Покидая свой дом, веди себя так, будто видишь врага". Если
ты самурай и носишь на поясе меч, ты не имеешь права забывать о наступательном
духе. И тогда разум твой будет сосредоточен на смерти. Самурай же, не
обладающий воинственным духом, подобен крестьянину или торговцу в обличий
воина, пусть даже у него на поясе меч».

Понятно, почему в Японии эпохи Токугава столь
часто нападали с мечами друг на друга.

Далее, Дайдодзи говорит: «Необходимо, чтобы
будущие самураи ежедневно упражнялись в стрельбе из лука и мушкета, в
фехтовании, дзюдзицу (борьба без
оружия) и других боевых искусствах». Все это Дайдодзи считает жизненно
необходимым, а отнюдь не показным, занятием. Самурай должен хорошо владеть
боевыми искусствами и иметь у себя весь необходимый арсенал оружия, ибо
«самурай, который является прежде всего воином, получает значительное
содержание и не знает, когда ему придется вступить в битву... совершает преступление, если он
не обеспечил себя всем необходимым оружием, пусть даже, если в стране царит
мир».

Но на самом деле каждый самурай в эпоху Токугава
знал, что, как бы он ни желал предпочесть славную смерть в бою мирной жизни, он
почти наверняка умрет в своей постели. Однако и на этот счет существовал «свой»
идеал, «как должным образом умереть на циновках». Настоящий самурай не имеет
права бояться и избегать упоминания о смерти в своем присутствии как «имеющего
плохое предзнаменование и думать, что он будет жить вечно, жадно цепляясь за
уже никчемное существование». Когда наступает последний час, самурай встретит
смерть спокойно и без сожаления, будь это поле битвы или смертное ложе.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №62  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:36 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВЕРНОСТЬ
ГОСПОДИНУ И КЛАНУ


Летом 1600 года Токугава Иэясу покидал окрестности
Киото и отправлялся со своей армией на восток. Потом он вновь вернется на запад
и победит в решающем сражении при Сэкигахара. Но на время восточного похода
кто-то должен был прикрыть его тыл от наступавшего с запада противника.
Единственным препятствием на пути продвижения последнего был замок Фусими,
который принадлежал преданному вассалу Иэясу по имени Тории Мототада
(1539-1600). Иэясу не мог дать ему много воинов, но Мототада решительно
отказался и от того, что предлагал Иэясу, сказав, что и в десять раз большее
войско не сможет спасти замок. Он заверил своего господина, что со своими
немногочисленными воинами будет стоять насмерть до последнего человека, дабы
выиграть время. Они расстались: Иэясу поспешил на восток, а Мототада стал
готовиться к смерти. В своем завещании, написанном в ночь после ухода армии
Иэясу и адресованном сыну, Мототада говорит, что самурай не может позволить
себе даже подумать о том, чтобы отказаться принять смерть во имя своего
господина, если в этом возникает необходимость. Пожертвовать собственной жизнью
ради господина — вот неизменный принцип преданности вассала. Мототада выражает
надежду, что своим поступком он укрепит сей принцип среди всех воинов страны.

Затем он сделал необходимые приготовления. Атака
началась 27 августа. Мототада со своими людьми оказал отчаянное сопротивление и
продержался десять дней. Но среди его воинов нашелся предатель, который поджег
замок изнутри и тем самым пробил брешь в оборонительных порядках. Воины
советовали Мототада сразу же покончить с собой, но он ответил, что настал час
отблагодарить их господина (Иэясу) за доброту и милости и отдать за него жизни.
Он открыл ворота и во главе отряда в триста всадников бросился на осаждавших
замок. Он атаковал пять раз, пока рядом с ним не осталось лишь десять человек —
все остальные погибли. Враги позволили Мототада совершить сэппуку. Мототада
сдержал данное господину обещание: он задержал наступавшего с запада
противника. Иэясу получил десять драгоценных дней, которые, быть может, и
оказались решающими. Битва при Сэкигахара была выиграна.

открыть спойлер
Но каким бы примером бесконечной преданности
господину, скрепленным подписанным кровью завещанием, ни являлся поступок
Мототада для воинов его поколения, после того, как Токугава победил в сражении
при Сэкигахара и в стране воцарился мир, возникла настоятельная необходимость
изменить философию самурая в связи с новыми сложившимися реалиями. Как должны
были две высших добродетели самурая — абсолютная преданность господину до
последнего вздоха и постоянная готовность к смерти — проявляться в скучных и
обыденных обязанностях, таких как управление хозяйством или ведение счетов?

Здесь, говоря об «обязанностях», мы вступаем в
сферу социальных взаимоотношений, ценности которой и поныне сохраняют свое
влияние в японском обществе, в сферу он, гири
и гиму. Он — это чувство
благодарности и признательности человека по отношению к тем, кто занимает более
высокое по сравнению с ним социальное положение, но оказывает ему внимание и
почести. Он включает в себя
благодарение (и соответствующее поведение) за добро, оказанное человеку
буддами, Небом, божествами,
родителями, учителями и господином. Причем этой благодарности всегда будет
недостаточно. Гири и гиму означают примерно то же самое. В целом, они
подразумевают все социальные
обязательства; в зависимости от полученных милостей человек может иметь что-то
особенное, за что он должен «возблагодарить», но, кроме этого, существуют еще и
обязательства вежливости, юридические обязательства и т. п.

Несомненно, что для самурая самым важным являлось
отношение он к господину; все его
прочие обязательства вытекали из этого, центрального, и определялись им. Стоит
заметить: отношение он к господину, выражавшееся в первую очередь в абсолютной
ему преданности, имело определенные «внешние» границы, но было поистине
беспредельно по своей внутренней напряженности. Абсолютная преданность
распространялась только на непосредственного господина, главу семьи или даймё
клана; она не затрагивала взаимотношений между самими даймё. Даймё не считали
свои соглашения друг с другом столь же обязывающими. Большинство подобных
соглашений выражались в заключении браков, имевших целью выгоду, выживание,
обретение земель, власти и т.п. Впрочем, бывали и исключения из этого ряда,
когда союзниками становились даймё, принадлежавшие к одному клану. Но в целом,
повторим, дело обстояло так: выбирался вероятный победитель будущих сражений и
столкновений, и с ним заключался договор, который мог «закрепляться» браками
или взаимным обменом заложниками. Вот почему военная история Японии изобилует
подобными временными альянсами, которые легко прерывались или меняли свой
характер, если ситуация становилась иной. Так, Иэясу победил при Сэкигахара не
в последнюю очередь потому, что имел своего человека в лагере врага. Этот даймё
заключил с Иэясу тайное соглашение (в надежде на особые привилегии после
прихода Токугава к власти) и обязался напасть в разгар битвы на своих
«сторонников» с правого фланга. Его предательство, совершенное на второй день
сражения, подорвало боевой дух армии западных кланов и обеспечило победу Иэясу.
Сегодняшний дружественный даймё завтра может стать смертельным врагом!

Итак, главным и первостепенным из всех
обязательств самурая было отношение он к его непосредственному господину.
Обязательство перед господином стояло в одном ряду с долгом перед родителями и
буддами; оно считалось бесконечным и несоизмеримым с полученным благом.
(Обязательства же гиму и гири вполне измеримы и должны быть тщательно
исполняемы!) Оно не могло быть исчерпано за всю жизнь и не прекращалось до
последнего вздоха, а в эпоху Токугава, когда миграция между сословиями была запрещена,
превратилось в вечное и передаваемое из поколения в поколение! Именно тогда
вышел указ сёгуната, запрещающий вассалам по собственной воле уходить из жизни
после смерти господина. Они обязаны были служить дому своего господина, они, их
дети и внуки. Чувство преданности и долга перед господином имело экономические
и эмоциональные корни. О первых прямо говорит «Хагакурэ»:

«Когда я служил господину, я ни
в малейшей степени не заботился о собственном благе (в отличие от более молодых
современников автора). Поскольку все исходило от моего господина, я не имел
возможности ни обрести что-то, ни потерять... Уйти со службы (отдав ей все свои
силы) и совершить сэп-пуку — вот наилучший исход для вассала».

Вассал в буквальном смысле всем принадлежал
господину — своими землями, своим жалованием, своим имуществом и даже одеждой,
которую он носил. В период Токугава некоторые самураи низких рангов тайно
«подрабатывали» ремесленниками, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Это
было строго запрещено, но бедные или находившиеся в стесненных обстоятельствах
даймё смотрели на это сквозь пальцы. Самурай — который более не был воином —
имел единственную возможность изменить собственный статус: он мог по своей воле
либо будучи смещенным со службы стать ронином, воином без господина, и
перебиваться случайными заработками. Таким образом, преданность господину
являлась просто-напросто единственным средством к существованию.

Однако другой источник верности вассала —
эмоциональный — порой перевешивал экономический. Существовало такое понятие,
как «узы верности», которое не утратило своей значимости и в наши дни. Работник
сохраняет верность компании, ее президенту и своим непосредственным начальникам
— этот порядок усердно культивируется и воплощается в жизнь крупными компаниями.

Ямамото Цунэтомо (1658-1719), автор «Хагакурэ»,
был вассалом клана Набэсима на крайнем западе Японии. В 1700 году его господин
умер, и Цунэтомо, как преданный вассал, желал покончить с собой, чтобы
последовать за господином. Но закон запрещал ему сделать это, и тогда он стал
буддийским монахом, сочтя сей путь наилучшей альтернативой для верного слуги.
Вот что он пишет о своем сильном чувстве преданности к покойному господину: «У
меня нет ни малейшего желания достичь состояния будды, хоть это и противоречит
моему теперешнему положению буддийского монаха. В сердце моем глубоко
запечатлено лишь одно искреннее желание, одна непоколебимая решимость — семь
раз возродиться самураем Набэсима и управляющим нашего клана». Клан Набэсима,
клан господина, стал для Цунэтомо родным кланом-семьей. Вот поистине самые
крепкие из всех уз, привязывавших вассалов к господину, источник любви и
почтения самурая к семье его господина и остро ощущаемого долга из поколения в
поколение служить ей!

В какой же форме они должны предстать в мирное
время? Самураю следует исполнять повседневные обязанности, какими бы рутинными
они ни казались (как то: несение
стражи, домашние работы, административные дела) «с мыслью о том, что у него
есть лишь один этот день, аккуратно и добросовестно, с почтением, как если бы
он стоял перед господином. И тогда он не совершит ошибок» (Цунэтомо). Те же,
кто ворчат по поводу якобы утомительных обязанностей, считая их наказанием и,
быть может, тоскуя по минувшим романтическим временам доблести и отваги, на
самом деле являются не воинами, а «лишь конюхами и презренными слугами в
обличий самурая» (Дайдодзи).

Если для господина и его клана настанут трудные
времена, вассалы должны делить с ним все тяготы и лишения. Так, если даймё
будет оказана честь оказать помощь
сёгунату в каком-нибудь строительстве и он сочтет необходимым снизить жалованье
вассалов, преданный самурай не должен проявлять недовольства (Дай-додзи).
Вассалы не должны также скупиться на траты, если речь идет об участии господина
и его войска в каком-нибудь военном параде. Ведь если они будут выглядеть хуже
других, это станет позором для господина на всю жизнь.

В трудный период все вассалы, старые и новые,
обязаны быть бережливыми, носить «одежду из хлопка и бумаги зимой, а летом — катабира из хлопка (или пеньки)», есть
неочищенный рис и мисосиру (суп
из бобов), «колоть дрова и носить воду и заставлять жену готовить и делить все
тяготы и лишения». Самурай может даже заложить запасной меч и шкатулку жены.
«Самурай не имеет права и подумать о том, чтобы жаловаться на сокращение
жалования» (Дайдодзи). Кроме того, самурай не должен своим вызывающим
поведением в общественных местах провоцировать стычки, ибо в таком случае он
может бесславно погибнуть. Жизнь же его принадлежит не ему, а господину. Вся она,
без остатка, должна быть отдана службе. Самурай может расстаться с ней лишь для
того, чтобы последовать за господином после его смерти.

Самурай, искренне преданный своему господину,
всегда будет ставить его благополучие выше собственного. Он не будет осуждать
своего господина перед другими людьми, а тем более перед посторонними, даже
если господин совершил ошибку. Все внутренние дела клана не должны выноситься
наружу. Никогда не поставит он во главу угла личную карьеру, счастье и
процветание господина для него превыше всего, и он будет продолжать честно
исполнять свой долг, даже если его заслуги останутся незамеченными. Цунэтомо,
будучи уже старым человеком, вспоминает, с каким чувством он служил своему
господину в молодости:

«Я хотел служить молодому господину
и думал, что попрошу об этом, когда он окажет мне честь и вызовет меня. Днем и
ночью я с нетерпением ждал этой минуты. Наконец, как-то вечером молодой
господин вызвал меня, и я немедленно отправился к нему. Господин сказал мне,
что я явился очень быстро и что более никто не пришел. Он был искренне рад
моему приходу и оказал мне великую милость. Слова его так глубоко вошли в мое
сердце, что я никогда не смогу забыть их.

В последующем я понял, что в
почитании и любви к господину никто не сравнится со мной. Я утешал себя одной
только этой мыслью и целиком посвящал себя службе, не обращая внимания ни на
свое низкое положение, ни на отсутствие у меня способностей. Поэтому, когда
господин умер, обо мне стало известно многим».

Давать господину советы, а особенно предлагать
прямо противоположное тому, что намеревается сделать господин, считалось
проявлением крайнего неуважения, особенно если совет этот исходил от человека
невысокого звания. Если вассал будет прямо перечить господину, он только
укрепит последнего в его неправильном суждении. Любое мнение надлежит
высказывать как бы невзначай. Если же самурай имеет низкий ранг, что не
позволяет ему обращаться непосредственно к господину, он должен сказать обо
всем старшим вассалам.

Если преданный самурай видит, что господин следует
заведомо порочному совету плохого человека, льстеца и лицемера, и ничто не
может разубедить его, он обязан доложить об этом старшим вассалам и убить
такого советчика, будучи готовым взять ответственность на себя. Нитобэ полагает,
что подобный поступок считался самураями единственно правильным и порой
заканчивался самоубийством совершившего его:

«Когда господин делал что-либо
неправильное, долг верного вассала состоял в том, чтобы всеми возможными
способами попытаться объяснить ему его ошибку. Если же это ни к чему не
приводило, оставалось только дать событиям идти своим чередом. Порой самураи
прибегали к последнему способу воззвать к разуму и совести господина — они
подтверждали искренность своих слов кровью (совершали сэппуку)».

В дальнейшем мы особо поговорим о том, какое
значение имело сэппуку (ритуальное самоубийство) для самураев.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №63  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:37 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ЧЕСТЬ
И ГОРДОСТЬ САМУРАЯ


Несомненно, что самураи, как только они осознали
себя отдельным сословием, со всей серьезностью относились к своему высокому
предназначению. Особенно это касается периода Токугава, когда военное сословие
официально занимало в японском обществе главенствующее положение. Возвышенным
духом, исполненным глубокого и искреннего чувства, пронизано буквально каждое
слово написанных самураями сочинений. Так, в «Хагакурэ» мы читаем следующие
строки: «Немного найдется среди простолюдинов прямых сердцем людей. Однако злые
деяния простолюдинов не приносят вреда владениям».

Зло же, совершаемое самураями, наносит вред порой
непоправимый. Самурай, особенно имеющий высокий ранг, должен все время помнить,
что следующие за ним воины берут с него пример и что на него равняются люди
всех сословий. Один самурай, которого попросили поклясться в правдивости своих
слов, отрезал: «Слово самурая прочнее золота и стали. Если самурай что-то
твердо решил, даже божества и будды не в силах изменить это» (Цу-нэтомо). И
отказался приносить клятву. А когда бывший самураи, потерявший господина и
превратившийся в нищего попрошайку, приблизился к «брату-самураю» и попросил
подаяния, тот грубо ответил: «Самураю лучше было бы покончить с собой, чем
опуститься до такого».

Цунэтомо говорил, что самураю не подобает даже
показываться в домах торговцев. Сознание собственной значимости и превосходства
порой приводило, особенно в мирное время, когда возможностей взять в руки меч,
с гордостью носимый как свидетельство первенства перед остальными, было
немного, к дерзкой заносчивости и высокомерию, легко выливавшимся в стычки и
поединки между самими самураями. Хотя, конечно, в современных сериалах про
самураев, этаких японских вестернах, в которых они слоняются по улицам только с
одним намерением — с кем-нибудь подраться, краски явно сгущены. Тем не менее,
многие авторы предостерегали самураев от того, чтобы они не вступали в пьяные
потасовки, не воспринимали слова пьяного человека серьезно и не слишком
увлекались игрой в карты и кости. Ибо все это, в конечном счете, навлечет беду
и позор на господина.

открыть спойлер
Однако самурай не должен сидеть молча и терпеть,
если его оскорбляют и высмеивают. Когда некоего господина Токухиса публично
осмеяли за какой-то поступок во время одной пирушки, он счел это позором для
себя, выхватил меч и без колебаний зарубил обидчика. Те, кто рассматривал его
дело, сочли, что он должен искупить вину и совершить сэппуку, ибо «проявил
непростительную дерзость во дворце». Но господин Наосигэ, узнав обо всех
обстоятельствах, рассудил иначе: «Быть высмеянным и смолчать — значит проявить
трусость. Не следует закрывать на это глаза только потому, что все произошло во
дворце. Человек, который высмеивает других — просто глупец. И он сам виноват в
своей смерти» (Цунэтомо).

Автор «Хагакурэ» описывает и другой случай, когда
молодой самурай вступил в поединок (по неизвестной причине) и вернулся домой
раненный. Отец, узнав, что сын убил человека, сказал:

«Ты правильно поступил и жалеть
теперь не о чем. Но куда бы ты ни бежал, тебе все равно придется совершить
сэппуку. А чем умирать от руки другого человека, так пусть уж лучше ты
погибнешь от руки отца».

И отец сам отрубил голову своему сыну после того,
как тот вскрыл себе живот.

Цунэтомо говорит, что человек, если он решил
кого-то убить, должен сделать это незамедлительно. Ибо «боевые искусства не
знают сомнения. Ты должен нанести удар, не откладывая его ни на секунду». Интересно
и его отношение к сорока семи самураям. (В 1701 году господин Асано был
оскорблен в замке Эдо. Он выхватил меч и попытался убить обидчика, но
промахнулся, был приговорен к сэппуку и умер неотомщенным. Сорок семь его
вассалов через два года убили виновного в смерти их господина.) Цунэтомо
осуждает их, во-первых, за то, что они выжидали целых два года, прежде, чем отомстили за
господина, а, во-вторых, за то, что, отомстив, они не покончили с собой
немедленно, а ждали решения сёгуната.

Когда читаешь описания того, как воины эпохи
Току-гава вступают в поединки и убивают противников, складывается впечатление,
что самурай чаще убивал простолюдинов, чем равных себе. Мы не уделяем этому
внимания просто потому, что убийство представителя низшего сословия просто не
считалось достойным того, чтобы быть отмеченным. Оно воспринималось лишь как
подтверждение неотчуждаемого права самурая убить любого «непочтительного»
простолюдина, причем меру такой «непочтительности» определял сам самурай.

Вот два скорее по случайности записанных случая.
Первый взят из «Хагакурэ»:

«Во время пения сутр в Каваками
один воин стал свидетелем, того, как пьяный слуга затеял ссору с лодочником.
Как только лодка достигла противоположного берега, слуга выхватил свой меч, но
лодочник ударил его по голове бамбуковым шестом. Затем подбежал еще один
лодочник. Он нес весло, намереваясь расправиться со слугой. Как раз в тот
момент мимо проходил господин, но он как будто не замечал, что происходит.
Второй слуга извинился перед лодочником. Он успокоил первого слугу и увел его
домой. Я слышал, что напившегося слугу в тот же день лишили права носить меч».

Казалось бы, господин поступил правильно, разрешив
дело таким образом. Но Цунэтомо придерживается иного мнения:

«Первой ошибкой (второго слуги)
было то, что он не приструнил сразу первого и не следил за порядком в лодке. Но
даже если слуга вел себя неразумно, раз его ударили по голове, извиняться было
нельзя. Второму слуге нужно было изобразить, что он хочет принести извинения, а
потом незаметно приблизиться и зарубить лодочника. Поистине, он человек,
который ни на что не способен».

Социальная подоплека этого инцидента очевидна.
Хотя лодочник имел моральное право защищаться от пьяного самурая, угрожавшего
его жизни, социальный статус не позволял ему этого. Слова Цунэтомо не оставляют
сомнений: удар по голове (интересно, представителю любого сословия?) считался
оскорблением. Но относилось ли бы это в равной степени и к лодочнику?

Другой случай описан Судзуки Сёсаном, самураем,
ставшим в начале правления Токугава монахом. Среди самураев встречались те, кто
гордился своей привилегией убивать непочтительных простолюдинов. Один такой
«убийца» (хитокири) пришел как-то
к Сёсану и начал хвастаться своей удалью, а потом спросил, не создает ли это
плохую карму. Сёсан ответил:

«Ваши поступки не могут
произвести плохую карму, ибо вы большей частью убиваете не беспричинно! Может
быть, они воруют? А может, наносят оскорбление? В любом случае, вы, не убиваете
человека, если он не совершил преступления».

Пришедший согласился с этим, и тут Сёсан захлопнул
ловушку:

«"Однако встречаются ли
среди ваших сослуживцев и других самураев те, кто ведут себя вызывающе?"
"Да, встречаются" — ответил он. "И что же, вы убиваете их?"
— спросил я. "Нет" — ответил он.

И тут я воскликнул: "Ай-ай,
какой перед нами трусливый человек. Если вы на самом деле хитокири, то почему
вы не желаете убивать тех, кто совершает низкие поступки, тех, кто совершает
поклоны перед тем же господином, что и вы? Разве не трусость по малейшему
поводу убивать низко склоняющихся перед вами (то есть простолюдинов)?"»

Однако было бы в высшей степени неправильно и даже
несправедливо считать самураев лишь надменными, вспыльчивыми и до исступления
озабоченными только сохранением собственной чести людьми. Они полностью
сознавали не только значимость своего положения, но и накладываемую на них
ответственность. Японцы и поныне предельно внимательно относятся к занимаемому
человеком месту в обществе, хотя, конечно, шкала «рангов и должностей» сегодня
совершенно иная по сравнению с периодом Токугава. Большинство самураев
прекрасно понимали свои высокие обязательства и старались соответствовать своей
роли представителей высшей касты, с гордостью нося имя воина.

Неудивительно поэтому, что и Дайдодзи, и Цунэтомо
много говорят о необходимости быть человечным и сострадательным по отношению к
стоящим ниже на социальной лестнице. Особенно это касается тех, кто живет в
одних землях с воином. Так, хотя автор «Хагакурэ» и был лишь младшим вассалом
сильного и процветающего даймё, несомненно, что его взгляды разделялись и
господином клана, и знатными самураями:

«Если говорить о Пути, которым
должен следовать самурай, то на первом месте будут стоять служба и преданность
господину. Если же рассуждать о том, что ему надлежит делать сверх этого, то я
скажу так: самурай должен обладать мудростью, гуманностью и мужеством».

Преданный вассал сослужит своему господину самую
добрую службу, если благодаря ему люди всех сословий почувствуют, что господин
неустанно думает и заботится о них:

«Это поистине просто. Прежде
всего, следует думать об интересах всех вассалов и представителей низших
сословий. Бездумные выскочки составляют далеко идущие планы, полагая, что это
принесет благо господину. Однако в своих планах они не учитывают интересов низших
сословий... Они несут им лишь бедствия. Это худшее, что можно вообразить. Ведь
все, включая слуг из низших сословий, принадлежат господину».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №64  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:38 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
КУЛЬТУРА
МИРНОЙ ЭПОХИ:

МАНЕРЫ
И ВНЕШНИЙ ВИД САМУРАЯ


Воины тринадцатого столетия, эпохи регентства
Ходзё, были в глазах двора грубыми, нецивилизованными «восточными варварами».
Но, что интересно, они хотели оставаться такими, ибо презирали утонченную
придворную благопристойность и блага дворцовой жизни, желая сохранить в
неприкосновенности свои суровые ценности. Но пять столетий спустя ситуация
кардинально изменилась. Дайдодзи говорит в «Будосёсинсю»: «Раз самурай
находится во главе трех сословий общества и призван управлять, он должен быть
хорошо образован и глубоко понимать причины вещей».

Далее он отмечает, что прежде, во времена войн,
молодые самураи начинали постигать премудрости боевого искусства уже в возрасте
двенадцати-тринадцати лет, а в пятнадцать-шестнадцать лет они шли в свою первую
битву. «У них не было времени сидеть за книгами или брать в руки кисть для
письма, поэтому в те времена многие самураи не могли написать ни одного
иероглифа... И с этим ничего нельзя было поделать, ибо вся их жизнь была
полностью отдана Пути воина (бусидо)».

Теперь же, продолжает он, когда империя покоится в
мире, ситуация другая. Дайдодзи рекомендует: «В семь или восемь лет, когда
ребенок подрос, его нужно познакомить с Четверокнижием, Пятиканонием и
Семикнижием (классические конфуцианские сочинения), а также обучить
каллиграфии, чтобы он научился писать китайские иероглифы... Затем, когда ему
исполнится пятнадцать или шестнадцать, его следует обучать стрельбе из лука,
верховой езде и всем другим боевым искусствам, ибо только так самурай должен
воспитывать своих сыновей в мирное время». И тогда молодой самурай сможет с гордостью
носить имя буси, он будет высокообразованным и культурным человеком, но с
сердцем, подобным кремню: он не согнется ни перед какими трудностями.

открыть спойлер
Насколько уровень образования самурая должен
выходить за пределы базового — на этот счет существовали разные взгляды. Его
необходимыми составляющими часто называли умение слагать стихи (традиция,
уходящая вглубь веков к воинам «Хэйкэ моногатари», которые, даже умирая в
сражении, оставляли прощальное стихотворение) и искусство чайной церемонии
(чему в немалой степени поспособствовал Хидэёси), отличающееся суровой
простотой и достоинством. Автор «Будосёсинсю» считает, что самураю надлежит
«постоянно читать древние хроники, дабы укреплять свой дух и характер».
«Описания сражений с подробным перечислением имен тех, кто совершил великие
подвиги и пал в бою», — полагает он, — «возвысят помыслы молодого воина».
Пестовать свой боевой дух следует даже во время отдыха!

Другой же автор, Цунэтомо, уверен, что самураю
достаточно изучать историю и генеалогию клана своего господина, дабы,
исполнившись сознания ее величия и славы, продолжать и приумножать ее своими
деяниями:

«Вассал должен уделять большое
внимание Коку-гаку (здесь — история клана Набэсима). Очень важно не только
знать о происхождении клана господина, но и постичь основы неизбывной
гуманности и горьких трудов его предков... Независимо от занимаемого положения,
мы должны почитать своих предков и в мирное время, и в периоды войн, и
постигать оставленное ими нам завещание... Знание же, пришедшее из других
земель, бесполезно... Когда же познал Ко-кугаку, можно послушать и другие
(нечужеземные) учения для своего удовольствия».

Цунэтомо убежден, что его господин владеет тайными
посланиями, завещанными клану великим предком, благодаря блистательной мудрости
которого клан сохраняет единство и процветает. Несомненно, верит он, что
нынешний господин познакомился с ними.

Однако как и можно было ожидать, среди самураев
оставались и стойкие приверженцы древних воинских диктумов и идеалов,
считавшие, что Путь самурая — это путь если и культуры, то культуры меча и
копья. Особенно это касалось тех, кто был воспитан в данной традиции и следовал
ей. Одним из них был уже упоминавшийся Като Киёмаса (1562-1611), сын кузнеца,
ставший одним из лучших полководцев Хидэёси. Впрочем, отчасти его сугубо
«радикальный» подход к бусидо можно объяснить тем, что он не дожил до того
времени, когда Токутава Иэясу железной рукой установил порядок во всей стране.
Киёмаса был убежден, что перед человеком, рожденным в доме воина, стоит только
одна цель — взять в руки меч и умереть. По его мнению, изящные искусства,
поэзия и чтение ослабляют воинский дух, а тех, кто занимается танцами Но, он вообще
советовал приговаривать к сэппуку.

Но даже не все его современники соглашались с ним.
Воин (буси) должен полностью соответствовать древнему смыслу своего имени, он
должен быть человеком меча и учености и никогда не пренебрегать последней.
Конечно, небоевые искусства не являются первым делом самурая, и учение ради
самого учения — не его цель. Но это не значит, что он должен уподобляться
необразованным простолюдинам. (Здесь можно провести, хотя и с оговорками,
параллель с англичанами периода колониализма. Многие отважные исследователи,
военачальники и губернаторы новых земель были аристократами по рождению и воспитанию,
а некоторые из них — еще и известными писателями и учеными.) Особенно ценным в
практическо-функциональном плане они считали знание китайских
нравственно-философских канонов, видевшихся средоточием непостигаемой мудрости,
и умение хорошо писать, что также порой было просто необходимо.

Такэда Сингэн (1521-1573), великий полководец и
могущественный даймё, полагал, что обучение самурая должно быть тесно связано с
его повседневными обязанностями и жизнью. А Курода Нагамаса (1568-1623), лишь
недолго проживший при новом порядке Токугава, был убежден, что образованность и
высокая культура — это не столько чтение книг, сколько познание Пути Истины. А
для управляющего знать Путь Истины — значит быть проницательным и прямым
человеком, который и в жизни, и на службе пользуется собственной властью лишь
во благо другим, проявляет гуманность по отношению ко всем людям, разбирается в
них и умеет четко отличать добро от зла.

Нитобэ, писавший уже в двадцатом столетии, в самом
конце самурайской эпохи и, как мы уже отмечали, несколько романтизировавший и
идеализировавший самураев, так суммаризирует взгляды Такэда и Курода:
«Настоящий самурай считает ученым читающего книги и стремящегося к истине
человека... Бусидо следуют не ради него самого, а ради обретения мудрости...
Знать и действовать — это одно и то же».

Стоит сказать несколько слов и о еще одном аспекте
«мирной» жизни самураев: как они выглядели, как они вели себя? В военное время
все это уходило на второй план; воину, который в любой момент должен быть готов
ринуться в бой, простительны и грубые манеры, и неопрятность. Но когда воин
превратился в управляющего, инспектора, сборщика налогов, чиновника, его
внешний вид приобрел большое значение. Ведь именно по внешнему виду люди судили
о его внутренних качествах — по крайней мере, так говорят наши авторы. Хотя,
несомненно, если знатный вассал-администратор или даймё славились честностью и
заботой о подчиненных, эти качества с избытком перевешивали возможное
несоответствие принятым в обществе манерам и моде.

В случае же с вассалом низкого ранга дело обстояло
иначе. Он обязан был внимательно следить за своим поведением и одеждой — они
должны полностью соответствовать его статусу. Ему следовало вести себя
почтительно с вышестоящими и не допускать пренебрежительности и надменности по
отношению к нижестоящим. Лучше всего, если он всегда оставался сдержанным и
немногословным, ибо слова часто приводят к ссорам. Цунэтомо говорит, что,
например, на званом обеде человек все время на виду, и неумеренное винопитие (и
вызывающее поведение) опозорит в первую очередь его господина.

По внешнему виду и поведению самурая, пусть даже
низкого ранга — а может, низкого ранга особенно — можно судить о его
достоинстве. «Достоинство проявляется в скромных и спокойных действиях,
изысканной вежливости, сдержанности, проникновенном взгляде и сжатых зубах»
(Цунэтомо). Существует одна история, связанная со знаменитым фехтовальщиком
Мусаси, которая произошла в самом начале Токугава. Как-то он направлялся на
аудиенцию к даймё и, проходя через приемную, в которой находилось множество
вассалов, с одного взгляда распознал среди них настоящего воина, и рекомендовал
его даймё. Этот самурай был предельно собран. Далее «Хагакурэ» говорит:
«Самурай не должен ослаблять внимания ни на минуту. Он обязан всегда быть
настороже, как если бы стоял перед господином или находился во дворце. Есть
уровень сознания, на котором человек
всегда сохраняет бдительность». Влияние дзэн в данном случае очевидно.

Самурай проявляет обеспокоенность делами господина
не только в его присутствии или в обществе.

«Даже если господин не видит
его, или он находится у себя дома, не может быть никакого расслабления, ничто
не должно затмевать верности и сыновнего долга воина. Когда бы, он ни ложился
спать, ноги его ни на мгновение не должны быть обращены в сторону господина.
Где бы он ни устанавливал соломенную мишень для упражнений в стрельбе из лука,
стрелы никогда не должны лететь в сторону господина... Если самурай кладет на
землю копье или алебарду, острие их также не должно быть направлено в сторону
господина. А если он услышит, как говорят о его господине, или же сам заговорит
о нем, он должен немедленно вскочить, если он лежал, или выпрямиться, если он
сидел, ибо в этом и состоит Путь самурая» (Дайдодзи).

Кроме того, самурай даже в мирное время обязан
содержать в полном порядке свое оружие, а особенно — меч:

«Кто-то сказал: "Гордость
существует внутри и вовне". Тот, кто не имеет ее, бесполезен. Все оружие,
и меч в первую очередь, должно быть заточено и лежать в ножнах... Время от времени
его следует доставать из ножен и проверять его остроту. После чего оружие
надлежит протирать и убирать обратно в ножны. На тех, кто хранит меч
незачехленным и часто размахивает им, лучше не полагаться и вообще не
приближаться к ним. Тех же, кто не достает меч из ножен, отчего он
затупливается и ржавеет, считают скупцами» (Цунэтомо).

Настоящий самурай должен заботиться не только о
своем оружии, но и о своей внешности:

«Еще пятьдесят-шестьдесят лет
назад самураи тщательно следили за своим внешним видом; каждое утро они
принимали ванну, посыпали макушку головы и волосы, пудрой, подрезали ногти на
руках и ногах, терли их пемзой и полировали коганэгуса. Они содержали оружие в
идеальном состоянии, смахивая с него пыль и предотвращая появление ржавчины... Они
не желали показаться неподготовленными и тем самым заслужить насмешки и
презрение врагов во время боя».

И совсем уж удивительный, казалось бы, совет:
«Неплохо было бы всегда иметь при себе румяна, на тот случай, если у тебя
бледное лицо, когда ты слишком много выпил или не выспался» (Цунэтомо).

Автор «Хагакурэ» признает, что тщательная забота
об оружии и своей внешности требует немало времени. Но, с сожалением отмечает
он:

«За последние тридцать лет
манеры и поведение людей сильно изменились. Когда молодые самураи встречаются
друг с другом, они рассуждают о деньгах, о том, что выгодно, а что нет, о
домашнем хозяйстве, о моде. Они ведут пустые разговоры о женщинах. Кроме этого,
им не о чем поговорить друг с другом. Какими же постыдными стали обычаи и манеры».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №65  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:39 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
СЕКСУАЛЬНЫЕ
НРАВЫ


Сексуальная мораль самураев была двойственной —
одна предназначалась для женщин, а другая — для самих самураев. Девушки,
рожденные в самурайском доме, до самого замужества жили на женской половине.
Братьев и сестер очень рано отделяли друг от друга и воспитывали в соответствии
с будущим предназначением: девочек — как жен и матерей, а мальчиков — как
воинов. Самураи эпохи Токугава считали себя новой аристократией и судьями
общества, поэтому их заботили вопросы легитимности наследников по отцовской
линии и продолжения рода. От девушки требовалось прежде всего сохранение чести
и незапятнанная репутация, как до замужества, так и после. Вот два эпизода из
«Хагакурэ».

«Самурай вернулся домой и застал
свою жену в постели с одним из своих вассалов. Когда он ворвался в спальню,
вассал сумел бежать. Самурай вернулся и убил жену. Потом он позвал служанку,
объяснил ей, что произошло, и сказал:

"Если об этом узнают, дети
будут опозорены. Поэтому необходимо скрыть подлинную причину смерти и сказать
всем, что она умерла от болезни. Мне понадобится твоя помощь. Если же ты не
сделаешь того, что я велю, я убью и тебя, ведь в преступлении, совершенном
женой, есть и твоя вина" ».

Служанка согласилась участвовать в обмане. На тело
хозяйки надели ночную рубашку, а потом «два-три раза» посылали за доктором.
Наконец, доктора известили, что больная умерла, и ему нет необходимости
приходить.

«Пригласили также дядю жены. Его
удалось убедить в болезни племянницы (по-видимому, не показывая тела). Всем
также сообщили, что женщина умерла от болезни, и до самого конца никто так и не
узнал правду. Вассала же выгнали со службы. Этот случай произошел в Эдо».

открыть спойлер
Однако истории, подобные этой, имели место и в
несамурайских обществах. А вот второй эпизод свидетельствует о куда более
жестких, и даже жестоких нравах. Один человек шел по улице чужого города и
почувствовал необходимость справить нужду. Не зная, что делать, он постучался в
двери ближайшего дома. Хозяйка впустила его, человек снял верхнюю одежду и
собирался пойти в отхожее место, как вдруг вернулся отсутствовавший дома хозяин
и обвинил жену в супружеской измене. Приговор был таков:

«Господин Наосигэ рассмотрел
дело и произнес:

"Хотя в данном случае мы и
не имеем дела с супружеской неверностью, тем не менее, снимать хакама при
женщине, которую никто не сопровождает, равно как и позволять кому бы то ни
было раздеваться в отсутствие мужа следует признать таким же преступлением, как
и супружеская измена"».

Оба были приговорены к смерти.

Естественно, что для самих самураев подобных
ограничений не существовало. У даймё, как правило, была жена и несколько наложниц.
Кроме того, самураям дозволялось посещать и проституток. В замке-городе Эдо,
построенном Иэясу, был особый квартал, где жили куртизанки и куда вел только один
вход. Единственное, чем ограничивались внебрачные связи самурая, так это только
предостережения насчет воздержанности и осторожности. Например, самураю
«рекомендовалось» выбирать некрасивую проститутку, ибо это принесет двоякую
пользу. Во-первых, женщина останется довольна и получит деньги, а во-вторых,
самурай не потеряет из-за нее голову. Нечто подобное советует и Дайдодзи:

«И верхи, и низы, если они
забывают о смерти, становятся склонными к нездоровым излишествам в еде, вине и
общении с женщинами, отчего преждевременно умирают от болезней печени и
селезенки... Но те, у кого всегда перед глазами лик смерти, сильны, и здоровы,
в молодости, а поскольку они берегут свое здоровье, умеренны в еде и вине и
избегают женщин, будучи воздержанными и скромными во всем, болезни не иссушают
их, и жизнь их долга и прекрасна».

Таков «дзэнско-самурайский» секрет долгой и
здоровой жизни — нужно постоянно помнить о смерти!

Как-то один самурай, получив упрек за то, что
волочится за разными женщинами, сказал в свою защиту, что волочится не за
женщинами, а за служанками, которые являются общей собственностью всех самураев
клана. Однако в целом, абсолютное большинство воинов признавало, что слишком
частое общение с женщинами ведет к утрате доблести и духа, а потому лучше свести
его к минимуму.

Был и другой аспект сексуальной жизни самураев,
которому уделялось лишь незначительное внимание и который порой вообще
отрицался. Речь идет о гомосексуализме. В нашем источнике описывается один из
случаев подобных взаимотношений, причем без каких-либо подробностей, суждений
или попыток скрыть их подлинный характер, из чего мы можем сделать вывод, что
автор воспринял их как само собой разумеющееся:

«Накадзима Сандза был слугой
господина Масаиэ... Один человек, питавший к нему неразделенную любовь, как-то
пропел ему народную песню: "Вечером я тосковал по двум с половиной го
(прозвище слуги)". Причем сделал это в присутствии господина. Все,
находившиеся там, восхваляли Сандза как не имеющего себе равных. Даже господин
Кацусигэ пленился им» (Цунэтомо).

По-видимому, у Сандза был свой возлюбленный.
Какое-то время спустя после этого случая Сандза постучал в двери к своему
другу-вассалу и сказал, что только что зарубил трех человек и ему необходимо
спрятаться. Вместе с другом, которого звали Дзиробэ, они бежали в горы. «Он вел
Сандза за руку, а потом нес его на спине, так что к утру они были уже высоко в
горах, где Сандза мог укрыться». Потом Сандза признался: «Я солгал тебе. Я
сделал это для того, чтобы проверить глубину твоих чувств». После чего они
«принесли друг другу клятву» (Цунэтомо).

Подобные отношения между самураями не считались
чем-то из ряда вон выходящим. Они были весьма распространены, особенно между
пожилыми и молодыми воинами. А в период Токугава гомосексуализм вообще
процветал.

«В шестнадцатом, а особенно в
семнадцатом и восемнадцатом столетиях, в правление самураев, когда традиционная
культура достигла в Японии пика развития, гомосексуальные отношения получили
большое распространение... Они не только не осуждались, но и воспринимались как
гораздо более "возвышенные" и "изящные", чем
гетеросексуальные. Особенно популярны они были в среде самурайского сословия;
их считали даже "полезными" для мальчиков:

они якобы, учат добродетели,
честности и восприятию красоты, в то время как любовь к женщинам ослабляет
воинский дух. Множество исторических и художественных сочинений прославляло
красоту и доблесть мальчиков, преданных сюдо» (Ватанабэ и Ивата).

Сюдо, как называли такие отношения, это сокращение от вакасю (юноша) и до (путь). Красота молодых юношей в
японском обществе того времени ценилась весьма высоко. Корейский посол,
посетивший страну в правление Токугава Ёсимунэ (1677-1751), восьмого сёгуна
Токугава, писал:

«Многие молодые мужчины своей
красотой и привлекательностью превосходят юных девушек: они изысканно
одеваются, рисуют себе брови, пользуются румянами и пудрой. Они носят одежды,
украшенные изысканными рисунками, и танцуют с веерами в руках; эти прекрасные
юноши подобны цветам. Правитель, знать, богатые торговцы — все держат у себя
таких молодых людей» (Ватанабэ и Ивата).

Юноши должны были следовать идеалам: «Иметь чистое
и возвышенное сердце, быть нежными и утонченными, откликаться на искренние
чувства поклонника и любить учиться, а особенно — составлять стихи». Гомосексуализм
ни в коей мере не считался среди самураев некоей формой «неразборчивых связей».
Что же происходило с этими «прекрасными юношами», когда они старели и
утрачивали красоту? Часто они, в свою очередь, тоже заводили молодых
любовников, а затем, или даже одновременно, женились и занимались самурайским
делом — воспитывали сыновей.

Распространению подобных отношений, по-видимому,
способствовали несколько факторов. Во-первых, в семье мальчиков и девочек уже с
раннего возраста воспитывали отдельно друг от друга, тем самым подчеркивая их
различное предназначение. Мальчиков воспитывали мужчины, и одним из «средств
воспитания» были гомосексуальные отношения. Однако это отнюдь не означает, что
юноши (в возрасте от шестнадцати до двадцати лет) пренебрегали занятиями
боевыми искусствами и прочими элементами самурайского обучения. Наоборот,
взрослый самурай являлся своеобразным покровителем, который нес ответственность
за должное образование своего «крестника». «Гомосексуальные отношения не могли
соседствовать с общением с женщинами. Первостепенное внимание уделялось
занятиям боевыми искусствами. Только так сюдо
могло стать бусидо» (Ватанабэ и
Ивата).

Другой фактор — отсутствие в японской культуре
религиозного осуждения сюдо, которое имело место, например, в христианской
Европе. Гомосексуальные отношения были распространены и в буддийских
монастырских кругах: и в Энрякудзи, крупнейшем центре школы Тэндай, что
неподалеку от Киото, и в Кёсане, центре школы Сингон, они являлись обычными
составляющими монастырской жизни (Известен по крайней мере один случай, когда
монахи храма Энрякудзи поссорились с монахами соседнего монастыря из-за
красивого молодого монаха.) Здесь явно проявилось влияние тантрического
буддизма, который фактически утвердил сексуальные отношения (при соблюдении
определенных условий) в качестве одного из элементов духовной подготовки. Что
же касается отношений с женщинами, то в целом именно они считались в буддийских
кругах грязными и порочными. Ватанабэ вообще полагает, что гомосексуализм
пришел в самурайскую среду от буддийских монахов. А один из авторов (хотя и не
монах), живший в середине семнадцатого столетия, просто-таки превозносил сюдо
как наилучший путь к просветлению:

«Если хочешь обрести счастье в
будущей жизни, следует постичь учение Будды. Если желаешь постичь учение Будды
и обрести просветление, обязательно начнешь практиковать сюдо. Ибо именно этот
путь подобен подлинному пробуждению, именно на этом пути мы можем обрести его».

Возможно, что на широкое распространение при
Токугава гомосексуальных отношений повлияли также спокойная, сытая и менее
напряженная по сравнению с предшествовавшими эпохами жизнь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №66  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:43 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
СЭППУКУ
(ХАРАКИРИ):

ПОЧЕТНОЕ
РИТУАЛЬНОЕ САМОУБИЙСТВО


Практика самоубийства в Японии, конечно, не
обязана своим появлением самураям; не исчезла она и после того, как эпоха самураев
закончилась. Но в правление Токугава она по сути прбвратилась в некое изящное
искусство, в высоко ритуализированный способ самоуничтожения. Как правило его
называли сэппуку, более же
вульгарное название под которым оно и стало известно на Западе — харакири (вспарывание живота).

Для воина это был традиционный способ избежать
бесчестья или позора. Вспомним, что герои «Хэйкэ моно-гатари»,
воины-аристократы, предпочитали покончить с собой (обычно, •аотя и не всегда, путем вскрытия живота),
чтобы не быть убитыми каким-нибудь «человеком без имени» (когда тот смог бы
похвастаться перед своим командующим захваченной головой знатного врага). Воин
предпочитал убить себя собственными руками, что позволяло ему сохранить достоинство
и честь.

Со временем обычай превратился в своеобразное
«искусство», признававшееся наилучшим выходом в ряде ситуаций. Если ДЕВ самурая
равного ранга поссорились — когда один оскорбил, высмеял или оклеветал другого
— то они, по крайней мере, теоретически, имели право и даже были обязаны
разрешить спор в поединке. Но в мирную эпоху Токугава по закону каждое убийство
должно было расследоваться даймё или господином. Самураям порой дозволялось
улаживать «внутренние проблемы» с помощью оружия. Поэтому, если поединок и его
исход признавались «оправданными», дело закрывали и убийцу прощали. Если же по
каким-то причинам (политическим либо социальным) это оказывалось невозможно,
уцелевшему самураю приказывали совершить сэппуку. За исполнение^ приказания
должным образом следили.

открыть спойлер
В самой столице, Эдо, самураям ни при каких
обстоятельствах не позволялось мстить обидчику. Воины имели право носить
короткие мечи, но обнажать оружие в замке сёгуна строго запрещалось.
Исключением могла быть признана необходимость самообороны. Преступивший данный
закон приговаривался к сэппуку. Вот пожалуй самый знаменитый случай. Господин
Асано (Такуминоками) был, в числе прочих, назначен встречать императорских
посланцев, которые каждый год прибывали в замок Эдо. По неизвестной причине исполнитель
церемоний Кира Код-зукэносукэ посоветовал Асано облачиться в неофициальные,
неподходящие для торжественного случая, одежды. К своему великому стыду, когда
посланцы прибыли, Асано обнаружил, что одет неправильно.

«Когда Асано вновь встретил во
дворце Кира, он не сдержался и попытался убить его. Но стража не дала ему
исполнить намерение. Короткий меч Асано лишь слегка чиркнул по лицу Кира. Тогда
Асано закричал: "Кира, подожди!", и бросил в него свой меч, надеясь
ранить его. Но промахнулся: меч вонзился в пышно разукрашенную подвижную дверь,
что в конце Мацу-мо Рока (Сосновый коридор)».

Асано приказали покончить с собой в тот же день.

Вассалы Асано не смогли сразу же отомстить за
своего господина. Сорок семь ронинов — самураев, лишившихся господина — два
года ничем внешне не выдавали своих намерений и жили обычной жизнью. Однако как
только представилась возможность, они ворвались в дом Кира и убили его. Многие
восхваляли их поступок, считая, что они достойно отомстили за своего господина,
но сёгунат приказал им всем совершить сэппуку.

Такую смерть самураи считали почетной. Самурай
избегал позора публичной смерти от рук палача (как поступали с преступниками,
выходцами из других сословий) или же другого самурая. Один старый самурай
вспоминал, как он участвовал в публичной казни только для того, чтобы еще раз
«почувствовать» меч: «В прошлом году я отправился в Касэ, где происходят казни,
чтобы вспомнить, как я владею мечом. Я был очень доволен. Полагать, что это
лишает присутствия духа, значит проявлять трусость» (Цунэтомо).

Самураю же, даже виновному в преступлении,
заслуживающем смерти, дозволялось покончить с собой самому и тем самым
сохранить честь. Смерть в таком случае искупала позор его деяния. Кроме того,
сэппуку смывало позор и со всей его семьи, что позволяло сыновьям унаследовать
имя, положение и имущество отца, ведь семья преступника
лишалась и самурайского статуса, и владений.

Кроме того, порой сэппуку совершали для того,
чтобы выразить протест. Мы уже приводили слова Нитобэ о том, что бусидо обязывало
преданного вассала совершить сэппуку, если господин ведет себя недостойно. В
таком случае сэппуку было последним способом воззвать «к разуму и сердцу»
господина, убедить его в ошибочности его действий. В начале периода Токугава
подобное сэппуку совершил один местный чиновник.
.
Судзуки Сигэнари (младший брат упоминавшегося нами
Судзуки Сёсана, самурая, ставшего монахом) принимал активное участие в
подавлении сёгунатом «христианского» мятежа в Симабара (Кюсю) в 1637—1638
годах, после чего был назначен управляющим этой областью. Вскоре он понял, что
причиной восстания явилось не столько христианское вероисповедание местных
крестьян, сколько высокие налоги и многочисленные поборы. Он начал выступать за
снижение налогов. Его первая петиция к сёгунату осталась без ответа. Когда же и
второе обращение к центральным властям было отвергнуто, он покинул свой пост.
Попав в немилость и с единственной надеждой, что его смерть обратит внимание
сёгуната на порочную политику в области налогообложения, Сигэнари вернулся в свой
дом в Эдо и совершил сэппуку в знак протеста.

Поступок его произвел впечатление на сёгунат, и
налоги уменьшили. По иронии судьбы, приемный сын Сигэнари также получил
назначение в эту область и унаследовал пост отца. Благодарные местные жители
«обожествили» отца и сына и поклонялись им в святилище семьи Судзуки.

Существовал официальный порядок совершения сэппуку
(естественно, что когда человек убивал себя по собственной воле, в знак
протеста, порядок мог быть несколько иным). Приговоренного к смерти какое-то
время содержали под охраной в доме его господина. Иногда для сэппуку готовили
специальную комнату, иногда местом совершения сэппуку становился буддийский
храм, сад или внутренний
двор (в таком случае землю посыпали белым песком, ибо белый цвет символизировал
смерть). В церемонии участвовал сам осужденный (который перед этим принимал
ванну и облачался в белые одежды), чиновники или инспекторы, человек,
зачитывавший обвинительный приговор, официальный свидетель или свидетели, а
также кайсяку, который в решающий
момент отрубал осужденному голову. Роль последнего считалась очень важной. Как
правило, кайсяку становился опытный, закаленный самурай, который хорошо владел
мечом и имел стальные нервы — ведь порой ему приходилось отрубать голову другу
или даже родственнику. На тот случай, если он вдруг допустит ошибку, рядом с
ним находился помощник.

Когда все было готово, осужденный в сопровождении
кайсяку входил в комнату, приготовленную для сэппуку, и садился, скрестив ноги,
на невысокий помост, лицом к официальным лицам и свидетелям. Кайсяку вставал на
колено слева от него. Перед приговоренным к смерти ставили поднос с небольшим
(в 9—12 дюймов) кинжалом, заточенным с одной стороны. Затем зачитывался
приговор, а осужденный признавал свою вину. Вот что, например, сказал
артиллерийский офицер, в 1868 году приказавший батарее открыть огонь по
британскому сеттльменту в Кобэ и приговоренный за это к сэппуку: «Я, и только я
один виноват в том, что приказал стрелять в иностранцев в Кобэ. Когда они
пытались бежать, я велел стрелять снова. За это преступление я должен покончить
с собой, и я прошу всех, собравшихся здесь, оказать мне честь стать тому
свидетелями».

Затем, как сообщает лорд Редесдейл (Митфорд),
приглашенный в качестве свидетеля со стороны иностранцев, произошло следующее:

«Поклонившись еще раз,
приговоренный снял с плеч одежду и остался обнаженным до пояса. Очень тщательно
он сложил рукава под коленями, чтобы тело его не упало назад. Японский воин
должен умереть, падая вперед.

Решительной и твердой рукой он
взял лежавший перед ним кинжал; задумчиво и даже с какой-то нежностью он
посмотрел на оружие. Затем, собравшись в последний раз с мыслями, он глубоко
вонзил кинжал в левый бок, медленно разрезал себе живот слева направо, повернул
в ране кинжал и сделал еще движение вверх. За все это время ни один мускул не дрогнул
на его лице. Потом он вытащил кинжал, наклонился вперед и подставил шею (под
удар кайсяку). В первый раз гримаса боли поразила его лицо, но он не издал ни
звука. В этот момент кайсяку, стоявший рядом и внимательно следивший за каждым
его движением, вскочил на ноги, высоко поднял меч и на мгновение задержал его в
воздухе. Раздался короткий, тяжелый и глухой звук — одним ударом голова была
отсечена от тела».

Затем иностранцев попросили убедиться, что
преступник должным образом искупил свою вину (иногда в доказательство этого
голову последовательно показывали каждому свидетелю), после чего все покинули
зал.

Итак, сэппуку отличается от обычного
обезглавливания (как поступали с преступниками) тем, что приговоренный к смерти
сам убивает себя. В определенных случаях (особенно вошедших в практику при
Токугава) кайсяку наносил смертельный удар сразу же, как только осужденный
наклонялся за лежащим на подносе кинжалом. Так погибли сорок семь ронинов,
заслужившие в народе славу воинов, до конца преданных долгу. Им было позволено
избегнуть ненужной боли (ведь само вспарывание живота сопровождается страшными
муками и не приводит к немедленной смерти). Пример другого рода явил знаменитый
мастер чайной церемонии Сэн Рикю, которому Хидэёси, по до сих пор неизвестной причине,
приказал совершить сэппуку, в противном случае пригрозив казнить на площади.
Рикю, вспоров себе живот, нашел силы еще и для того, чтобы отрезать часть кишки
и приказать отослать ее на подносе Хидэёси. Несомненно, что подобное поведение,
свидетельствовавшее о несокрушимости духа и способности переносить жестокую
боль, сделало бы честь любому самураю.

В период Токутава церемония сэппуку становилась
все более и более ритуализированной, ибо требовала неукоснительного соблюдения
множества правил и условностей. Для осужденного устраивался прощальный пир, на
котором подносили его любимые блюда на самой дорогой утвари и который
сопровождался неторопливой, дружеской беседой. Каждый участник церемонии — а
число их увеличилось — должен был быть одет в строго соответствующее нормам
официальное платье. На шею осужденного наносились три точки, обозначавшие то
место, куда должен был нанести удар кайсяку. Кроме того, время нанесения
последнего удара также варьировалось: от того момента, когда осужденный только
наклонялся за лежащим на подносе кинжалом, до того, когда он уже совершал
последнее движение кинжалом вверх. Появилось множество вариантов произнесения
последнего слова и «утвержденных» ответов свидетелей. А уже позднее вместо
кинжала на поднос стали класть веер или другие предметы — уже само их наличие
отличало сэппуку от обычного обезглавливания.

Тем не менее, изначальный идеал сохранился — это
должна была быть смерть, выбранная добровольно и вызванная собственной, а не
чьей-либо другой, рукой. Только такая смерть позволяла человеку смыть
нанесенное вышестоящему лицу оскорбление или преступление, восстановить
поруганную честь господина или своей семьи, выразить протест против
несправедливости или побудить господина к нравственному поведению. Сэппуку
считалось возвышенным финальным актом, венцом человеческого достоинства и
свободы.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №67  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:44 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ОБЯЗАННОСТЬ
И ПРАВО НА МЕСТЬ ВО ИМЯ СОХРАНЕНИЯ ЧЕСТИ СЕМЬИ


При определенных обстоятельствах самурай просто
обязан был отомстить за зло — чаще всего за смерть одного из членов семьи, дабы
спасти свою честь и честь рода. Если он не делал этого, то мог утратить свое
высокое звание самурая и навлечь несмываемый позор на всю семью. Поэтому он имел
право вполне легально преследовать человека, нанесшего ему обиду или
совершившего преступление, даже если тот жил в другой провинции. Ихара Сайкаку,
весьма плодовитый автор, живший во второй половине семнадцатого столетия,
написал множество историй о чести самурая. Хотя события, имена и названия мест
в его произведениях вымышлены, несомненно, что как модели ситуаций, так и стиль
поведения и поступков в историческом и культурном плане вполне аутентичны. Так,
один из рассказов весьма правдоподобно иллюстрирует и мотивы, и сам процесс
отмщения.

Как-то, во время сильного дождя, на узком мосту
столкнулись Мотобэ Дзицуэмон и Симагава Тахэи. Дзи-цуэмон ударил своим зонтиком
Тахэи, а тот обозвал его наглецом. Ни один самурай не может допустить, чтобы
его называли так. Разгорелась ссора. Тут Тахэи узнал, что Дзицуэмон имеет ранг
более низкий, чем он сам. Тахэи вытащил меч и в последовавшей схватке убил
Дзицуэмона. У Дзицуэмона было два брата-самурая, но оба старше его. Кроме того,
он являлся лишь вассалом вассала, и потому ни один из них не мог отомстить за
него. Когда же двое племянника Дзицуэмона просили у хозяина Тахэи разрешения на
то, чтобы отомстить, он также не позволил им это сделать. Сам Тахэи был
вынужден уйти со службы, ибо получил в поединке ранение' и стал инвалидом. Он
отправился в глухую деревеньку и занялся врачеванием. И хотя он сменил имя,
предполагаемые мстители не могли добраться до него, пока он находился во
владениях своего господина, Мацудайра Цунамори Хатисука.

открыть спойлер
Однако желание отомстить полностью завладело одним
из племянников Дзицуэмона. Он попросил своих друзей постоянно докладывать ему о
том, где находится Тахэи, теперь носивший имя Хонрю. Однажды заболевший
родственник попросил Хонрю сопровождать его. Хонрю согласился, хотя и с явной
неохотой, ведь предстояло добраться до Осака, а значит — покинуть владения
господина. Мотобэ Хёэмон, племянник Дзицуэмона, узнал об этом в Эдо. Вместе со
своим другом он отправился в Киото,
где доложил о своих намерениях в управе губернатора. Разрешение исполнить право
самурая и отомстить за нанесенное клану оскорбление было им получено. Несколько
дней они безуспешно пытались выследить Хонрю, который изо всех сил старался не
показываться на виду. Наконец, им удалось найти его, в тот самый вечер, когда
он уже собирался уезжать вместе со своим больным родственником. В течение дня
мстители неоднократно теряли Хонрю из виду, но ранним вечером они вдруг увидели
его около буддийского храма. Хонрю вошел в храм, чтобы вознести молитвы.
Привратник запретил Хёэмону нападать на кого бы то ни было в самом храме, но
согласился закрыть задние ворота. Теперь Хонрю мог выйти из храма только через
главные ворота, у которых его ждали Хёэмон и его друг.

Они глядели в оба, так что даже
летевшая высоко в небе пташка не сумела бы ускользнуть от них. Прозвучали
последние слова проповеди: «Собратья, помните, что смерть может прийти в любой
миг». Все встали и потянулись к выходу из храма. Среди толпы, шел Хонрю, черты
его лица скрывала бамбуковая шапочка. Хёэмон бросился к нему и прокричал:

«Ты — Симагава Тахэи, убийца
моего дяди, и я не дам тебе уйти!» Он еще не закончил, как Хонрю выкрикнул в
ответ: «Я готов!» (Ихара).

Припертый к стене, Хонрю попытался сорвать с
головы бамбуковую шапочку, но не смог этого сделать. И тогда он вытащил меч.
(Как мы видим, он сохранил за собой право носить меч, хотя и ушел со службы.)
Он отважно сражался, но когда в схватку вступил друг Хёэмона, удача покинула
его и он погиб.

Очевидно, что этот рассказ написан на основе
нескольких историй, ибо сохранился зарегистрированный протокол, составленный
чиновниками, проводившими расследование. Они насчитали на теле Тахэи двадцать
одну рану — свидетельство его доблести. Победители, получившие легкие ранения,
немного отдохнули, а потом «поблагодарили чиновников, расследовавших
обстоятельства дела. А когда чиновники, в свою очередь, похвалили их и сказали, что их поступок
демонстрирует несокрушимый самурайский дух, сердца победителей переполнились
безграничной радостью» (Ихара).

Если бы подобный поступок совершил тёнин
(простолюдин), его назвали бы убийцей и, быть может, даже трусом. Когда же так
поступает самурай, это достойно восхищения! В Японии времен Токугава считали,
что самурай не может совершить ничего преступного или ошибочного, покуда он
защищает собственную честь или честь своей семьи. Правда, в том случае, если бы
Хонрю и его друг не известили власти о своих намерениях заранее и не получили
бы разрешения, их поступок рассматривался бы иначе и, скорее всего, их
приговорили бы к сэппуку.

Если же принять во внимание исторический контекст
подобных «убийств во имя чести», то станет понятно, почему мститель столь
страстно желал успешно осуществить свой замысел. В данном случае речь идет не
только о естественном желании отомстить за смерть одного из членов клана.

«Стимулом к мести служили и чисто практические
основания. Например, наследник не имел права занять место главы семьи и
получать соответствующее содержание, если его убитый отец не был отомщен;
опять-таки, младший брат не мог вернуться на родину и получать жалованье
вассала, если он не отомстил за смерть старшего брата. Ведь гибель в поединке
считалась позорной, ибо свидетельствовала, что самурай оказался беспечным,
неподготовленным или что он плохо владел боевыми искусствами. Единственным
способом смыть пятно позора с имени семьи было отомстить нанесшему оскорбление»
(Ихара).

Однако далеко не всегда месть оказывалась такой же
удачной, как в описанной выше истории. Порой мстители годами искали убийцу
одного из членов семьи, но так и не находили, и он умирал своей смертью. И
тогда самурай, не сумевший разыскать убийцу и тем самым «позволивший» ему умереть
естественной смертью, становился ро-нином. Он странствовал по разным землям,
вынужденный

зарабатывать на жизнь далеко не всегда достойными
самурая способами. Всеобщее восхищение и восстановленная до конца жизни честь
были уделом только того, кто сумел найти нанесшего оскорбление семье и
расправиться с ним.


+++

Источник: http://ceolte.com/view/212


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5

Текущее время: 02 апр 2020, 11:54

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти: