К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 15 дек 2019, 12:38

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
Автор Сообщение
Сообщение №31  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:05 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
РАЗВЯЗКА

Но действительность разыграла совершенно иной
сценарий. Ни одному из планов «сражения самурайской нации до последнего
человека» так и не суждено было сбыться. Явное превосходство противника по всем
параметрам и атомные бомбардировки Хиросима и Нагасаки убедили
правительственный кабинет и верховное главнокомандование: конец наступил. 14
августа 1945 года император заявил, что продолжать войну далее невозможно. Он
сказал, что считает предложение американцев сохранить «японский политет», то
есть императорскую власть, «вполне приемлемым». Было принято официальное
решение о капитуляции. В радиообращении к нации, которая впервые слышала голос
«божественного владыки», император признал, что продолжение борьбы приведет к
полному уничтожению японского народа. Кроме того, он поблагодарил азиатских
союзников Японии за их постоянную помощь(?) в деле освобождения Азии и выразил
сожаление, что цели этой достичь не удалось! Весьма сомнительно, что хотя бы
один из «помогавших» Японии народов (корейцы, китайцы, маньчжуры, бирманцы,
индонезийцы?) в равной степени проникся этим чувством сожаления.

Однако отнюдь не все японцы хотели капитулировать.
Покончили с собой некоторые высокопоставленные чиновники, а также более тысячи
солдат и офицеров, а ночью 14 августа была даже предпринята попытка уничтожить
записанное на пленку радиообращение императора к нации еще до того. Четверо
офицеров во главе с полковником и племянником премьер-министра Тодзё решили во
что бы то ни стало помешать трансляции радиообращения императора. Они убили
чиновника аппарата, отказавшегося сотрудничать с ними, и подделали приказ,
повелевающий охране императорского дворца отдать пленку. До сих пор точно
неизвестно почему, но они так и не смогли найти ее. Переворот провалился, так и
не начавшись. Обращение к нации транслировалось на всю страну в положенный срок
— на следующий день. Война закончилась, «нация самураев» капитулировала. В
целом, за исключением отдельных эпизодов, оккупация страны иностранными
войсками прошла спокойно.

открыть спойлер
Капитуляция ознаменовала собой крушение «второй
эпохи самураев» (1900-1945). В этой связи можно задать два вопроса. Во-первых,
была ли вторая эпоха подлинной наследницей первой? В некоторых моментах,
несомненно, да. Она подтвердила неизменность традиции, суть которой выражена в
первых строках «Хагакурэ»: «Самурай должен прежде всего постоянно помнить...
что он обязан умереть». И как ярко свидетельствуют атаки «бандзай» и полеты
пилотов-камикадзэ, солдаты второй мировой войны с готовностью и упоением
следовали этому принципу. Но в равной степени несомненно, что такой фанатизм
являлся в не меньшей степени и следствием хорошо отлаженной работы военной
машины и пропаганды. И конечно тот факт, что в двадцатом столетии японцы сражались уже с
«иноземцами», вначале за славу и новые территории, а затем защищая свою
священную землю, также внес в традиционные самурайские ценности новое
содержание.

В годы второй мировой войны проявился, хотя и в
несколько измененной форме, и другой древний самурайский принцип — бесконечной
преданности своему господину. Разница была только в том, что в феодальную эпоху
господином считался глава либо «родного» клана, либо более крупного (даймё), с
которым самурая связывали традиционные узы преданности. В двадцатом же веке,
хотя зависимость солдата от непосредственного начальника тоже была абсолютной,
все здание покоилось на идее преданного служения трону и божественному
императору, олицетворявшим всю японскую нацию в целом. Это превратило — если
подобное вообще возможно — древний идеал преданности господину в ярый
национализм и преклонение перед божественным государством, имевшее почти
религиозный характер.

Сознание элитарности и собственного превосходства,
свойственное самураям далекого средневековья (фактически с начала в 1200 году
«эры воина») и ставшее при Токугава практически абсолютным, было также
унаследовано «новыми самураями» периода Мэйдзи, Тайсё и Сева, хотя оно и
приняло несколько иные формы. Теперь высшим предназначением самурая являлась
служба в армии, служба императору, а не сёгуну. Как уже отмечалось, милитаризм
начал постепенно перерастать в национализм уже после победы Японии в
Русско-Японской войне 1904-1905 годов, и вскоре армия и военные вышли из-под контроля
гражданской власти. Это произошло в 1930 году, а в 1941 году, когда пост
премьер-министра занял генерал Тодзё Хидэки, военные взяли в свои руки бразды
управления всей страной. В описываемый период военные, как и самураи эпохи
Токугава, считали себя подлинной элитой нации, которая только и имеет право
вести ее за собой в будущее.

Цели нации, утверждали они, радикально изменились
по сравнению с эпохой Токугава. Тогда главным было сохранить нацию от внешних
врагов (если таковые имелись) и уберечь «японский путь» от загрязнения
иностранным влиянием, какие бы формы оно ни принимало. Но в двадцатом столетии
самурайское высокомерие и упоение чувством собственного превосходства в
обществе, отделенном от остального мира, постепенно трансформировались в расовый
национализм. Самым одиозным воплощением этого расового национализма явилась
идея создания Великой Азиатской сферы процветания.

Смысл ее состоял в том, что все азиатские страны,
и в первую очередь страны бассейна Тихого океана, должны освободиться от западного
владычества и «под руководством» Японии использовать свои природные ресурсы и
развивать экономику. Некоторые японские теоретики предлагали даже в качестве
одного из условий осуществления этого плана переселить в другие страны
этнических японцев (разумеется, при условии соблюдения «расовой чистоты» и
недопущения смешанных браков), дабы «контролировать и вести» азиатские народы
по пути развития и прогресса. Это позволило бы решить и обострившуюся проблему
перенаселенности Японских островов. Тот факт, что японская раса и культура
превосходят все остальные азиатские культуры (а возможно, и не только
азиатские), принимался как само собой разумеющееся, хотя об этом и не всегда
говорили открыто.

Тем не менее, едва ли можно утверждать, что армия
в полной мере прониклась данной идеей — все-таки она оставалась уделом
правительственных идеологов самого высокого уровня. Но армия, в свою очередь,
была твердо убеждена, что японская держава должна контролировать Восточную Азию
и бассейн Тихого океана, и что все, кто препятствует этому, должны быть
уничтожены силой. Считалось, что японская нация обладает ниспосланным свыше
превосходством над всеми остальными народами, что не может подобающим образом
не воплотиться в ее геополитическом положении. Что же касается японского
офицерского корпуса, то его представители, пожалуй, наиболее остро «ощущали»
божественное предназначение японской нации, что позволяло им быть безоговорочно
уверенными в правоте и справедливости своего дела.

Порой идея превосходства японского (восточного?)
духа над американским (западным?) техническим совершенством закрадывалась и в
военные учебники. Так, в «Военном руководстве японской императорской армии»,
который раздавался тем, кто учился пользоваться «летящими минами», мы читаем
такой совет: «Атакуй врага с неистовой, всепоглощающей и всепобеждающей
страстью». «Летящая мина» представляла собой заряд, привязанный к рогатине,
который надлежало бросать как дротик в приближающийся танк. Что ж, по крайней
мере, уж точно погибнет тот, кто бросил такую мину!

Самураи двадцатого века унаследовали от своих
предков, воинов феодальной эпохи, и еще одно качество, быть может, не столь
очевидное, но которое проявляли как отдельные солдаты и офицеры, так и целые
отряды. Это — соперничество за право совершить подвиг. Вспомним, что молодые
воины времен Гэндзи и Хэйкэ так хотели добыть себе неувядаемую славу в бою,
что, невзирая на смертельную опасность, вырывались из рядов своих товарищей по
оружию и с отчаянной смелостью мчались на врага. В эпоху Токугава воинственный
дух мог проявить себя только в поединках фехтовальщиков, да и то при
определенных условиях. Тем не менее, он никогда не исчезал полностью. В годы же
второй мировой войны он обрел второе рождение и новые формы выражения. Пример
поистине упоительного наслаждения опасностью и самой смертью наглядно
демонстрировали многие пилоты-камикадзэ: «Летчики-камикадзэ совершали чудеса
храбрости. Сравнивая себя с великими мастерами меча прошлого, они соревновались
за право считаться лучшим в боях один на один друг с другом» (Исикава).

Конечной же их целью был вражеский корабль, причем
предпочтение отдавалось не более уязвимым транспортам, а вооруженным до зубов
крейсерам. Летчиков не останавливало даже то, что обретенная слава в любом
случае станет посмертной. А вот что говорит о «битве за славу» японский
писатель:

«Офицер был готов пойти
буквально на все, чтобы, хоть на йоту прибавить себе славы или признания,
причем это касалось не только военной подготовки, но и поведения на поле боя. Каждый солдат считал своего
товарища соперником в сражении за славу;каждая рота соперничала с
другой; то же самое можно сказать об армиях и дивизиях — духом этим пропитана
была вся военная машина в целом. Все горели желанием доказать, что именно армия
является чем-то первостепенным и самым важным, быть может, даже более-важным,
чем Япония» (Като).

Но весьма примечательно, что Като, писавший эти
слова в 1946 году, считал подобные проявления древнего самурайского духа
(уродливые и извращенные, сказали бы мы) главной слабостью японской армии и
флота.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №32  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:06 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
САМУРАЙСКИЕ
ОРГАНИЗАЦИИ И «САМУРАЙСКИЕ ВКУСЫ» В ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД


Открыто воинственных самурайских организаций
теперь в Японии скорее всего не найти. Хотя время от времени крайне правые так
или иначе проявляют себя. Встречаются еще и отдельные «романтики», поклонники
самурайского духа, считающие древний идеал воина «в любой миг быть готовым к
смерти» подлинной «душой Японии», незыблемым и вечным. В их числе можно назвать
писателя Мисима Юкио. Но ни его страстное обращение к солдатам Сил Самообороны,
ни совершенное им сэппуку не продержались в качестве главных тем дня на
газетных полосах больше недели. Силы Самообороны воспринимают себя именно так,
как они и называются, и болезненно воспринимают даже предположения о
возможности их применения за пределами Японии.

Тем не менее, социальные структуры, а также образ
жизни и поведения, сложившиеся за долгие столетия внутренних войн в Японии и
укрепившиеся за годы изоляции при Токугава, не умерли ни с началом реставрации
Мэйдзи, ни с окончанием второй мировой войны. Они продолжают заявлять о себе в
самых различных формах и в государственной, и в экономической, и в
образовательной и социальной жизни послевоенной Японии.

Одним из самых ярких и наиболее значительных
проявлений древних самурайских традиций в современной Японии можно считать
вертикальную модель организации практически всех социальных образований, будь
то правительство, предприятие или учебное заведение. Это же касается и
общественной жизни, личных и семейных взаимоотношений. Вспомним, каков был
старый порядок:

на вершине пирамиды — император или сёгун, затем
даймё, затем — вассалы клана, от ближайших приближенных до самых последних
слуг, всего — тридцать один ранг. И каждый ранг четко знал, какое место в
социальной структуре общества он занимает.

открыть спойлер
Такое же «рангированное сознание» пронизывает
жизнь японского общества и сегодня, причем на всех уровнях и в самых
разнообразных формах. В основе его лежат пол, возраст, образование, род
занятий, история семьи и т.п. Выражается же оно через огромное множество
уважительных оттенков языка, через различные поклоны при приветствии, наконец,
через еще более трудноуловимые жесты. Конечно, подобная структура отношений не
является исключительно самурайским наследием, она определяется также весьма
«тесным» характером японской жизни в целом, будь то домашнее жилище или рабочий
офис, и маленькой территорией страны. До некоторой степени все это повлияло и
на формирование самой самурайской вертикали рангов.

Впрочем, некоторые японские авторы усматривают
наличие в обществе, и в мире бизнеса в особенности, именно самурайского типа
взаимоотношений. Вот что пишет в своей книге «Современное самурайское общество»
Мицу-юки Масацугу:

«Достаточно поговорить с владельцем любого
маленького ресторанчика, который часто посещают работники разных компаний и
фирм. Он непременно скажет следующее: "Когда работники компании заходят
выпить после работы, я безошибочно могу определить, кто из них самый главный,
кто — его заместитель и так далее". Об этом можно в первую очередь догадаться
по манере речи (и обращении друг к другу). Если один работает в компании хотя
бы на один год больше, чем другой, то "старший" будет называть
"младшего" кун, а
"младший" "старшего" — сан
(добавляемые к имени суффиксы вежливости)».

И подобно тому, как в древнюю эпоху самураи всеми
способами добивались внимания господина в надежде получить повышение, в наши
дни работники компаний точно так же стараются «попасть на заметку» начальнику,
что позволит сделать карьеру, хотя, конечно, все это скрыто под оболочкой
изысканной вежливости и заботы только о благе всех (то есть компании).

В мире бизнеса место даймё или господина занимает
теперь исполнительный директор, а знатный самурай — это начальник департамента
или отдела. И во взаимоотношениях господина и слуги, идет ли речь о феодальной
эпохе или о нашем времени, непременно наличествует дух он-гири. Господин
(начальник) обязан оказывать поддержку вассалу (подчиненному) и заботиться о
нем, проявлять интерес к его финансовым, социальным и личным проблемам. Для своих
непосредственных подчиненных он является «вторым отцом». Например, иногда он
может выступить даже посредником при обручении молодого человека. Таким образом
он оказывает милость он
(гуманности).

А чем же обязан отплатить своему господину за
оказанные благодеяния слуга-подчиненный? Он должен прилежно и много трудиться
(причем часто — сверхурочно, ибо какая же может быть «сверхурочность» при
подобных отношениях), работать для блага компании, отдела и самого шефа, дабы
они могли добиться лучших, по сравнению с другими отделами, результатов. Только
так можно отблагодарить за оказанную милость он,
причем благодарности никогда не будет достаточно, идет ли речь о феодальном
господине или вышестоящем начальнике. Впрочем, современная форма подобных
отношений несравненно мягче своего древнего прообраза.

Молодой человек, занимающий невысокую должность,
никогда не позволит себе фамильярности с вышестоящим. Во взаимоотношениях с
начальником он всегда скромен и почтителен, как ребенок по отношению к
родителям и рядовой по отношению к офицеру. Если он работает в одном помещении
с начальником, он никогда не позволит дать волю своим эмоциям в рабочее время;
всем тем, что его
беспокоит и тревожит, он может поделиться только со своими друзьями, «равными
ему», после работы. Вот как характеризует эти отношения Масацугу:

«От японских менеджеров, в
отличие от их западных коллег, не ждут жесткости, напористости и силы.
Напротив, от руководителя в первую очередь требуются такие качества, как
теплота и чуткость... Ведь подчиненные зачастую являются пожизненными членами
организации, функционирующей по клановому типу, и потому желают, чтобы к ним
относились как к младшим партнерам или даже как к младшим братьям, а не как к
"мелкой сошке", выполняющей за вышестоящих всю черновую работу.
Менеджер, в свою очередь, отдает предпочтение тем работникам, которые преданны,
послушны и почтительны, ведь результаты работы отдела или департамента в
значительной степени зависят от неэкономических и личностных факторов».

Можно утверждать, что точно так же, как самурай,
воспитанный в предшествовавшую правлению Токугава эпоху в духе готовности
умереть вынужден был «ломать себя» и приспосабливаться к выполнению чуждых ему
обязанностей чиновника в унылой повседневности мирного периода Токугава, так и в
мире бизнеса сегодняшние «самураи» должны трансформировать дух абсолютной
преданности господину (или полной покорности офицеру, если говорить о периоде
второй мировой войны) в беспрекословную верность непосредственному начальнику и
компании в целом. Если воин-самурай жаждал умереть
за своего господина, то ныне работники компаний и фирм готовы жить ради него. Во имя компании многие
служащие жертвуют своими выходными, праздниками, свободным временем и даже
своими семьями — отсюда и появилось название «трудоголики». Компании же,
особенно крупные, в ответ на такую преданность гарантируют служащим пожизненную
работу, а после шестидесяти лет — пенсию, дом от фирмы и прочие блага. Схожесть
подобных отношений со структурой феодального клана очевидна. Конечно, создать
для своих работников столь благоприятную среду могут себе позволить только
крупные корпорации. Тем не менее, время берет свое, и молодое поколение японцев
зачастую просит о сокращении сверхурочного времени и предоставлении
дополнительных дней для отдыха.

Справедливости ради отметим, что тесные
взаимоотношения внутри компании не явились прямым следствием переноса
традиционных самурайских принципов в новую среду. За их утверждение выступили
сами работодатели, ибо они не хотели независимости работника. «Нынешняя
японская система взаимоотношений была сознательно создана в конце 1910-х годов,
ибо японские рабочие не сохраняли верность компании и меняли место работы,
руководствуясь собственными экономическими интересами» (Харст). То есть,
существующие ныне практически пожизненные связи работников и их компаний
следует рассматривать не как традиционное наследие «самурай-ства», а как
намеренно утвержденную систему.

Многое напоминает нам об эпохе самураев и в
политической жизни Японии. Взять хотя бы стоящую у власти уже на протяжении
нескольких десятилетий Либерально-Демократическую партию. Лидеры различных ее
фракций, со своими интригами, тайными соглашениями, альянсами и союзами,
стратегией и тактикой, по сути являются настоящими политическими даймё.
Сподвижники их, конечно, уже не воины-самураи, но и они организованы в клановые
группы «самурайского типа» и нередко думают только о повышении своего
политического престижа, усилении собственной власти и переизбрании на второй
срок.

Впрочем, характер организации и функционирования
государственной власти в значительной степени определяется бюрократией, на
которую, конечно, оказывают влияние и политики, но которая не состоит только из
них одних. Вот уж где находятся действительно подлинные наследники
чиновников-самураев эпохи Токугава, создававших отлаженную государственную
машину сёгуната. Само собой разумеется, что здесь, как и в бизнесе, превалируют
те же самые «классовые» различения. К умудренным годами и опытом относятся с
огромным уважением и почтением; молодые из кожи лезут вон, чтобы добиться
больших результатов для своего департамента, и все это в первую очередь ради «блага» вышестоящих;

главными же добродетелями считаются преданность и
трудолюбие.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №33  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:08 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
СУРОВЫЙ
АВТОРИТАРИЗМ


Если взаимоотношения внутри государственных и
экономических структур отличаются в целом гибкостью и внимательностью со
стороны вышестоящих к нижестоящим, есть немало и других структур, которые
воплощают собой строгий и четкий порядок. Так, например, обстоит дело в системе
образования. Строгость эта проявляется по-разному. Во-первых, сам процесс
обучения, особенно на начальной стадии, в значительной степени строится на
механическом запоминании и зубрежке, что отчасти объясняется трудностью
овладения японской грамотой, особенно письменностью. Совместные обсуждения чего
бы то ни было и тем более споры практически отсутствуют, причем даже на
университетском уровне. Все, что говорит учитель, является истиной в высшей
инстанции, и ни один учащийся не осмелится даже подумать о том, чтобы оспорить
или подвергнуть сомнению слова сэнсэя (учителя). (Именно так человека готовят к
службе в компании или государственном учреждении!) Во многих школах существуют
строгие правила касательно формы и внешнего вида учеников. У мальчиков волосы
должны быть коротко пострижены, а у девочек — аккуратно забраны. Необходимым
требованием является также и ношение школьной формы, причем у мальчиков она
полувоенного типа, часто темно-синего цвета. Учащийся, явившийся в школу в
«неподобающем» виде, может быть не допущен к занятиям.

Почти во всех школах допускаются телесные
наказания (для мальчиков они более суровые, чем для девочек). Они налагаются за
самые различные проступки, в зависимости от господствующей в данном учебном
заведении философии, причем даже в старших классах. Иногда родители противятся
этому, но далеко не всегда. Ситуация постепенно меняется, но достаточно
медленно. Директор школы, чаще всего мужчина, пользуется непререкаемым
авторитетом. Взаимоотношения директора с учителями в разных школах неодинаковы, но они
явно не похожи на «родительские» взаимоотношения между начальником и
подчиненным, бытующие в бизнесе и государственных учреждениях. Ведь директор
является главой школы, гарантом дисциплины и порядка. Он отдает приказания, и
слово его считается законом. Подобные же отношения учителя переносят и на
учеников.

открыть спойлер
Авторитарный порядок, господствующий в японских
школах, наглядно проявился в случае, о котором много писали газеты. В одной из
школ последней ступени администрация (директор?) решила сурово бороться с опозданиями:
каждое утро ровно в 8.30 железные ворота школы закрывались. И покончить с
опозданиями почти удалось! Но 6 июля 1990 года ответственный учитель захлопывая
дверь, не увидел девочку, которая в последний момент входила в еще
полураспахнутые ворота. Ворота ударили ее по голове, и вскоре она умерла. Встал
вопрос, почему скорую не вызвали немедленно: девочку можно было попытаться
спасти. Оказалось, необходимо прежде получить согласие директора.

В связи со случившимся состоялось собрание, на
котором речь зашла и о дисциплине в школах вообще. Вот что написала о нем одна
газета:

«Учащиеся старших классов, их
родители и учителя в один голос заявили на состоявшемся в среду собрании, что
многие ученики и родители не говорят о недопустимости столь суровых правил
поведения в школах и телесных наказаний из опасения, что тогда учителя не дадут
им положительных рекомендаций для поступления в колледжи и университеты».

Кое-кто подвергает сомнению всю систему
государственного образования в целом. В каждой префектуре и муниципалитете есть
отдел образования, который, в частности, нанимает на работу учителей. Но все
программы и разнарядки приходят из центрального ведомства в Токио. Учебники
должны быть утверждены Министерством образования; некоторые из них подвергаются
цензуре, особенно те, в которых описываются события двадцатого столетия. Если
те или иные пассажи не совпадают с «официальной» версией событий, умалчивающей
о жестокости и беспощадности японской армии, их «исправляют». Напомним, что еще
в самом начале периода Мэйдзи вышел императорский эдикт об образовании, в
котором были четко обозначены обязанности каждого гражданина перед государством
и троном. Затем, в начале нашего века, школа превратилась в пропагандистскую
машину по вдалбливанию в головы даже самых маленьких учеников идеи о
первостепенности долга перед нацией и императором. Мальчикам же проповедовали
концепцию величественной смерти в сражении во имя своей страны — поистине
самурайское образование!

И нынешняя школьная система в Японии многое, хотя
и в измененной форме, позаимствовала у самурайской эпохи, от спускаемого сверху
расписания занятий до авторитаризма и признания «непогрешимости» школьной
администрации.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №34  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:09 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ПОЛОЖЕНИЕ
ЖЕНЩИН


Вот что писал об идеальной самурайской женщине
(жене) неизвестный автор периода Токугава:

«Женщинам лучше всего не иметь
образования, ибо удел их жизни — беспрекословное повиновение... повиновение
отцу до замужества, повиновение мужу после свадьбы и повиновение сыну после
смерти мужа... Однако ей необходимо дать хорошее нравственное воспитание, дабы
она была целомудренной и мягкой, не давала бы волю страсти, причиняя тем самым
неудобства другим и не подвергала бы сомнению авторитет старших. Ей не нужна и
религия, ибо единственным божеством для нее является муж. Служить ему и беспрекословно
подчиняться ему — вот ее долг».

Конечно, так в Японии было далеко не всегда. До
того, как самураи стали ведущей силой в Японии, женщины играли весьма заметную
роль в жизни общества. В истории японского трона было несколько выдающихся
императриц. Но когда в идеологии преобладание получили именно самурайские
ценности — этот процесс начался еще в феодальную эпоху и достиг пика при
Токугава — роль женщины
свелась к рождению потомства и домашнему хозяйству. Свидетельством тому
является даже само слово, которым называли жену: канаи, которое буквально означает
«внутри дома, семьи».

открыть спойлер
С той поры, а особенно начиная с середины
двадцатого столетия, в Японии, естественно, изменилось многое. Женщины стали
активнее участвовать в политической жизни, некоторые занимают ведущие посты в
партиях и общественных организациях. Многие женщины работают учителями, в
государственных учреждениях и частных фирмах, кто-то имеет собственный бизнес.
Среди женщин есть известные писательницы, художницы и актрисы. Тем не менее, говорить
о равенстве женщин с мужчинами в японском обществе преждевременно. Большинство
работающих женщин занимают невысокие должности. Само собой разумеется, они не
участвуют и в «дружеских вечеринках» в барах после работы. Зачастую они
обделены той отеческой заботой и вниманием со стороны вышестоящих, которым
пользуются их коллеги-мужчины, ведь начальник смотрит на последних как на своих
младших партнеров, жаждущих сделать карьеру вместе с ним. Женщины же в основном
работают секретаршами и в обслуживающем персонале, и роль их сводится к
созданию благоприятных и комфортных условий для шефа и выполнению
второстепенных дел. И большинство таких женщин еще молоды: скоро они выйдут
замуж, у них родятся дети, и тогда они займут подобающее им место в обществе!

Некоторые мужчины, и, в первую очередь, молодые,
начинают смотреть на женщин не только как домохозяек и матерей, на которых
полностью возложено воспитание и образование детей. Они могут помочь и по
хозяйству, особенно если женщина работает. Однако число их очень невелико.
Лидеры феминистского движения продолжают бороться за полное равноправие женщин
с мужчинами, но сами признают, что ситуация меняется очень медленно.
Самурайский идеал «верной жены» по-прежнему во многом определяет положение
женщины в японском обществе.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №35  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:10 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ДАРУЮЩИЙ
ЖИЗНЬ «МЕЧ» БОЕВЫХ ИСКУССТВ


Последняя эпоха господства самурайского духа
официально закончилась 15 августа 1945 года. Началась американская оккупация
Японии; отныне страна не могла иметь собственной армии. Конституция запрещала
использовать созданные отряды самообороны за пределами японских островов. Этой
же политики Япония придерживается и поныне. Но, как мы уже говорили, то, что
было накоплено за многие столетия, невозможно уничтожить одним росчерком пера.
Воинственный самурайский дух не исчез окончательно, он обрел новое дыхание в
боевых искусствах.

БОЕВЫЕ
ИСКУССТВА


Отметим сразу, что боевые искусства, в том виде, в
каком они практикуются сегодня, не являются исключительно японско-дзэнским
достоянием. Можно говорить, что природа боевых искусств — азиатская, хотя в
наши дни они необычайно популярны в Северной Америке и Европе, где уже
появились их западные «вариации». По иронии судьбы боевые искусства долгое
время были запрещены в Китае, который дал рождение многим из них.

Пол Кромптон, британский художник, в своей книге
«Полное описание боевых искусств» перечисляет двадцать четыре их направления и
несколько «смешанных» видов. Семь из них появились в Китае, девять — в Японии, два — в Корее, два — на
Окинава и по одному на Филиппинах, в Малайзии, в Индии и Франции. История и
характер боевых искусств столь же различны, сколь и истоки их происхождения.
Так, Морихэи Уэсиба придумал айкидо
как «спорт, искусство, нравственную дисциплину и 4ЭИJIOCC)ФИЮ>>• А Син цюань, по преданию, создано в память
великого китайского полководца и патриота Юэ Фэя (1103-1141), жившего при
династии Сун.

открыть спойлер
Некоторые боевые искусства возникли в определенных
исторических условиях, когда простым людям запрещалось иметь оружие. Они, таким
образом, были единственно возможным средством самообороны. Например, в Рюкю кобудзюцу, появившемся на Окинава,
используются разнообразные «побочные» орудия: связанные веревкой палки,
короткие деревянные колья, трости, вилкообразные кинжалы и прочее. Не имевшие
собственной технологии создания мечей жители Окинава использовали в качестве
«боевого оружия» все попадавшиеся под руку инструменты и материалы. Некоторые
виды боевых искусств с палкой практиковались преимущественно среди тех, кому
носить оружия запрещалось — монахами и простыми горожанами. Однако самыми
распространенными из всех боевых искусств можно все-таки считать виды «борьбы
голыми руками», такие, как каратэ или дзюдзицу.

Национальная японская борьба сумо всегда считалась
только спортом и несла отпечаток синтоистских верований. С самого начала она
была поединком борцов-тяжеловесов, поединком в высшей степени
ритуализирован-ным, победа или поражение в котором означали лишь обретенную или
утраченную славу. Корейский кикбоксинг также всегда рассматривался только как
спорт, хотя и небезопасный, но при необходимости способный сослужить хорошую
службу и в неспортивной обстановке.

Во всех боевых искусствах, несмотря на все их
разнообразие, просматриваются общие черты. У многих из них было «воинственное»
прошлое. Сформировавшиеся изначально как техника боя, они могли принести
противнику тяжелые увечья и даже смерть. Как все мы знаем по многочисленным
фильмам, в каратэ (буквально — «пустая рука») есть приемы, позволяющие одним
правильным ударом, например, в шею, убить противника. В Японии в течение
столетий в обстановке глубокой секретности отрабатывали свои печально известные
приемы ниндзя, которых использовали для политических убийств или тайного
отмщения злейшим врагам. Конечно, весьма распространены были и боевые искусства
с мечом (кэн-дзицу), который так
превозносили самураи и владению которым усердно учились на протяжении всей
жизни. Теперь они называются кэндо —
«Путь меча».

Сегодняшние боевые искусства в значительной
степени «смягчились» относительно недавно, благодаря чему из «искусства»,
опасного для жизни, они превратились в спорт. Сделано это было с двоякой целью.
Во-первых, чтобы беречь и сохранять древний воинский дух и воинское мастерство,
а во-вторых, чтобы совершенствовать внутренние качества личности, что, впрочем,
доступно уже далеко не всем. Главная цель этого совершенствования — обретение
гармонии физического и духовного начала, или, точнее, использование обоих начал
в своей жизни и деятельности, дабы они составили качественно новое, динамичное
единство.

Все боевые искусства, вне зависимости от своего
происхождения и природы, требуют развития и культивирования определенных
способностей и навыков. Самые очевидные из них — это быстрота, ловкость и
гибкость. Даже мимолетный взгляд на фотографии мастеров боевых искусств «в
действии» позволяет убедиться в этом. Удары рук, ног, тела или воображаемого
«оружия» врага должны быть отражены или блокированы, причем за доли секунды. С
такой же быстротой надо наносить и контрудары, причем не одиночные, а
«сериями», один за другим, со скоростью молнии. Времени на то, чтобы «обдумать»
или «спланировать» тот или иной удар просто нет. Выпад, удар, толчок,
уклонение, поворот, обратный поворот — все должно делаться спонтанно, но
предельно четко. Часто поединок заканчивается за считанные секунды.

Первостепенное значение имеют здесь гибкость и
подвижность. Одна стойка, то или иное движение или тактика должны мгновенно и
без малейших усилий переходить в другие. Вспомним, что хороший воин обязан был
уметь успешно
противостоять сразу нескольким одновременно атакующим его противникам, для чего
ему приходилось вращаться на месте, раскачиваться из стороны в сторону,
исполняя настоящий «танец» с мечом, чтобы каждый следующий удар был как бы
продолжением предыдущего. Он должен наносить удар за миг до того, как
противники успели к нему подготовиться, и сочетать быстроту ударов с их
многообразием — вверх, вниз, слева направо или справа налево. Вот каков был
«воинский» вариант. Те же качества необходимы и в современных боевых
искусствах.

В боевых искусствах без оружия, особенно тех,
успех в которых в значительной степени зависит от умения сохранить равновесие,
активно применяется тактика использования агрессивного выпада противника против
него же самого. Если речь идет о крупномасштабных военных действиях, то
подобная тактика преследует цель обмануть противника, скрыть от него подлинное
расположение своих основных сил или план действий; завлечь его в ловушку,
заставив атаковать заведомо слабое или находящееся в невыгодных условиях
соединение, а затем, когда «приманка» сработает, напасть на него с флангов. В
китайских боевых искусствах, на формирование которых оказал определенное
влияние даосизм, тактика «победы слабостью» (когда противника заставляют
поверить, что он сильнее и вот-вот победит) находит весьма широкое применение:
противника побуждают к нападению, затем в решающий момент уворачиваются,
противник по инерции «пролетает» и, получив удар сзади, оказывается на земле.
Таким образом, врагом оказывается его собственная сила. Именно такую технику «меча
не-меча» использовал против Токугава Иэясу безоружный Ягю Мунэёси. Меч Иэясу
упал на землю, там же мог бы оказаться и его хозяин, если бы Мунэёси этого
захотел.

Разумеется, что быстроте и гибкости тела должна
сопутствовать такая же гибкость ума. В разделе об искусстве фехтования мы
отмечали, что настоящего мастера всегда отличала инстинктивность действий и
реакции, подобная тому, как каждый бессознательно поднимает руку, чтобы
защититься от удара или летящего предмета. Обучение воина было в первую очередь
нацелено на доведение его
навыков и техники до автоматизма. И именно на этот, главный аспект обучения,
оказывал значительное влияние дзэн-буддизм, в чем убеждены многие нынешние
мастера боевых искусств, стремящиеся к гармоничному сочетанию технических навыков
и духовной дисциплины.

Еще одним высоко ценимым в боевых искусствах
качеством является умение заранее разгадать намерения и тактику противника и,
как следствие, успешно им противостоять. Им обладали все великие мастера и
учителя боевых искусств. Умелый воин может распознать мысли противника по
дрогнувшему мускулу, по блеску глаз, по выражению лица или по вообще
трудновыразимому «нечто». Джо Хаймс в своей книге «Дзэн в боевых искусствах»
рассказывает о том, как он наблюдал поединок двух мастеров:

«Чуть позже я смог воочию
увидеть "скрещение рук", или поединок мастеров боевого искусства. Я
ожидал поистине волшебного спектакля с акробатическими прыжками и молниеносными
ударами. Но вместо этого я увидел, как двое человек, встав в боевую стойку, в
течение нескольких минут осторожно присматривались друг к другу. В отличие от
бокса, здесь не было ни финтов, ни пробных ударов. Большую часть времени
противники оставались неподвижными, словно статуи. Внезапно один из них нанес
удар, причем так быстро, что я не успел даже заметить, как это случилось. Я
лишь увидел, что его противник отлетел назад. Поединок закончился, и оба его
участника поклонились друг другу».

Очевидно, что один из участников боя «увидел», или
почувствовал, слабое место другого. Намерения последнего мог выдать
какой-нибудь весьма незначительный момент, или же он мог на мгновение ослабить
внимание. Победитель молниеносно отреагировал и нанес удар.

Для обретения «инстинктивности» действия-реакции в
боевых искусствах необходимы долгие годы напряженных и интенсивных занятий под
руководством опытного мастера. В любом виде боевого искусства, «знает» оно о
дзэн или нет, все умения и навыки должны стать естественными, как процесс
дыхания. Обучение и тренировки продолжаются до тех пор, пока техническое
мастерство не «войдет» в ученика не только на физическом, но и на
психологическом уровне.

Занятия боевыми искусствами полностью меняют
человека, который не только мечтает побеждать в состязаниях и получать за
победы «пояса» различного цвета, подтверждающие уровень его мастерства, а также
награды и титулы, но и, если достичь подобного ему не суждено, по крайней мере
научиться защищать себя, улучшить свое физическое состояние, уметь справляться
с трудностями и лучше приспосабливаться к жизни. Чувство собственного
достоинства, мужество, самообладание, умение не напрягаться и расслабиться в
решающий момент — вот рекламируемые результаты занятий боевыми искусствами.

Боевые искусства проникнуты главной идеей, главной
философией — преобладания разума над телом, духовной силы над силой физической,
включая умение сконцентрировать в одной части тела весь потенциал и физическую
мощь. Примеров этого доведенного до виртуозного совершенства умения великое
множество. Так, в некоторых видах боевого искусства без оружия огромное
значение придается способности ученика собрать всю силу разума и тела в
одном-единственном ударе кулака или пальцев. Ученик сознательно, намеренно
концентрирует свои духовные и физические силы в одной руке, кулаке или даже
пальце.

И в результате та или иная часть тела становится
средоточием не только физических, но и духовных сил, что позволяет даже
человеку не слишком могучего телосложения одолеть более сильного и крепкого
противника. Таким образом, в боевых искусствах имплицитно признается тот факт,
что самым могущественным оружием, обладающим неизмеримой силой, является разум.
Данное положение явно просматривается и за техникой «меча не-меча», которой
блистательно владел знаменитый японский фехтовальщик Тэссю (о нем мы расскажем
чуть ниже).

В заключение хотелось бы указать и еще на один
момент, особенно ярко воплотившийся в китайских, японских и корейских боевых
искусствах. Речь идет об умении в решающий миг поединка «взорваться», то есть
спонтанно собрать все силы в одно целое. (Это в равной степени справедливо и
для «смертельной» схватки.) Тотальная энергия и мощь разума и тела внезапно
вспыхивают и воплощаются в действии — ударе меча, выпаде, ударе рукой или
ногой. Если это сделано в нужный момент, победа в схватке гарантирована.

Неудивительно, что в основе технического
мастерства лежит внутренняя, почти подсознательная философия жизни и действия.
В первую очередь, это древнее учение о Центре, психофизическом центре
сосредоточения сил человека — о хара (область живота). Именно здесь, согласно учению
даосизма и дзэн-буддизма, заключено подлинное, глубочайшее начало человека, его
истинное «я», посредством которого он только и может обрести единство с
космосом. Именно здесь взаимодействие сил инь и ян, составляющих и определяющих
человеческую индивидуальность, наиболее интенсивно.

В контексте боевых искусств «философия хара» имеет
два аспекта. Первый — психо-эмоциональный. В хара таится взрывная энергия
воина. Именно здесь он «чувствует», когда настало время для решающего броска. В
другом же аспекте, физическом, хара определяет все действия человека. Вокруг
нее, если позволено будет такое сравнение, «вращаются» руки, ноги и торс. Этот
момент чрезвычайно важен для любого боевого искусства, вне зависимости от того,
есть в нем даосское зерно или нет. Ведь практикующий боевые искусства в первую
очередь стремится к тому, чтобы сохранить собственный «физический центр» в
состоянии динамического равновесия и стабильности. Данный центр, подобно оси
циклона, должен быть недвижим. Разрушающая сила противника должна быть отражена
или обойдена. Мастера боевых искусств почти никогда не идут «лоб в лоб» друг на
друга, как в американском футболе, за исключением разве что состязаний
тяжеловесов — борцов сумо.

Мы очень кратко обрисовали общий характер
современных боевых искусств, весьма «мягких и цивилизованных» собратьев
великого искусства поединка и войны. А какое же место в мире современных боевых
искусств занимает фехтование, искусство меча, которое имеет для нас
первостепенный интерес? Сохранило ли оно свою силу и славу? По-прежнему ли оно
проникнуто духом дзэн?


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №36  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:11 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ФЕХТОВАНИЕ
КАК БОЕВОЕ ИСКУССТВО


С достаточной долей уверенности можно утверждать,
что японский фехтовальщик стал «художником боевого искусства» не по собственной
воле, а в силу сложившихся обстоятельств. Начало процесса восходит к воцарению
режима Токугава, к 1600 году. Напомним вкратце ход событий в контексте
оказанного им на искусство фехтования влияния. Мирная эпоха Токугава
предоставляла воину минимум возможностей реализовать свое мастерство на практике.
Конечно, чисто теоретически самурай — будь то секретарь, гражданский чиновник
или управляющий — должен был в любую минуту быть готовым к схватке, в
подтверждение чего всегда имел при себе два меча. Однако единственным случаем,
когда готовность эта оказалось востребованной, был мятеж Симабара, вспыхнувший
еще в самом начале эпохи Токугава — в 1638 году. Порой в провинциях возникали
волнения (незначительные крестьянские выступления) или происходили поединки,
ведь за самураями сохранялось право на месть. И это все. Кроме того, самурай
мог еще зарубить какого-нибудь не слишком, на его взгляд, почтительного
простолюдина. Но на протяжении большей части 250-летнего правления Токугава
самураю, несшему обычную гражданскую службу, не оставалось ничего, кроме как полировать
свой неиспользуемый в деле меч и тренироваться.

Весьма показательна в этом отношении огромная
популярность школы фехтования Ягю, процветавшей при ее основателе Ягю Мунэёси,
его сыне Мунэнори и внуке Мицуёси. Девиз школы Ягю был такой: «Меч следует
использовать не для того, чтобы убить врага, а для того, чтобы совершенствовать
собственную силу» (вот, быть может, источник возникновения концепции Судзуки о
«дарующем жизнь» мече). Тем не менее, хотя технику и приемы школы Ягю
отрабатывали на деревянных или засунутых в ножны стальных мечах, случись
необходимость вступить в настоящий бой, они оказали бы воину несомненную
помощь.

открыть спойлер
Когда Мунэнори, уже в зрелом возрасте, стал
наставником сёгуна, его попросили написать трактат об искусстве фехтования. В
последний период жизни Мунэнори (возможно, под влиянием Такуана) проявлял
интерес и к буддизму. Вот некоторые положения его «философии меча»:

«Главное в буддизме — это учение
о пустоте. Пустота бывает двух видов: мнимая и истинная. Мнимой пустотой
является состояние, в котором ничего нет. Истинная пустота — это подлинная
пустота, пустота сознания... Пустота, которая движется, есть сознание. Пустота
движется и превращается в сознание, которое побуждает к действию руки и ноги.

Искусство фехтования во многом
схоже с буддизмом и согласуется с духом дзэн. Оно питает отвращение к
привязанности к чему-либо, к поглощенности чем-либо... Какой бы тайной и
совершенной техникой вы ни пользовались, если вы позволите своему сознанию
"приклеиться" к ней, то проиграете поединок.

Пустота — это ключевое слово,
которое надлежит держать в секрете. Оно относится и к сознанию противника. Ведь
сознание не имеет ни цвета, ни формы, и есть пустота. Видеть пустоту, или
единственное "одно" — значит видеть сознание противника. Буддизм (дзэн?)
позволяет понять, что сознание есть пустота.

Так называемый
"не-меч" не есть трюк, с помощью которого можно было бы одолеть
противника;

он позволяет использовать
различное оружие по своему усмотрению... Даже с веером вы сможете победить
противника, вооруженного мечом... Не-меч — это умение сражаться с врагом,
вооруженным мечом,голыми руками... Не-меч — вот самое главное из всех вещей.

Познав что-то, не позволяйте
знанию закрепиться в вашем сознании, даже если это будет знание Истинного
Закона Будды... Пусть ваше сознание остается пустым, и тогда вы сможете
руководствоваться естественным умом... Пока вы не обретете данного состояния,
вас едва ли можно будет назвать мастером фехтования... Причем правило это
справедливо не только для фехтования; оно применимо ко всем устремлениям».

Эти слова о применимости принципов фехтования и
самодисциплины ко всем областям жизни можно встретить во многих руководствах по
современным боевым искусствам. Часто произносят их и обучающие боевому
искусству мастера.

Через два столетия после Мунэнори появился мастер
фехтования, в значительно большей, чем его великий предшественник, степени
вдохновленный учением дзэн-буддизма и его ролью на Пути меча (пусть даже в виде
боевого искусства). Ведь Мунэнори считал, что учение дзэн о пустоте всего лишь
способствует развитию гибкости и чувства непривязанности к каким бы то ни было
понятиям, мыслям или впечатлениям, пусть даже родственным технике меча, и не
более того. Для Тэссю (1836-1888) же дзэн-буддизм и дзэнское пробуждение были
главными и необходимыми составляющими обретения совершенства в фехтовании.

В 1867 году, когда Тэссю был 31 год, последний
сёгун отрекся от власти. Началась реставрация Мэйдзи, и Тэссю, в числе многих
других самураев, остался не у дел. В 1871 году он создал собственную школу
фехтования. К созданию оригинальной техники он не стремился и взял на
вооружение стиль школы Ито, назвав свою школу «Ито сёдэн муто рю». Несомненно,
что главным достоянием школы был сам Тэссю, его энергия и самодисциплина.
Процесс обучения отличался суровостью и строгим распорядком.

На характер преподавания значительное влияние
оказал личный опыт Тэссю. С ранней юности он считался отважным и уверенным в
своих силах воином. За крепкое телосложение и высокий рост (около шести футов)
он получил прозвище «демон-Тэссю». Тэссю одолел многих известных
фехтовальщиков, а в возрасте 28 лет вызвал на бой самого Асари Гимэи. В конце
поединка, когда мечи противников скрестились у самых рукояток, Тэссю повалил
Гимэи, чему способствовали его огромный рост и большой вес. Однако потом на его
нагрудных доспехах обнаружили три зарубки — Тэссю трижды пропустил удары Гимэи.
В настоящем бою каждый из этих ударов мог оказаться смертельным, или, по
крайней мере, вывести Тэссю из строя. Тэссю с большой неохотой признал свое
поражение и поступил в ученики к Гимэи. Уже во время первого занятия Асари,
который «был в два раза меньших размеров, чем Тэссю, и на двенадцать лет
старше, несколько раз заставлял его отступать и прижимал его к стене зала».

В течение нескольких последующих лет Тэссю никак
не мог избавиться от преследовавшей его «навязчивой картины», как напирающий
Асари принуждает его отходить назад, и потому не в состоянии был даже достичь
уровня Асари. Будучи страстным приверженцем медитации, он обратился за советом
к своему дзэнскому наставнику. Он был уверен, что проигрывал Асари потому, что
не обладал каким-то важным духовным качеством. Наставник дал ему коан:
«Изначально не существет ничего». Быть может, даже Асари с его искусством?
Десять лет он неустанно «работал» над коаном, но, овладев им, так и не смог
освободиться от комплекса перед Асари.

И тогда он обратился пошел за помощью к другому
наставнику — Тэкисуи, настоятелю Тэнрюдзи. Тот дал ему классический воинский
коан:

«Когда скрещиваются два меча,
бежать некуда. Хладнокровно двигайся вперед, подобно тому, как лотос
невозмутимо цветет среди бушующего пламени, и с силой пронзи само Небо!»

30 марта 1880 года (через три с лишним года
размышлений) Тэссю внезапно постиг смысл коана. Преследовавшее его видение
триумфа Асари исчезло навсегда, и Тэссю так «ответил» на коан:

«Долгие годы. я пестовал свой
дух искусством фехтования, бросая и принимая вызов за вызовом. Стены,
окружавшие меня, внезапно рухнули. В капле росы отражается в своей кристальной
ясности мир, так и ко мне пришло окончательное пробуждение».

На следующее утро Тэссю вновь встретился с Асари,
что он делал много раз и прежде. По тому, как они скрестили мечи, по одному
только взгляду Асари понял, что Тэссю постиг искусство меча, и назначил его
своим преемником.

Вскоре после этого Тэссю создал уже свою
собственную школу. Она получила название «Сюмпукан» (школа Весеннего Бриза).
Однако «бризы» более походили на страшные ураганы, а Великим Ураганом был сам
Тэссю. Занятия начинались каждое утро в шесть утра. Первые три года ученики
считались «начинающими», и занятия их состояли в основном из того, что они
осыпали друг друга ударами, стремясь поразить противника в голову — нанести тот
самый рассекающий череп надвое удар, которым Мусаси поразил Ганрю! Если после
года упражнений ученики жаловались, что не достигли никакого прогресса, Тэссю
метал громы и молнии: «Вы ведь только начинаете!» И указывая на свой живот,
кричал: «Фехтование следует постигать здесь!» Тэссю хотел, чтобы за первые три
года ученики «забыли себя» и прониклись «духом воина». Технические навыки
придут позднее. В те восемь лет, когда школу возглавлял сам Тэссю, в ней
занималось около четырехсот учеников.

В конце каждого этапа «обучения» ученикам
предстояло держать «экзамен», требовавший огромного напряжения духовных и
физических сил. Первый экзамен устраивался после того, как ученик пробыл в
школе тысячу дней. В течение одного (!) дня он обязан был провести двести
поединков с другими учениками. Второй экзамен — сэйган (клятва) — состоял из
шестисот боев за три дня. Наконец,
на третьем, самом высоком уровне, до которого доходили очень и очень немногие,
ученик должен был провести тысячу четыреста боев за семь дней. Вот что говорил
об этих поединках сам Тэссю:

«Фехтование должно вести человека
в самую глубь вещей, туда, где он может непосредственно соприкоснуться с жизнью
и смертью. Фехтование теперь превратилось в простое времяпрепровождение, о
важных и серьезных вещах забыли... Но с возрастанием числа поединков бой
обретает завершенность — человек полагается отныне на свои духовные силы. Это и
есть истинное искусство меча».

Действительно, бой «обретал свою завершенность».
Те, кто доходил до конца испытаний, были изранены, избиты, истощены, и едва
могли подняться для того, чтобы участвовать в последних схватках. Это удавалось
лишь некоторым, тем, кто держался только на силе духа, когда силы физические
уже покидали их. Именно такую цель и преследовал Тэссю. Ведь только такие
качества помогали воину выжить в настоящей схватке не на жизнь, а на смерть.
Многократное повторение поединков на деревянных мечах требовало от учеников сил
больших, чем, казалось бы, могли дать их тело и дух. И потому условия
оказывались максимально приближенными к обстановке реального боя.

Но Тэссю был требователен не только к ученикам; в
первую очередь, он был беспощаден к самому себе. Подлинно дзэнской он считал
только жизнь на пределе собственных возможностей, причем все время. До
обретения просветления большую часть ночи он проводил в медитации над коанами,
а большую часть дня — в бесконечных тренировках. Тэссю щедро помогал своим
друзьям и семье, жившей в крайней нужде, в последние же годы жизни бедность не
обошла стороной и его самого: чтобы как-то свести концы с концами, он занимался
каллиграфией и продавал свои произведения. Он много пил, а «по поводу» своего
просветления выпил аж 18 бутылок пива! Он полагал, что с сексуальным влечением
можно покончить, только «развив» его до предела, и в один из периодов своей
жизни был частым гостем на «улице красных фонарей». Сам он сообщает, что
окончательно поборол свою страсть через три года после пробуждения, и, надо
полагать, не без влияния со стороны жены, которая в отчаянии с кинжалом в руках
пригрозила покончить с собой,
если Тэссю не прекратит свои сексуальные безумства!

В своих учениках он хотел развить следующие, как
он сам говорил, качества:

«Когда мне было двадцать четыре
года, я участвовал в состязаниях и провел за семь дней тысячу четыреста боев. И
я не помню, чтобы я чувствовал усталость или боль. В чем же секрет? В
фехтовании случаются и победы, и поражения, но куда более важно —
совершенствовать свой дух. Почему? Да потому что сознание безгранично».

Духовная сила, как утверждали Тэссю и его
последователи, появится только после того, как исчезнут эгоизм, беспокойство и
вообще все сколько-нибудь различимые показатели наличия «я». Тогда, и только
тогда воин сможет стать единым со своей техникой. Тогда, и только тогда
сознание его будет подобно чистому зеркалу, в котором отражаются сознание и
намерения противника, незамутненные собственными чувствами, страхами и
переживаниями. Вот что говорил один из его учеников, прошедший через полторы
тысячи дней беспрерывных тренировок и выдержавший шестьсот боев за три дня:

«Я нашел в себе силы продолжать и к концу дня пережил
состояние "отсутствия я" — я полностью слился со своим противником и
двигался в беспрепятственной свободе». Тэссю советует: «Новички, желающие
вступить на этот путь, должны отбросить собственное "я", собрать дух
воедино и в предельной концентрации противостоять противнику. Они должны
действовать решительно и молниеносно и не иметь никаких посторонних мыслей».

Тэссю полагает, что «не имеющий я» воплощает в
себе истину буддизма и сущность бусидо:

«Бусидо — вот единственно
достойный образ жизни для японца. Чтобы, познать Путь, необходимо забыть себя и
пробудиться к истине... Прилагать усилия к чему-либо — значит совершать большую
ошибку... Никогда не следует говорить "я", ведь истина не знает
ничего подобного... Когда всякие мысли о "я" отсутствуют, возникает
подлинное бусидо».

А когда нет «я», нет и врага! Тессю говорит:
«Когда ранним утром 20 марта 1880 года я вообразил, как вступаю в поединок с
Асари, видение (надвигающегося и одерживающего верх Асари) исчезло, и я обрел
высшее состояние не-врага».

В другом месте он дает иную версию тех же событий:

«Я практиковал и тренировался
год за годом. 30 марта 1880 года я обрел состояние не-врага. Не могу выразить,
какую радость я тогда испытал... Мне было сорок пять. Когда я вспомнил о том,
что я прежде думал о мастерстве и отсутствии мастерства, сражении и
не.-сражении, я понял, что все эти дихотомии не имеют ничего общего с
противником, все они есть лишь порождение сознания. Когда есть "я",
есть и враг. Когда "я" нет, нет и врага».

Это позволило Тэссю назвать свой метод «меч
не-меча», а свой меч — «мечом сознания». Настоящая сила заключена не в
реальном, зримом мече, какого бы высокого качества он ни был, равно как и не в
технике владения им. Источником подлинной силы является дух воина, держащего в
руках меч. И пестование через фехтование духа является единственной целью
изнурительных занятий и упражнений.

Тэссю был убежден, что открытые им,
фехтовальщиком, принципы искусства меча в равной мере применимы и к остальным
сферам человеческой деятельности. Одному мирянину, который поинтересовался его
взглядами на буддийское учение, он продемонстрировал их в поединке со своим
учеником, а потом заметил: «И что вы думаете о моем понимании
"Наставлений" Риндзая? Являясь мастером меча, я не могу выразить свое
понимание учения Риндзая способом лучшим, чем через Путь меча. Как бы ни были
обширны ваши познания, но если вы подражаете кому бы то ни было, ваш дзэн
мертв».

В другом месте он говорит еще более твердо: «Если
сознание ваше пусто, то в нем отражаются все "искажения" и
"тени" сознания других людей. Что касается фехтования, то именно
не-сознание подсказывает нам, куда лучше всего нанести удар. В повседневной же
жизни оно позволяет проникнуть в самое сердце другого человека». Любопытно, что
Тэссю, обретший совершенное мастерство фехтования благодаря медитации над
коанами, «данными» ему дзэнскими наставниками, по-видимому, не требовал ничего
подобного от своих учеников. Впрочем, полагает Стивене, если ученик обращался к
Тэссю за наставлениями в медитации, он получал их в полной мере.

В конце концов полный излишеств образ жизни
«добил» Тэссю. К пятидесяти трем годам рак желудка вступил в завершающую
стадию. Но разум его оставался чистым и ясным до самого конца. В день смерти
вокруг Тэссю собрались друзья и родственники, его помыли и одели в белоснежные
одежды. Вдруг он спросил, почему из додзё не доносится никаких звуков. Когда
ему объяснили, что ученики из уважения к его последним минутам прервали
занятия, он приказал им немедленно продолжить их. Ведь только так и можно
проявить свое почтение по отношению к учителю! Вдруг послышалось карканье
вороны, началась агония, но Тэссю, перед тем, как сделать последний вдох,
прошептал прощальное стихотворение — ведь он был настоящим воином:

Втянул живот, несмотря на боль —
карканье вороны поутру.

Когда одного буддийского наставника спросили, что
он думает об этих стихах, он ответил: «Какое восхитительное стихотворение
смерти!»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №37  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:11 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ДЗЭН
И СОВРЕМЕННЫЕ БОЕВЫЕ ИСКУССТВА


Главной темой нашей книги, как мы неоднократно
отмечали, является вопрос о взаимоотношении дзэн и искусства фехтования, о том,
как в сознании воина соединялись эти два начала. В эпоху Токугава фехтование в
значительной степени утратило свою практическую применимость и превратилось в
один из видов боевых искусств. Исключение, быть может, составляет лишь то
искусство меча, которое проповедовал Тэссю. Во время второй мировой войны меч и
фехтование уступили место орудиям,
винтовкам и самолетам летчиков-камикадзэ. Мечи (причем, весьма невысокого
качества) носили только офицеры. Меч являлся символом авторитета и власти, но
использовать его можно было разве что в последней атаке «бандзай».

Кроме того, во время второй мировой войны дзэн уже
не был важнейшей составной частью духовного облика воина. Ведь японский «воин»
двадцатого столетия был либо призывником, либо профессиональным солдатом армии
или флота, воспитанным в духе преданности императору и нации. Да и современное
оружие и характер ведения боя вовсе не нуждались в том, что дзэн давал воину
средневековья — способности инстинктивно, за доли секунды реагировать на
меняющиеся условия поединка. Впрочем, с определенной долей уверенности можно
говорить о том, что дзэн «ушел» на подсознательный уровень и стал, по выражению
сэра Чарльза Элиота, с которым согласился и Судзуки, «самой сутью японской
души».

открыть спойлер
Справедливо данное суждение или нет, но оно не
указывает на то, о чем мы говорили выше — о взаимосвязи и даже схожести
дзэн-буддизма с духом боевых искусств, особенно тех, что имеют азиатское
происхождение. Это можно назвать «скрытым дзэн». Ведь и в даосизме существовала
своя философия «внутреннего центра» мудрости, которая нашла свое функциональное
воплощение в динамике боевых искусств. Поэтому можно утверждать, что дух дзэн
(если иметь в виду дзэн в самом широком смысле, как развитие и усиление
экзистенциально-внутреннего, глубинного похода к жизни) имплицитно присутствует
во всех боевых искусствах. Похоже, что с этим согласны и многие современные
приверженцы боевых искусств, которые признают наличие подлинно дзэнского духа в
своем искусстве, хотя формально они и не занимаются какой бы то ни было
собственно дзэнской практикой, такой, как, например, медитация.

Однако на современной сцене присутствуют некоторые
боевые искусства явно «дзэнской» ориентации. Вкратце мы расскажем о трех из
них: стрельба из лука, Сёриндзи Кэмпо и Симгумдо.

Стрельба из лука была одним из важнейших военных
искусств в период I^OC^ISOO годов, хотя в последние пятьдесят лет данного
периода ее отчасти вытеснило огнестрельное оружие. С установлением же режима То-кугава
стрельба из лука, как и прочие военные искусства, превратилась просто в
искусство.. Но она всегда оставалась близкой к дзэн, по крайней мере, в Японии.
В некоторых школах стрельбы из лука дзэнская медитация и поныне является одной
из важнейших составляющих обучения, другие же считают, что медитация «вплетена»
в само искусство стрельбы.

Так, Херригел в своей небольшой книге «Дзэн в
искусстве стрельбы из лука», впервые опубликованной в 1953 году, рассказывает о
том, как он в течение шести лет постигал это искусство, и описывает процесс
обучения как в полном смысле слова дзэнский по своему характеру. Тем не менее,
он ни разу не упоминает о медитации и о том, чтобы учитель говорил о ней как о
неотъемлемой части обучения. По-видимому, он подразумевает, что дзэн невыразимо
присутствовал и на тренировках, и в замечаниях учителя.

Стрельба из лука считается, по крайней мере в
Японии, боевым искусством, но ее вряд ли можно назвать спортом. Не устраивают
ни состязаний, ни турниров по стрельбе. Как пишет Пол Кромптон:

«Успех в кюдо ("Путь
лука") заключается не в умении поразить мишень. Успех, если это вообще
правильная постановка вопроса, выражается в обретении желаемого духовного
состояния в тот момент, когда человек отпускает тетиву. Это состояние, в котором
человеком не овладевает желание победить. Сознание его должно быть лишено каких
бы то ни было намерений и всецело поглощено лишь мгновением настоящего».

Обучение стрельбе из лука — долгий, медленный и
трудный процесс, трудный не столько в плане необходимости приложения
сверх-усилий, сколько в плане очень высоких не-физических требований. Сила
должна выражаться не в напряжении мускулов, а в мягкости и гибкости, достичь
чего необычайно сложно. Например, натягивать тетиву (для чего необходима
значительная сила рук) следует «расслабленно», а стрелять нужно так, чтобы
стрела «летела в цель сама». То есть, тетиву следует отпускать без всякого
«сознательного намерения». Однажды, когда Херригел придумал собственный метод
стрельбы (чуть ослабив хватку тетивы большим пальцем), чтобы сымитировать
«непреднамеренный» выстрел, учитель назвал его «обманщиком» и отказал в
дальнейших занятиях. Продолжить их Херригел смог только благодаря
посредничеству одного своего друга.

В самом процессе стрельбы из лука можно выделить
восемь этапов. Сначала правильное положение рук и ног, потом положение тела,
вкладывание стрелы, подъем лука, правильное дыхание (животом, чтобы грудь
оставалась неподвижной, а стрелок — расслабленным), затем — как правильно
натягивать рук (из положения над головой лук постепенно опускается до уровня
глаза для прицеливания), затем — как отпускать тетиву и, наконец, последний
этап, «дзансин, состояние
предельной концентрации, в котором кюдо-ка
(ученик) слушает, как звенит тетива». Вначале ученик просто тренирует дыхание,
потом сочетает дыхательные упражнения с движениями натягивания лука и
отпускания тетивы: «Если все проделывать правильно, то движения будут исходить
из центра, где сосредоточено само дыхание» (Херригел).

Пожалуй, самым трудным в стрельбе из лука (а
потому и желанной целью, к достижению которой стремятся все ученики) является
умение спокойно ждать, ждать в минуту высочайшего напряжения, когда лук натянут
до предела и стрела вот-вот готова «ринуться» к цели. Если ученик умеет ждать,
то сжимающие тетиву пальцы отпустят ее сами, без всякого сознательного
намерения со стороны стрелка. И тогда лучник перестанет быть тем, кто
«сознательно желает убить противника», и превратится во всего лишь
«выпускающего стрелу». Это весьма похоже на описываемое Судзуки «отсутствие я»
фехтовальщика, в котором исчезли все чувства «себя» и действует лишь
выпестованное «не-я».

Конечно, умение поразить мишень является
неотъемлемой частью стрельбы из лука как спорта, но преследует ли ту же цель
лучник кюдо? И да, и нет. Однажды учитель Херригела продемонстрировал (по его
просьбе) свое умение поразить мишень в темноте. Рядом с мишенью стояла лишь
маленькая свеча. Учитель выпустил две стрелы. Первая стрела попала в самый
центр мишени — это еще можно приписать тому, что учитель точно знал, в каком
месте находится мишень. Но вторая стрела расщепила первую. После чего учитель
произнес: «Я точно знаю, что это не "я" поразил цель. "Он"
выстрелил и "она" попала в цель».

Отметим еще один момент. Как Тэссю заявлял, что
главное для него — это уничтожить «я», так и здесь единственным «врагом»
является обыденное, связанное аффектами «я» сознание. Таким образом, на смену
самурайской «готовности умереть» приходит решимость покончить с «сознанием я» в
себе самом: «Стрельба из лука по-прежнему является искусством жизни и смерти в
том смысле, что представляет собой состязание лучника с самим собой»
(Херригел).

Сёриндзи Кэмпо берет свое начало из Сёриндзи, что
в Южном Китае, где, согласно традиции, Бодхидхарма, первый чаньский патриарх
Китая, создал в шестом веке свой монастырь. Японский глава школы Досин Со в
официальном описании «Сёриндзи Кэмпо» утверждает, что традиция боевых искусств
восходит к самому будде Га-утаме, который принадлежал к касте воинов и сам
практиковал похожее на кэмпо искусство. Ясно, что легенда эта имеет древнее
происхождение, ведь входы во многие китайские и японские буддийские храмы
«охраняют» фигуры свирепых воинов. Бодхидхарма якобы нашел своих китайских
учеников слишком «кабинетными», и потому предписал им заниматься боевыми
искусствами для физического и духовного совершенствования. Технику кэмпо —
защита без оружия и приемы, позволяющие обезоружить противника — взяли на
вооружение и крестьяне, которым запрещалось иметь какое бы то ни было оружие.
Впоследствии кэмпо утратило свои дзэнские корни и в конце концов почти полностью
исчезло. Досин Со, учившийся
в Китае незадолго до второй мировой войны, нашел человека, который воскресил
древнее, обладавшее духом дзэн кэмпо. Он овладел этим искусством и принес его в
Японию.

Вот что говорит Досин Со о главной цели Сёриндзи
Кэмпо: «Облегчить страдания людей и охранять их счастье. Да не послужит
искусство кэмпо культивированию силы и власти и да не породит оно ненависть и
жестокость». Далее, проявляя глубокое уважение к учению Сёриндзи Кэмпо, он
продолжает: «В соответствии с принципом наразделимого единства разума и
материи, теоретического и эмпирического, учение это воплощается в форме боевого
искусства, дабы найти свое проявление в действии». Тем самым он приравнивает
себя ко многим мастерам боевых искусств, хотя в самой Японии Сёриндзи Кэмпо
считается скорее не боевым искусством или спортом, а религией, в которой есть
свои монахи и миряне.

Сёриндзи Кэмпо достаточно критично относится к
японскому буддизму вообще, и к дзэн в частности. Один мастер Сёриндзи говорил в
1966 году автору в Киото, что японский буддизм стал ныне лишь уделом ученых,
изучающих в полумраке древних храмов пыльные манускрипты. Что же касается
медитации — той, что практиковали еще ученики Бодхидхармы — то она неактивна в
физическом плане и ограничивается только «сидением». Поэтому метод Сёриндзи
Кэмпо заключается в сочетании медитации с активными физическими упражнениями.
Практикующие, которых видел автор — как правило, еще совсем молодые люди,
сначала в течение получаса сидели в дзадзэн, затем усиленно тренировались в
течение часа, после чего еще на полчаса погрузились в дзадзэн. Все это
происходило в полицейском тренировочном центре.

Особое внимание Сёриндзи уделяет умению вывести
противника на время из строя через воздействие на нервные узлы, находящиеся в
различных частях тела (все они тщательно отмечены в руководстве), что дополняет
и усиливает приемы противостояния противнику «с голыми руками», сочетающие
агрессивное каратэ с оборонительным дзюдо. Так появился собственный стиль
Сёриндзи, который отличают разнообразные блокировки
(руками и локтями) и особый характер движений
(наклоны, вращение, приседания), эффективность которых оценивается в кругах
знатоков боевых искусств весьма высоко.

Ни при каких обстоятельствах, идет ли речь о
соревнованиях или реальной ситуации, Сёриндзи не ставит своей целью уничтожить
или покалечить противника. Преследуется лишь одна цель — временно вывести
противника из строя. В «доказательство» этого практикующие кэмпо занимаются в
парах, поочередно выступая в роли нападающего и обороняющегося. Так каждый из
них может постичь обе ипостаси поединка и вынести из собственного опыта
человеческое сочувствие и симпатию. Человек не имеет ни желания «победить»,
равно как и не испытывает разочарования от «поражения», ибо какие в таком
искусстве могут быть победы и поражения?

Учитель, о котором мы говорили выше, предсказывал,
что этот новый «дзэн» покорит всю Японию. Досин Со писал в 1970 году, что у
Сёриндзи Кэмпо в Японии около 300000 последователей, а Кромптон в 1989 году —
что инструкторы по кэмпо теперь есть во всем мире.

Симгумдо — корейское боевое искусство, основатель
которого Чжан Сик Ким учит посредством фехтования дзэнскому «искусству жить».
Ким, желая возродить традиции корейских дзэнских наставников и воинов, среди
которых в прошлом было немало выдающихся личностей, принял решение удалиться от
мира на сто дней, чтобы подготовить себя к выполнению этой задачи. Учитель
медитации вручил ему для повторения одну из могущественных мантр, обладающую,
как считают корейские буддисты, огромной креативной силой. Каждый день в
полночь Ким на три часа погружался в медитацию. Пищей ему служили
необработанный рис и вода. Днями напролет он распевал мантру и совершал
поклоны.

Спустя некоторое время Кима посетило «видение»:

Будда приказывает ему взять лежащую рядом с ним
палку. Он повиновался и вскоре обнаружил, что совершает движения, имитирующие
удары мечом. И это было только начало: за время затворничества ему «явилось»
около 330 движений, которые он без труда запомнил. Как-то во сне он увидел, как мастер
фехтования разбивает деревянным мечом стальной. Как сие возможно? «Ответ пришел
в мгновение ока: "сознание-меч" может сокрушить меч из стали!
Сознание безгранично, оно абсолютно свободно и совершенно в своей полноте, оно
является неисчерпаемым источником энергии». Когда сто дней истекли, учитель
Кима подтвердил, что «прорыв сознания» на самом деле был
«пробуждением-через-меч», то есть пробуждением, обретенным в занятиях
фехтованием. Данное положение станет главным методом в основанной им позднее школе.

Вскоре Кима призвали на службу в армию. Как
сохранить обретенное состояние сознания? Только мысленно повторяя все 330
ударов меча, что Ким и делал каждую ночь, отказывая себе во сне. После
окончания службы Ким пытался создать собственную школу в Корее, но безуспешно,
В 1972 году он приехал в США и, переезжая несколько раз из одного места в
другое, наконец основал школу в Брайтоне, штат Массачусетс.

Большинство учеников, занимающихся в школе
«сознания-меча» Кима, работают, и потому упражняются в медитации и технике меча
до и после работы. Лишь некоторые живут в самом центре. В полном соответствии с
духом дзэнской дисциплины тема «опустошения сознания» присутствует и в беседах
учителя Кима, и во время медитации. Разумеется, чего сознание должно быть «пусто»,
так это обычного интеллектуализированного отношения к реальности. В практике
используются самые разнообразные коаны. Например, если ученику подают стакан
воды и спрашивают «что это», ответ «вода» будет неправильным. Правильным же
«ответом» будет выпить воду, ибо это и есть «реальность» — вариант Кима на тему
японской медитационной головоломки «горы есть горы». Однако в другой, похожей,
казалось бы, ситуации, когда учитель Ким и один из его учеников пили пиво,
последний спросил: «Ну и как вы себя чувствуете?» (Перед этим он сказал, что
сам он чувствует себя «хорошо» после того, как выпьет.) И тогда учитель ударил
ученика по лицу и ответил: «Выпив пиво ты теряешь разум!» Мораль: вода и пиво —
вещи разные, а потому «отвечать» на них также следует по-разному.

Конечно, в школе Кима практиковалось «сидение в
медитации» (дзадзэн), но с несколько иными целями. Во время медитации не
«дается» традиционных коанов. Ученик должен мысленно повторять те удары,
которые он в данный момент отрабатывает, и размышлять о них, чтобы они вошли в
бессознательное — подобно тому, как это делал сам мастер Ким в начальный период
«откровения». Ким полагает, что традиционная медитация побуждает (особенно
неокрепших новичков) лишь к «блужданию» сознания, что является одной из главных
трудностей медитации как таковой. Если же ученик будет мысленно воспроизводить
удары меча, то этого блуждания сознания удастся избежать.

Естественно, что основное внимание в школе Кима
уделяется упражнению с мечом (как это показано в книге «Искусство дзэнского
меча»). Следует сразу сказать, что все ученики надевают защитные доспехи. Кроме
того, некоторые удары отрабатываются на неодушевленных «моделях». (Один ученик
рассказывал, что он с ужасом наблюдал за тем, как учитель Ким с завязанными
глазами разрубал на две половинки яблоко, лежавшее на животе ученика, не
причиняя тому ни малейшего вреда.) Периодически в школе устраиваются «экзамены»
для проверки ловкости и навыков учеников. Отметим, что целью искусства меча
школы Кима не является ни победа над противником, ни причинение ему какого бы
то ни было вреда. Здесь, как и в стрельбе из лука, главным считается победа над
самим собой. То, что проверяется во время «экзаменов», «не основывается на
физических навыках, а есть лишь демонстрация "правильной формы" и
хороших манер (традиционная церемониальность), в которых только и проявляется
понимание подлинного духа Сим-гумдо».

Для чего же занимаются в школе Симгумдо самые
разные люди? Пожалуй, лучше всего на этот вопрос ответил один из учеников Кима:

«Мы много слышим о познании
меча. Я пришел в центр Симгумдо отчасти потому, что мне было любопытно
посмотреть, как же оно вписывается в современный образ жизни... Меня
интересовало, какможно применить меч в моей повседневной жизни, как я могу
сделать его "настоящим". И пример Учителя понятен для меня. Самые
обыденные стороны. опыта — такие, как мытье посуды, приготовление пищи, уборка
душевой — он, с присущей ему беспредельной энергией, поляризирует и обращает в
белое и черное, правильное и неправильное, внося тем самым незамутненную
ясность в каждый аспект жизни».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №38  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:12 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ОБЛИК
БУДУЩЕГО


Не может быть никаких сомнений в том, что
искусство меча, связанное с дзэн, и, быть может, даже проникнутое духом дзэн,
будет продолжать жить в Японии. Невозможно предугадать только, какие новые
формы оно примет. Оно вполне может превзойти по популярности все остальные
боевые искусства. Кроме того, как показывает пример Сёриндзи Кэмпо и Симгумдо,
дзэнский дух способен найти свое выражение и в тех боевых искусствах, что
практикуются за пределами Японии. И если можно однозначно утверждать, что у
дзэн-буддизма есть будущее в мире боевых искусств, то так же вероятно, что дзэн
окажется представленным в них в куда менее ярко выраженных формах. Скорее всего
дзэн будет присутствовать в них «имплицитно», порой даже несколько размыто и
расплывчато. В большинстве боевых искусств слово «дзэн» будет означать
традиционную духовную медитационную дисциплину.

Дейл Кирби и Джо Хаймс в своих книгах рисуют две
возможные перспективы дзэн в будущем мире боевых искусств.

В первом томе «Самурайского искусства меча» о
Кирби говорится как о чемпионе США по каратэ и национальным видам оружия, а
обложка «призывает» читателя «добавить к своему боевому мастерству» еще и меч.
Сама же книга посвящена «Богу-отцу, Сыну и Святому Духу и нашей семье Кирби» —
достаточно неопределенное отношение к (дзэнскому?) искусству меча. В книге
утверждается, что сатори (просветление, озарение) было «полезно» для японских
фехтовальщиков; изучающим же искусство фехтования настоятельно рекомендуется
постигать японскую религию и философию.

открыть спойлер
Постигающие сатори-рю
и наставники «должны совершенствовать божественный порядок, чувство
ответственности и быть надежными». Вместе со своей женой Кирби написал книгу
«Сатори: путь к медитации», а также выпустил множество видео- и аудиокассет по
различным боевым искусствам: каратэ, дзё, фехтованию, а также руководства по
медитации с целью «развивать в детях чувство уверенности в себе, творческий дух
и дисциплину».

Но вернемся к «Самурайскому искусству меча»: во
введении даются разнообразные, «полезные» в духовном плане советы, например
«искать во всем, что делаешь, Бога и Космический дух», «каждый день творить,
быть счастливым и говорить о других только хорошее» и прочее. Автор побуждает
читателя «вести дневник и записывать свои сновидения». Кроме того, ученикам
предписывается «вести здоровый образ жизни» (В книге есть небольшой раздел о
«правильной», натуральной пище.) В основном же книга состоит из фотографий, на
которых показаны упражнения с мечом и палкой. Естественно, что во всей этой
смеси боевого искусства, советов о том, как вести здоровый образ жизни,
популярной психологии и весьма отдаленно напоминающей восточную медитационной
практики дзэн просто-напросто исчезает.

В книге Хаймса «Дзэн и боевые искусства»
дзэн-буддизм представлен более определенно и продуманно. Хай-мс —
профессиональный писатель (автор книг и ведущий газетных колонок). Кроме того,
в течение многих лет он изучал восемь видов боевых искусств. Вот что он говорит
о практике боевого искусства:

«Додзё (зал для занятий)
является космосом в миниатюре, в котором мы соприкасаемся с самими собой, со
своими страхами, желаниями, устремлениями и привычками. Он представляет собой
арену замкнутого конфликта с противником, который на самом деле не противник, а
партнер, помогающий нам чуть лучше познать самих себя. Это место, вкотором
мы за короткое время можем узнать очень многое о том, кто мы есть и как мы
живем в этом мире... Если воспользоваться дзэнской терминологией, то додзё
является источником самопробуждения».

Хаймс приводит множество примеров, показывающих,
какую пользу знания, обретенные в додзё, могут принести в повседневной жизни.
Вот, например, что говорил ему один мастер:

«Ты, забыл цель урока... Тебя
окружили. Если ты будешь думать о том, как показать свое мастерство, или о том,
как победить противника, то твое самосознание вмешается... Всякое чувство, что
ты делаешь что-то, должно отсутствовать... Тогда ты постигнешь смысл старой
дзэнской пословицы: "Если что-то ищешь, никогда не найдешь"».

Истина эта применима в первую очередь к спорту и
фехтованию, но в более широком смысле и ко всей жизни в целом.

Повторим: ценность жизни в настоящем (ибо прошлое
ушло безвозвратно) заключается в том, чтобы в каждый момент времени с легкостью
и естественностью отдаваться тому, что ты делаешь, будь то следующее движение в
каратэ или какое-либо самое обыденное занятие. Хаймс говорит об этом постоянно.
Еще один, очень важный урок: когда
«теряешь себя», теряешь самообладание и способность контролировать ситуацию,
какой бы она ни была.

Классическая дзэнская медитация, похоже, не играет
у Хаймса никакой роли в практике боевых искусств. О ценности медитации он
упоминает только однажды, когда цитирует своего учителя по каратэ Ояма, который
говорит, что каратэист, отдавший многие годы практике и медитации, обретает
спокойствие. Его учитель по хапкидо (комбинация дзюдо, каратэ и корейского
кикбоксинга) также практиковал дзэн. Но, похоже, ни один из учителей Хаймса не
требовал от него заниматься медитацией за весь период его ученичества.

В следующем пассаже Хаймс суммаризирует свои
взгляды на дзэн, к которым он пришел за время занятий боевыми искусствами:

«За более чем
двадцатилетний период практики боевых искусств я ни разу не удалялся в дзэнский монастырь и никогда не
бежал от жизни в современном обществе. Но когда я обнаружил, что обрел духовные
цели боевого искусства, моя жизнь качественно изменилась... Я понял, что
просветление означает просто понимание внутренней гармонии повседневной жизни».

Очевидно, что дзэн Хаймса имеет имплицитный
характер. И в сравнении с теми примерами, о которых мы говорили ранее —
культивирование в боевых искусствах мощной жизненной силы, сосредоточенной во
«внутреннем» центре — он является еще более обобщенным. Посредством боевых
искусств Хаймс практикует дзэн, «просветление» в котором означает лишь
постижение внутренней гармонии повседневной жизни. Повседневная жизнь сама по
себе является «просветленной», если жить правильно. Жизнь есть, или может быть,
неким «меди-тационным упражнением», и не нуждается ни в классической дзэнской
медитации, ни в «пробуждающей» технике Симгумдо.

Повторим вопрос, который мы уже задавали: каково
же будущее «ведомых и вдохновляемых» дзэн-буддизмом боевых искусств? Если
отбросить явные примеры, в которых взаимосвязь очевидна, то нам представляется,
что в будущем в сфере боевых искусств и дальше будут возникать либо
разнообразная мешанина наподобие той, что мы находим у Кирби, либо расплывчатые
и неартикулированные формы дзэн, как у Хаймса. И, возможно, тогда дзэнский меч
— «дарующий жизнь меч» романтически воспетого Судзуки воина-самурая — станет
главным «действующим лицом» боевых искусств и будет не орудием убийства, а
инструментом обретения человеком здоровья, счастья и душевной гармонии.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №39  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:13 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ПОСТСКРИПТУМ

Итак, какова же судьба союза воина и дзэн, одно
время столь тесного и осязаемого? Исчез ли он бесследно? Конечно, наиболее
яркие его формы после сокрушительного поражения Японии во второй мировой войне
перестали существовать. Партнерство же дзэн и меча сохранилось только в виде
церемониальных и поединков облаченных в защитные доспехи и шлемы поклонников
боевых искусств. Однако и здесь присутствие дзэн, и так не столь уж
значительное, в большей степени опосредовано.

Дзэнская же медитационная дисциплина ныне
практикуется только в японских монастырях и западных дзэн-ских центрах, причем
те, кто занимаются ею, стремятся достичь исключительно духовных и
психологических результатов. Коан теперь используется лишь для «пробуждения» в
ученике сокрытой природы будды, но никак не для повышения уровня мастерства
воина.

В таком случае, осталось ли в современной японской
культуре хоть что-нибудь от «дзэнской» доблести и вдохновленного дзэн отважного
воина? Внешне, казалось бы, ничего, за исключением только что упоминавшихся
незначительных моментов.

А как же обстоит дело со «скрытым» дзэн-буддизмом
— верой в преобладание интуитивного над рациональным, внутреннего над внешним,
инстинктивного над «западной» этической нормативностью? Ведь за столетия
господства самураев эти качества должны были стать неотъемлемой частью
японского характера и мироощущения. Возможно ли, что какие-то будущие события
вновь дадут им возможность проявиться? Что ж, ответ на этот вопрос даст только
само будущее.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №40  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:14 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВОИН
В ИСТОРИИ ЯПОНИИ.


Народ, который впоследствии стали называть
«японским», впервые появляется в исторических источниках около 400 года нашей
эры. Уже в то время он постепенно обретал те социальные и политические черты,
что, с незначительными изменениями, будут определять его облик на протяжении
последующих столетий. Тогда же народ представлял собой довольно рыхлую общность
се-мейно-клановых объединений, управлявшуюся на основе клановых традиций.
Поначалу народность эта обитала на южном острове Кюсю. Достигнув же некоторой
степени политического единства, она мало-помалу расселилась и на главном
острове Хонсю. Так в юго-западной и центральной Японии возникла новая
национальная единица, известная как «страна Ямато».

ЯМАТО

Единство кланов (впрочем, весьма шаткое) основывалось
на принятии мифа о божественном происхождении и островов, и самих людей. Все
люди — за исключением северных айну, возникли по воле божеств (ками). Считалось, что эта «божественная
сила» присутствует во всех вещах и явлениях естественного мира; а раз люди
произошли от божеств, то вожди кланов, естественно, претендовали на более
тесное родство с последними. Один же из кланов заявлял о своем самом высоком
происхождении — непосредственно от богини солнца Аматэрасу. По преданию,
Аматэрасу приказала своему внуку Дзимму, правившему якобы в шестом веке до нашей эры, покорить
созданные божественным повелением острова архипелага и царствовать там. Так
Дзимму стал первым императором японского правящего дома, который находится на
троне до сих пор. Несмотря на явно мифический образ первого «императора», по
первым мало-мальски исторически достоверным сведениям о союзе кланов страны
Ямато мы можем определенно утверждать, что действительно была некая «первая»
семья, или клан, чье превосходство над остальными оказалось признанным всеми.
Тем не менее, природа и характер этого превосходства не выяснены окончательно и
по сей день. Существенное влияние на японскую историю оказали проходившие
сквозной нитью через столетия попытки выразить данное превосходство в
функциональной форме.

открыть спойлер
В древний период Ямато стоявший над остальными
«императорский» клан окружал себя другими клановыми группами, над которыми он
имел значительную власть. Среди них были знатоки ритуалов и церемоний (которые
поддерживали в народе миф об императоре), оружейники, воины, кузнецы,
крестьяне, рыбаки и так далее. Клан императора должен был исполнять священную
обязанность — совершать с помощью знатоков церемоний регулярные сезонные
ритуалы, чтобы обеспечить земле плодородие, а населению — безопасность и процветание.
Сам император, являвшийся главным действующим лицом наиболее важных ритуалов,
считался, таким образом, главным жрецом клана, ибо от его личного участия
зависело благосостояние всех членов общества. Действительно, мацуригото, слово, которым тогда называли
«управление», буквально означает «(ритуальное) ведение государственных дел».
Ведь правильное исполнение ритуала напрямую определяет будущий успех дела.

Императорская семья владела Тремя Священными
Сокровищами, то есть знаками императорской власти, которые подтверждали ее
право на превосходство и утвержденную Небом власть. Три Священных Сокровища —
это меч, зеркало и драгоценные камни, или печати, как их иногда называют. Как
отмечает Ёнэкура Имасу, самые ранние символические мечи представляли собой короткие
бронзовые кинжалы с широким лезвием, напоминавшие мечи лишь по форме; зеркало было сделано из полированной
«белой меди», а «драгоценности» — бусины цилиндрической либо серповидной формы
— высекались из камня и нанизывались на веревку. Иногда их украшали
гравировкой. На каждом конце серповидных бусин проделывалось отверстие, причем
один конец был, как правило, больше другого. Меч жреца-императора олицетво-рял
собой тот самый, который, согласно созданным в восьмом веке «Кодзики», божество
грома Сусано еще в легендарные времена отняло у чудовища с восемью головами и
восемью хвостами.

Некоторые историки полагают, что в древние времена
глава каждого клана обладал похожими знаками отличия, свидетельствовавшими о
его власти. Но со временем Три Священных Сокровища стали исключительно
императорскими регалиями. Зеркало и меч хранились в самых священных
синтоистских храмах — Исэ и Ацута соответственно, а драгоценные камни — в
императорском дворце.

Сложившаяся система, по которой находившиеся в
формальном подчинении кланы обязаны были отдавать дань уважения и изъявлять
верность главе клана жреца-императора, привела к тому, что на протяжении
большей части японской истории императоры в стране царствовали, но не правили.
Время от времени появлялись некоторые амбициозные монархи, которые воспринимали
идею «императорской власти» слишком буквально и пытались обрести власть
реальную. Это приводило к столкновениям с реальными владыками страны — главами
могущественных кланов. И все-таки, идея о божественном установлении императорского
трона имела лишь символическое, а не политическое значение.

Очевидно, что эта модель государственного
устройства просто-таки гарантировала постоянное соперничество за преобладание
при дворе и борьбу за должности, власть и ранги. А по определению присущая
такой «системе» Политического управления раздробленность еще более усугублялась
географическими факторами. Действительно, главные рисопроизводящие области
находились на Равнинах, а вулканические горные цепи, пересекающие японский архипелаг вдоль и поперек,
разбивали страну на
маленькие долины, окруженные холмами и горами. На землях, напоминающих северную
Шотландию, каждый клан вполне мог иметь (и на самом деле имел) свою «домашнюю
территорию», укреплять ее и защищать до последней капли крови. Таким образом,
не только непостоянство многочисленных кланов, но и естественные условия в
немалой степени способствовали тому, что Япония в течение долгого времени
оставалась раздробленной.

В то же самое время географические и
идеологические особенности страны взлелеяли сокровенную мечту о подлинном
национальном единстве, которую в течение столетий кровавыми, но безуспешными
методами пытались осуществить различные кланы и сильные личности, пока она в
конце концов не была реализована Токугава. На протяжении веков борьбы за власть
между кланами идеал национального единства, воплощенный в мифе о божественной
земле и императоре, ведущем свое происхождение от богов, своей символической
магией в каком-то смысле сплачивал даже враждующие семьи. Его принимали все, и
даже те кланы, которые наиболее активно пытались использовать его ради
собственной выгоды, то есть, по сути, хотели лишить его реального политического
содержания. И кроме того, как бы волею природы (или божеств) Япония ни была
разделена на замкнутые области, относительно небольшая площадь всего архипелага
в целом и его отделенность от обширного азиатского материка придавали идеалу
национального единства окончательную завершенность. Вполне ощутимая вероятность
подобного единства, несомненно, побуждала все новых и новых вождей кланов,
сменявших друг друга на протяжении столетий, тешить себя мыслью о достижении
великой цели и вновь и вновь бросаться в кровавую схватку. В конце концов мечта
о единстве воплотилась в реальность только потому, что оно всегда представлялось
возможным, а императорский символизм подготовил для этого соответствующую
почву.

Так получилось, что две изначально
сосуществовавшие силы — клановая и региональная раздробленность и раз за разом
возобновлявшееся стремление к полному единству — вовлекли японский народ в
беспрестанные внутренние войны и обусловили формирование преимущественно
воинской культуры. Лишь с установлением в 1615 ГОДУ непререкаемой власти клана
Токугава — а фактически это произошло сразу после 1600 года — в Японии воцарился
мир и появились условия для зарождения единой нации. А правление Токугава было
правлением воинов (самураев), чья власть покоилась исключительно уже на их — а
не Священном императорском — мече.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №41  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:14 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
БУДДИЗМ
В ЭПОХУ ХЭЙАН (900-1200)


В 552 году произошло одно из самых важных для
японской культуры событий. Правитель южнокорейского царства, желая улучшить
отношения с Японией перед лицом ожидавшегося нападения Китая, подарил
императорскому двору образы Будды и тексты сутр на китайском языке. Подарок
носил чисто политический характер, да и в последующей японской истории буддизм
часто политизировался. До тринадцатого столетия он так и не вошел в жизнь
широких слоев населения, хотя по всей стране было построено множество храмов и
монастырей. Но на протяжении большей части первых восьми-девяти веков
существования в Японии буддизм и его церемонии рассматривались преимущественно
как «способ» обретения благосостояния и покоя.

Будучи «религией верхов», буддизм фактически
доминировал в культурной жизни двора периода Хэйан. Буддийскими по духу стали и
мышление, и язык, и интеллектуальная жизнь аристократии Киото. Буддийские храмы
получили обширные земельные угодья и не испытывали недостатка ни в монахах, ни
в священнослужителях. Несколько школ, ныне практически исчезнувших, существовали
в Нара. Кроме того, чуть позднее возникли и распространились по всей стране и
две новые школы, которым было уготовано большое будущее. Центр одной из них,
Тэндай («Небесная Опора»), получившей свое название по имени священной горы в
Китае, находился в храме Энрякудзи на горе Хиэй, возвышающейся над Киото.
Учение школы Тэндай было достаточно эклектичным: в нем нашлось место и
поклонению будде Амитабхе, характерному
для школы Дзёдо (Чистой Земли), и дзэн-ской практике медитации. Еще одно
направление — школа Сингон. Она также являлась китайским вариантом буддизма.
Центром ее стал храм Коя-сан, в сорока милях от Киото.

открыть спойлер
Что же представляли из себя эти центры на самом
деле? Они являлись не только религиозными институтами с огромной бюрократией и
множеством послушников, с раскинутой по всей стране сетью «подчиненных» храмов,
но и мощными военными учреждениями. Буддизм призывает к состраданию и
непричинению вреда всем живым существам, но в Японии «правда жизни» оказалась
сильнее. Крупные монастыри и храмы (и особенно Энрякудзи) содержали свои
собственные армии воинов-монахов (со-хэи)
для управления огромными поместьями и защиты от жадных и завистливых соседей.
Многие из этих воинов-монахов отличались несравненной храбростью и мужеством.
Сансом пишет: «На протяжении всего одиннадцатого столетия данная тенденция
набирала силу, и приблизительно к 1100 году все большие монастыри школы Тэндай
и некоторые синтоистские святилища... имели постоянные армии».

Сами воины-монахи, в свою очередь, тоже были
отнюдь не прочь побряцать оружием. В «Хэйкэ моногатари», написанной в начале
тринадцатого века, мы читаем: «Даже по самому пустячному поводу монахи южной
столицы (Нара) появлялись, неся на плечах священные деревья святилища Касуга, а
монахи горы Хиэй (Энрякудзи) спускались вниз с великим символом святилища
Хёси». Действительно, в течение нескольких столетий храм Энрякудзи активно
вмешивался в политику и жизнь двора. Таким образом, еще задолго до появления и
распространения «самурайского» дзэн-буддизма буддизм «воинствующий» стал фактом
японской истории.

В приведенной выше цитате есть один любопытный
момент. Почему буддийские монахи несут на плечах «священные символы» синто?
Дело в том, что «священные символы» — это «сосуды силы» божества-покровителя
горы Хиэй. Коми обычно переводят
как «божество», но слово
также означает и «сила», «мощь», которая, подобно йатическому электрическому
заряду, якобы повсюду доисутствует на Священных Японских островах, ибо именно
сюда богиня солнца Аматэрасу послала царствовать своего божественного внука
(легендарного первого императора Дзимму, предка всех последующих императоров).
Великая сила ками таится в природных феноменах И определенных местах, в
бесчисленных миллионах бо-ясеств и духов и в неординарных людях. В тысячах
святилищ по всей Японии почитались эти «индивидуальные» и «местные» ками.

На каких же условиях заключили соглашение
национальный синтоизм и пришедший из-за рубежа буддизм? Буддизм и синтоизм
никогда не достигали полной гармонии и всегда сосуществовали в состоянии культурного
напряжения. Буддизм занял лидирующее положение уже после первого вооруженного
противостояния, когда в шестом веке клан Сога решил принять новое вероучение и
в битве одолел кланы, выступавшие за сохранение приверженности синтоизму. Но
вековое доминирование буддизма стало следствием не только той первоначальной
победы силой. Он одержал, в конце концов, победу по двум причинам: благодаря
своему богатому духовному содержанию и благодаря традиционной японской
склонности к компромиссу.

Синтоизм в сравнении с буддизмом выглядел гораздо
более блекло. Конечно, он представлял собой весьма значительную унифицирующую
силу в японской культуре, но лишь на одном уровне — на уровне традиции предков.
Но синтоизм практически не имел никакого организационного единства, за
исключением единого для всех почитания императора как божественного
жреца-правителя, веры в Аматэрасу и некоторой схожести многочисленных местных
ритуалов. Синтоистские ритуалы совершались в разбросанных по всей стране
святилищах, в которых поклонялись местным божествам (ками). (Их огромное
множество всегда давало возможность выбрать свое, на-чболее «близкое»
божество.) Аматэрасу признавалась всеми прародительницей «родного» императора.
В ее честь построили
святилище в Исэ — главный храм. Еще существовала литература «Кодзики» и
«Нихонги», полная мифических и малоисторических описаний божеств, древних
правителей и возникновения самого японского народа. И всё...

Буддизм же, в отличие от синтоизма, имел долгую и
блистательную духовную историю, священные тексты, обширные комментарии,
философские школы. Кроме того. буддизм обладал богатым опытом успешного
создания религиозной организации в нескольких странах. Но что. пожалуй, самое
важное — так это его практически неограниченное умение приспосабливаться к новой
обстановке; буддизм смог успешно проникнуть в различные культуры и мирными
способами изменить их. Неудивительно, ведь в его распоряжении было так много
разных упая (умений).

Например, буддизм всегда очень тонко соединял
порой противоположные национальные традиции, идеи и практики. Так, в Индии
индуистские божества превратились в верных сподвижников и покровителей Будды.
Общий рисунок выглядел так: божества оказывают помощь в достижении благ нашего,
посюстороннего мира (здоровье, богатство, успех, безопасность), а окончательное
(нирва-ническое) освобождение находится исключительно в ведении Будды. То же
произошло и с японскими ками. Их следовало почитать, молиться им о даровании
покоя, победы в битве, процветания и прочее. Хатиман, синтоистское божество войны,
стал бодхисаттвой, одним из тех достигших состояния будды, которым предписано
своей мудростью и состраданием вести остальных людей к освобождению. Ками
считались защитниками Будды, их маленькие святилища сооружались в больших
храмах, построенных в его честь. Один из императоров провозгласил себя «рабом»
Будды и поставил огромную статую, а какой-то пророк заявил о тождественности
Аматэрасу и будды Вайрочаны.

Таким образом, внешне буддизм одержал полную
победу над синтоизмом. Однако не все обстояло так просто. В интеллектуальном и
институциональном плане буддизм действительно доминировал в Японии на протяжении тысячелетия.
Но в бесчисленных деревенских храмах и святилищах, как и столетиями прежде,
исполняли синтоистские обряды. Это продолжалось и после того, как в тринадцатом
столетии, в период Камакура (первый сё-гунат), «новый» буддизм школ Чистой
Земли, Нитирэна и дзэн стал религией множества простых людей. Пожалуй, можно
сказать, что буддизм завоевал умы японцев, но не
их сердца. На уровне рациональном они, быть может, и стали буддистами, но на
уровне эмоциональном (внутреннем) остались синтоистами.

Впрочем, столь явный религиозный и
интеллектуальный контраст и кажущаяся непоследовательность отнюдь не угнетали
большинство японцев. Ведь в японской культуре «идеологические» лев и ягненок
вполне могут мирно ужиться и даже превратиться в некий гибрид. Что же касается
дзэн, то он смог проникнуть и в японское «сердце». Апеллируя к внутреннему,
подсознательному, инстинктивному, дзэн следует скорее даосско-синтоистским
корням японской культуры, чем интеллектуальной буддийской традиции. Для
самураев внутреннее чувство имело значение гораздо большее, чем идеи. Вот
почему они сочли дзэн соответствующим своему духу.

Говоря об истории японского буддизма, в том числе
и о «буддизации» некоторых синтоистских институтов и идей, следует упомянуть
вот еще что. Буддизм, несмотря на всю свою терпимость, гармоничность и
способность к адаптации, время от времени вызывал-таки подъем гнева со стороны
синтоизма, что, в частности, имело место в первые годы после реставрации Мэйдзи
в 1868 году. Тогда многие «буддизированные» синтоистские святилища были
«синтоизированы» вновь, а сам буддизм несколько лет, по сути, находился вне
закона. Однако вскоре равновесие, столь характерное для японской культуры,
опять взяло верх. Синтоизм, в свою очередь, тоже в какой-то степени выиграл от
тысячелетнего господства буддизма. Во всяком вЛучае, он научился лучше выражать
и формулировать 'ввои достаточно расплывчатые доктрины и сумел стать ?1^анающей
себя религиозной традицией.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №42  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:15 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
НАЧАЛО
ЭПОХИ САМУРАЕВ


Хэйанская эра, отмеченная относительным
спокойствием и высоким уровнем буддийской культуры, длилась около трех столетий
(900-1200). Конец ей положил приход к власти военных кланов, которые в течение
последующих четырехсот лет поочередно оспаривали власть друг у друга, пока в
1600 году, с установлением режима Току-гава, в Японии не воцарились на
последующие 250 лет мир, спокойствие и единство. Поэтому неудивительно, что
влияние воина на жизнь страны, на ее культуру и ценности оказалось столь
значительным, тем более, что в период Токугава страна была практически
изолирована от иностранного влияния.

Крушение эпохи Хэйан ускорила борьба между кланами
Хэйкэ (Тайра) и Гэндзи (Минамото). Оба они соперничали за власть и влияние при
дворе Киото. Хэйкэ одержали верх и выдали дочерей из своего клана замуж за
членов императорской семьи. Практически все лидеры клана Гэндзи были казнены.
Спастись от мечей Хэйкэ смогли только двое мальчиков, бежавших на северо-восток.
Однако, если у клана остается наследник, это означает, что вассалы сохранят
свою верность. Двое малолетних Гэндзи, Ёритомо и Ёсицунэ, остались в живых, и
данное обстоятельство оказалось впоследствии решающим.

Когда старший из них, Ёритомо, повзрослел, он сумел
собрать вокруг себя родственников Гэндзи, преданных вассалов и кланы «грубых
варваров» северо-восточных провинций, всегда державшихся обособленно от
изнеженной аристократии Киото и ненавидевших ее. Они были готовы присоединиться
к Ёритомо для того, чтобы покончить с ней, а заодно и с диктатурой Хэйкэ. Так
началась борьба на уничтожение, которая вылилась в конечном счете в войну
Гэнпэй (Гэндзи—Хэйкэ). Хэйкэ потерпели в ней сокрушительное поражение и были
уничтожены как клан, а в 1192 году император провозгласил Ёритомо сёгуном,
«полководцем, подавляющим варваров».

открыть спойлер
Прежде чем перейти к описанию взимотношений
императора и сёгуна, необходимо внести одну историческую поправку. Длительное
противостояние Гэндзи и Хэйкэ не было лишь борьбой между двумя могущественными
и стремившимися к власти кланами. Вот что говорит Сан-сом:

«Весьма удобно описывать события
тех лет, что последовали за неудавшимся мятежом Хогэн в 1156 году, в свете
конфликта между двумя великими домами. Однако не следует полагать, что они только
этим и исчерпывались. В течение второй половины, двенадцатого столетия власть
постепенно переходила от двора и знати к народившемуся классу землевладельцев,
которые жили в провинции и стремились к захвату новых владений и установлению
контроля над армией. Два клана находились по разные стороны баррикад, как того
и требовал устав преданности господину, но по сути интересы их были
одинаковыми, сумей они договориться и поделить предполагаемые дивиденды».

Победа клана Гэндзи (Минамото) и его сторонников
просто окончательно узаконила процесс, который шел уже в течение многих лет:
центральное правительство постепенно теряло контроль над страной. Чтобы
стимулировать экспансию на север и восток, сопровождавшуюся вытеснением айну, и
увеличить производство зерна, власти обещали завоевателям освобождение
колонизованных земель от налогов. Да и на уже давно обжитых землях они также
шли на уступки. Тем временем кланы землевладельцев, удаленные от столицы, все
меньше горели желанием платить правительству Киото налоги на содержание живущих
в праздности ленивых аристократов, даже если некоторые из них и приходились им
кровными родственниками. Кроме того, центральные власти уже не имели достаточно
войск, чтобы поддерживать порядок в провинциях и собирать там налоги. Они все
больше зависели от воинов местных кланов. Так продолжалось в течение двух
столетий или около того: контроль за армией и местными ресурсами утекал из рук
правительства в провинцию. Триумф клана Гэндзи и его союзников лишь подтвердил данное
положение вещей и ускорил процесс перехода власти.

Признание этой военно-политической ситуации нашло
отражение в новой форме государственного устройства _ император назначил
Ёритомо сёгуном. С данным назначением начался этап удивительных взаимоотношений
между троном и сёгунатом, которые оставались одной из основных черт
политической системы страны на протяжении почти семи столетий.

Когда одна сторона набиралась могущества и
влияния, другая временно отступала, хотя в целом доминировал всегда сёгунат, за
исключением немногочисленных и спорадических попыток отдельных императоров
вернуть себе политическую власть. Случались за долгие века этого странного
спектакля и такие периоды, когда и император, и сёгун бессильной хваткой
цеплялись друг за друга, а реально страной управляли регенты какого-нибудь
военного клана, что еще больше запутывало политическую обстановку.

И все-таки каждый участник представления нуждался
в другом. Как мы помним, символической силой, связывавшей японские кланы в
единую нацию, был миф о том, что японцы — народ божественного происхождения, а
управляет ими уполномоченный на то богами император. Крушение мифа об
императорском царствовании поставило бы под угрозу надежду на окончательное
политическое объединение страны и подвергло бы сомнению легитимность веками
освященных институтов власти. Поэтому сёгуны искали императорского
благословения на пост «полководца» для того, чтобы подтвердить обоснованность
своих претензий на поддержание хотя бы видимости порядка, а бесправные в
политическом отношении императоры вынуждены были волей-неволей даровать
подобные благословения.

Взаимоотношения императора и сёгуна имели и еще
одну отличительную черту — поначалу сёгунское управление осуществлялось из
удаленного от двора региона. Ёритомо сделал своей ставкой Камакура, что в
нескольких днях пути на северо-восток от Киото. Отсюда он мог контролировать
ситуацию в столице и стране, не утруж-§ря себя придворными интригами и
необходимостью приудерживаться дворцового этикета и моды. В конце концов,
Простые манеры и одежда воина были до сих пор главной составляющей его образа
жизни. Почему он должен отказываться от них? Он и его помощники чувствовали
себя уютнее в Камакура. А новый порядок однозначно свидетельствовал: помпезная
и пышная жизнь является уделом двора, а реальная власть находится в Камакура, в
руках сёгуна. После смерти Ёритомо номинально управляли его ротомки, но власть
уже от его неумелых сыновей перешла К регентам Ходзё. Последние, тем не менее,
продолжали придерживаться политики отстраненности от двора. Лишь в 1336 году
(спустя 140 лет после назначения Ёритомо сёгуном) наследовавший Минамото
сёгунат Асикага перенес свою ставку в Киото. Но и там сёгуны продолжали играть
ведущую роль.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №43  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:16 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ЯПОНСКИЙ
ВОИН


Каким же было новое сословие воинов, которое
пришло к власти и удерживало ее в течение почти семи столетий? Классически их
называли словом буси — японское
про-Изношение китайского иероглифа, обозначающего человека меча и учености.
Точно так же именовалось воинское Сословие в целом и в последующем, но со
временем в обиход вошло понятие самурай —
«человек, находящийся на военной службе», «профессиональный воин».

Первый полный портрет воина раннего (Гэндзи—Хэйкэ)
периода рисует нам «Хэйкэ моногатари», повествующая о борьбе за власть кланов
Минамото и Тайра. «Повесть о Хэйкэ» была написана всего поколение спустя после
окончания войны и победы Ёритомо. Она представляет собой романтическое описание
боевых подвигов воинов "Той далекой эпохи, полной крови и славы, побед и
поражений, жестокости и человеческого сострадания. «Хэйкэ Моногатари» удалось
поистине обожествить воина и со-ОДать тот прекрасный идеал, к которому всеми
силами <яфемились самураи следующих поколений. Особую лю-"вовь и сочувствие вызывает Ёсицунэ,
младший брат первого сёгуна Ёритомо, человек несчастной судьбы. Вот как ярко
описывается в сочинении совсем еще юный всадник-самурай:

«Асикага-но Тадацуна посыл
оранжевый плащ из парчи с решетчатым узором, а поверх него — боевые доспехи,
стянутые красными кожаными ремнями. Из его шлема торчали два длинных рога
буйвола, а тесемки были крепко-накрепко завязаны под подбородком. На поясе,
обтягивающем талию, висел усыпанный золотом меч, а в колчане за спиной лежали
стрелы с белым и черным оперением. Лук его был несколько раз обмотан листьями
ротанга и покрыт лаком. Он ехал на гнедой лошади, и седло его сверкало золотом.
Кроме того, на седле был родовой герб: сова на ветке дуба.

открыть спойлер
Нещадно погоняя лошадь, он
привстал на стременах и закричал громоподобным голосом: "Эй, пусть те, кто
далеко, послушают меня, а те, кто рядом, пусть посмотрят на меня! Я —
семнадцатилетний Мататаро Тадацуна, сын Асикага-но Таро Тосицуна, который
является потомком в десятом поколении Тавара-но Тота Хидэсато, воина,
давным-давно заслужившего великую славу и почести в борьбе с врагами
императора. Человек, не имеющий титулов и рангов, как я, рискует навлечь на
себя гнев богов, целясь из лука в принца из правящего дома. Однако пусть
божество лука и рассудит, кто из нас прав. Быть может, оно выступит на стороне
Хэйкэ! Я стою здесь и готов встретиться с любым из воинов нюдо третьего ранга
Ёримаса. Кто хочет сразиться со мной? Выходите и сражайтесь!" Бросив
вызов, Тадацуна, размахивая мечом, ворвался в ворота храма Бёдо-ин. Увидев
дерзкий поступок Тадацуна, Томо-мори, начальник стражи Левых Императорских
ворот и командующий армией Хэйкэ, закричал: "Переходите через реку!
Переходите через реку!"»

Конечно, воины-рыцари, закованные в великолепные
доспехи и скачущие на хорошо тренированных лошадях, принадлежали к
аристократии. Ведь только самые могущественные и богатые кланы могли
обеспечивать и молодых (как правило, шедших в бой уже в пятнадцать лет), и старых воинов
первоклассным оружием. (Впрочем, Ц^Яркие доспехи имели и несомненный
недостаток: носивший их человек в первую очередь становился мишенью для
вражеских лучников.) Боевой конь самурая заслуживает отдельного описания:

«Лошадь настолько гармонировала
со всадником, что, казалось, инстинктивно двигалась абсолютно синхронно с ним.
Например, перед решающим броском она чуть отступала назад, приседая на задние ноги,
чтобы потом привстать и дать всаднику преимущество удара сверху, или же
бросалась в битву словно одержимый дикий зверь... Лошадей также специально
обучали форсировать водные преграды — реки, озера и потоки — которыми так
изобилует Япония» (Ратти и Уэстбрук).

Конница являлась главной ударной силой армий
Гэндзи и Хэйкэ. Она всегда начинала фронтальную атаку. Противник же, в свою
очередь, старался отразить нападение с помощью своей конницы. Когда армия
отступала, именно всадники составляли арьергард и старались уберечь основные
силы от наседавшей конницы врага. Минамото-но Ёсицунэ совершил все свои
отчаянные вылазки в ходе войны Гэнпэй — подобные знаменитой атаке с горного
склона в незащищенный тыл войск Тайра, укрывшихся в крепости — с отрядом
всадников. В данном случае воины Ёсицунэ прошли оленьими тропами через горы и
обрушились сверху на злополучных Тайра. Иногда копыта лошадей заматывали, чтобы
избежать малейшего шума.

Отметим, что абсолютно все воины (всадники,
лучники, пехотинцы и даже стрелки уже в шестнадцатом столетии) в обязательном
порядке носили одно оружие — меч. Конечно, меч всадника по своим боевым
достоинствам и качеству намного превосходил меч лучника или, скажем, пехотинца.
Но в любом случае, только меч делал воина воином. Меч являлся его главным
оружием, символом его Мужского начала и хранителем рыцарской чести. Самурай Не
мог быть без меча, в каком бы «роде войск» он ни служил.

' Но что мы можем сказать о человеке, закованном в
доспехи и орудующем мечом?

Воин, предстающий перед нами в самых разных
описаниях, в некоторых отношениях вполне похож на любого представителя этой
суровой профессии в других странах мира. Так, он любит хорошее оружие и находит
удовольствие в мастерском владении им. Выше всего он ценит мужество и
преданность своим товарищам по оружию.

И тем не менее, в характере его просматриваются
специфически японские черты. Японский воин, по крайней мере, тот, которого мы
видим на страницах написанной в начале тринадцатого века «Хэйкэ моногатари»,
кажется просто-таки ненасытно жаждущим славы. Что, впрочем, не покажется таким
уж удивительным, если принять во внимание существовавшие в то время весьма
привлекательные стимулы, побуждавшие стремиться к ней: так, воин, захвативший в
бою голову врага, особенно знатного, получал публичную благодарность и награду.
(По синтоистскому обычаю, воины протыкали кинжалами пучки волос на головах
поверженных врагов и несли их так, дабы избежать оскверняющего соприкосновения
с мертвым телом.) Но, пожалуй, еще более важным было то, что воин, проявивший в
сражении отвагу и храбрость, покрывал великой славой не только себя, но и свою
семью и свой клан. Многие молодые воины предпочитали славную смерть в битве
долгой жизни труса, лишенной всякого смысла. В мирную эпоху Токугава
(1600-1867) одной из главных проблем для самураев явился вынужденный отказ от
веками утвержденных ценностей в пользу монотонного исполнения секретарских и
управленческих обязанностей. Честь превыше всего — это доказали многие японские
солдаты в годы второй мировой войны.

Главным достоинством японского воина была
верность. Понятие верности в первую очередь соотносилось с главой клана. В
преданности клану можно выделить три уровня:

воин был ревностно предан своей семье, семья —
главе клана, а глава клана вместе с остальными вассалами — господину (даймё). Преданная служба последнему порой
продолжалась в течение многих поколений. Более никаких обязательств воин не
имел. Если в ходе войны господин менял предпочтения и сегодняшние союзники
назавтра становились врагами, самурай без колебаний сражался с ними и убивал
их.

Интересным представляется и то, как воины раннего
периода (Камакура) смотрели на самих себя. Самурай (буси) сёгуната Камакура,
созданного Ёритомо, гордился своими воинскими качествами и презрительно
относился к самодовольным «воинам» из придворных кругов, преуспевшим более в
стихосложении, чем в битве. Его отнюдь не беспокоило то, что его считают
некультурным и грубым.

«Буси (воин, самурай) был по
преимуществу выходцем из провинциальной аристократии, посвятившим себя делу
оружия... Его в первую очередь занимали вопросы, земли и меча... Поэтому буси,
в противоположность благовоспитанным кугэ (землевладельцы, жившие при дворе),
прежде всего ценил такие качества, как умение управлять лошадью, стрелять из
лука, сражаться на мечах и вести за собой людей. Он превозносил преданность,
честь, бесстрашие и скромность. Причем скромность признавалась, пожалуй, самым
главным достоинством, и не только потому, что буси жил на не столь уж обильные
дары земли, но потому, что роскошь неотвратимо приводила к слабости и немощи.
Вот почему он считал блага жизни при дворе бесполезными... Ведь от него
требовались жесткость, прямота и, прежде всего, действие... Буси жил суровой и
дисциплинированной жизнью, полностью подчиняя себя приказам и воле вышестоящих»
(Холл).


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №44  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:17 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ФЕОДАЛЬНАЯ
ЯПОНИЯ


Власть местных военных кланов в различных
провинциях продолжала расти и после образования центрального правительства при
сёгунате Камакура (точнее, при регентах Ходзё). Сыновья Ёритомо не унаследовали
лидерских качеств отца, и страной за фасадом семьи Минамото фактически правил
клан Ходзё. Сложившийся в Японии новый политический порядок можно
охарактеризовать так: главы провинциальных военных кланов соглашались скорее на
ведущую роль семьи Ходзё, чем своих находившихся в Киото «родственников». В
течение первых ста лет эта система работала безотказно.

Но и она начала давать сбои. Свои амбиции имели не
только Ходзё, но и другие кланы. Был один временный период «национального
единства», когда все кланы временно отбросили свои претензии на власть, чтобы
отразить нашествие монголов в 1274 и 1281 годах. Но он продлился недолго.
Вскоре влияние Ходзё сошло на нет. В 1333 году к власти пришел клан Асикага,
который перенес в 1336 году свою ставку в Киото, поближе к императорам —
«младшим подопечным». Но даже в Киото, рядом с императорским двором, сёгуны
утруждали себя лишь самыми малыми рамками приличия. Они правили от имени
императора, издаваемые ими декреты именовались «высочайшими повелениями», и в
целом они изображали смиренных и преданных слуг. Но ни для кого не было
секретом, кто на самом деле дергает за ниточки власти. Спектакль будет
продолжаться еще более пятисот лет, но, как мы уже отмечали, политические
реалии были таковы, что каждая сторона в этом церемониально-изысканном
представлении нуждалась в другой.

открыть спойлер
Сёгунат Асикага сталкивался с теми же проблемами
контроля за страной и противодействия со стороны местных элит, что и
предшествовавшие режимы. В течение шестидесяти лет (1332-1392) в стране было
два «императорских» двора: «северный», находившийся в Киото, и «южный», в горах
к югу от столицы. В следующем столетии клан Асикага в значительной степени
утратил позиции и борьба за власть достигла своего апогея в кровавой и жестокой
войне Онин (1467-1477). Официально режим Асикага просуществовал до 1573 года,
но его власть нередко оказывалась чисто номинальной. И до войны Онин, и после
нее происходили многочисленные локальные столкновения за контроль над теми или
другими частями страны. Однако необходимо сказать, что в этот долгий
«переходный» период страна все-таки избежала и крупномасштабной гражданской
войны, и общенационального хаоса. Шли позитивные перемены в экономике, торговле
и ремесленном производстве. Возникло новое торговое сословие, в стране вошли в
оборот деньги китайской чеканки. Улучшения коснулись и методов ведения
сельского хозяйства, так что в целом страна процветала.

В это же время менялась и модель политического
управления. Говоря коротко, то был период становления зрелой феодальной системы
в Японии. После утраты регентами Ходзё влияния рельная власть стала быстро
переходить в руки «великих» местных землевладельцев. Именно тогда и появился
термин «даймё». «Даймё» (буквально, «великое», «славное имя»), называли
господина клана, владевшего землями, которые давали не менее 10000 коку риса в
год (коку — 4,96 бушелей). Местные даймё были очень амбициозны и всеми возможными
способами старались расширить свои владения: обещая поддержку и покровительство
более слабым соседям, заключая браки и союзы или вообще захватывая территории
соперников. Эти даймё, а не слабое и недееспособное центральное правительство,
и являлись главной политической и военной силой той поры. Посещавшие страну
европейцы часто называли их «королями» или «принцами». Само собой разумеется,
что в этот период главным аргументом разрешения всех вопросов была военная
мощь.

При господстве даймё изменилась
социально-политическая ситуация во всей стране. Феодальные владыки строили
огромные замки, окружали их крепостными рвами, валами и прочими оборонительными
укреплениями, вынесенными далеко за пределы стен, которые позволяли уберечься
не только от стрел, но и от появившихся в шестнадцатом столетии мушкетов и
первых пушек. Вокруг замков вырастали города, в которых жили вассалы
(воины-самураи) и их семьи, а также ремесленники и торговцы, снабжавшие замок
оружием и всем необходимым. Соседние сельские районы приносили двоякую пользу:
во-первых, поставляли продовольствие, а во-вторых, во время войны отдавали на
подмогу самураям рекрутов. Интересно, что в тот период многие зажиточные
крестьяне становились членами низшего воинского сословия, и наоборот.

Именно на данном этапе японской истории —
владычества феодалов-даймё — начало формироваться сословие профессиональных
воинов (самураев). Эти воины «нового типа» всегда находились при оружии и в
любой момент дня и ночи были готовы откликнуться на призыв к наступлению или
обороне. Пехотинцы-копьеносцы стали главной боевой силой армии, всадники же превратились в
командиров. Сословие самураев и придет к власти в Японии в 1600 году.

Как же изменился облик воина за столетия
становления правящей военной касты? Был ли он по-прежнему жаждущим славы
воителем времен «Хэйкэ моногатари»? Или он был грубым, суровым, честным и
нецивилизованным «восточным варваром» эпохи регентства Ходзё? Ведь сёгунат
прервал «добровольную» изоляцию, перебравшись в 1336 году в Киото, поближе к
императорскому двору и высокой культуре, и находился там уже несколько
поколений. Многие сёгуны Асикага покровительствовали дзэнской культуре.
Соприкосновение с «цивилизованной жизнью» неизбежно вело к смягчению твердых и
незыблемых самурайских заповедей. Самураи поняли, что грамотность имеет, по
крайней мере, несомненную практическую пользу, а «культурность», если не
истолковывать ее превратно, вовсе не обязательно ведет к утрате воинского духа.

Тем не менее, изначальный идеал не оказался
забытым. Сокровенное воинское начало осталось в основе своей неприкосновенным.
Самурай мог сочинять стихи, но, умирая, он следовал примеру героев «Хэйкэ
моногатари». Он мог принимать участие в чайной церемонии, а затем, взяв в руки
меч, с невозмутимостью вступить в смертельную схватку. Поистине, в его
непреклонном полагании цели и несокрушимом мужестве было что-то от меча,
который он всегда носил с собой. А когда в семнадцатом столетии он «вступил в
свое царство» и начал править как аристократ-землевладелец, он сделал собственные
самурайские ценности частью национального культа.

Стоит кратко сказать и еще об одном аспекте образа
самурая, приобретшем особую значимость в более чем 250-летний период Токугава,
когда самурайские иделы были скорректированы «пленом власти»:

«В это время, когда буси все
более и более прибирали к рукам нити управления государством, они начали
мифологизировать свою роль как единственных способных на что-то лидеров
японского общества... В тринадцатом столетии подобные настроения еще не нашли
окончательного выражения, но уже тогда они находились на стадии формирования. И
только в семнадцатом веке идеализированный культ буси — бусидо — достиг пика
своего развития. Конфуцианские же принципы обеспечили его процветанию этическое
обоснование» (Холл).


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №45  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:18 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ГОСУДАРСТВО
САМУРАЕВ


Мечта многих могущественных даймё прошлого,
наконец, стала реальностью. Древний идеал кланов, которые все до единого
признавали духовного правителя (императора), и всей достаточно небольшой по
территории страны, желавшей единого управления, вот-вот должен был
осуществиться. Один из даймё, Токугава Иэясу, хозяин обширных земель в
восточных областях (Эдо (Токио)), в 1600 году, в решающем сражении против своих
противников преимущественно из западных провинций при Сэкигахара одержал полную
победу. Объединение Японии свершилось.

Впрочем, для этого потребовались усилия не одного
человека. Ода Нобунага (1534-1582), владелец небольших земель в центральной
Японии, за двадцать пять лет интриг, смены союзников, тяжелых походов и
беспощадных завоеваний сумел пробиться в число самых влиятельных людей Японии.
В число его «завоеваний» попали и крупные религиозные институты, среди них и
храм Энрякудзи школы Тэндай, бывший в течение столетий источником постоянной
головной боли для центральных властей Киото. В 1571 году Нобунага истребил
тысячи обитателей горы Хиэй (монахов, монахов-воинов, женщин и детей) и сжег
Энрякудзи до основания. Уничтожением пригрозили и крепости-монастырю Коя-сан
школы Сингон. А в 1580 году в центральной Японии с помощью Токугава Иэясу была
разгромлена и выбита из Осака воинственная секта школы Чистой Земли Икко.

открыть спойлер
В 1582 году Нобунага, окруженный войсками одного
из своих полководцев, которые подожгли его резиденцию, покончил с собой. Дело
его продолжил Тоётоми Хидэёси (1536-1598), служивший сперва простым пехотинцем,
а потом
произведенный Нобунага в командующие. Хидэёси почти завершил выполнение задачи,
которой посвятил себя его покровитель. Именно как вассал Хидэёси Иэясу получил
земли в Эдо, на востоке Японии и вдалеке от Киото. Но в 1598 году Хидэёси умер,
оставив после себя малолетнего сына. Поклявшиеся в верности наследнику опекуны,
в их числе и Иэясу, вскоре раскололись на два лагеря — западный и восточный, и
борьба разгорелась с новой силой. Апогеем ее явилась битва при Сэкигахара. Потерпев
поражение, остатки противников Иэясу, поддерживавших сына Хидэёси, вновь
объединились и укрепились в замке Осака. Но Иэясу, в 1603 году названный
императором сёгуном, в 1615 году взял штурмом и эту последнюю твердыню. Так
многовековая мечта всей нации осуществилась окончательно — Япония была теперь
единой!

Более не осталось никаких сомнений, кто является
господствующим классом в стране — у руля стояло самурайское сословие с кланом
Токугава и его ближайшими сподвижниками во главе. Их власть продлится до 1867
года, и в течение всего этого времени Япония будет закрыта для остального мира.
На вершине пирамиды находились члены клана Токугава. Земельные владения только
сёгуна возросли до 6 800 000 коку — почти четверть всех обрабатывавшихся в
Японии площадей! На ключевые посты в конфискованных у врагов поместьях были
расставлены вчерашние союзники, полностью зависимые от властей. Даймё могли
произвольно переводить с одних земель на другие. Кроме того, каждый даймё
должен был шесть месяцев в году или год через год проводить со своей семьей и
за свой счет в Эдо (Токио), столице сёгуната. Когда же даймё жил в своих
владениях, семья его оставалась в заложниках в Эдо. Новые замки разрешалось
строить только с разрешения сёгуната. В любой момент можно было ожидать новых
налогов н «особые проекты». Такими способами обеспечивалась «верность»
подданных сёгуна.

В 1616 году Токугава Иэясу умер, но начатая им
политика была продолжена. Кроме того, то религиозное почитание, которое прежде
оказывалось императору и двору Киото, постепенно переместилось на усыпальницу
Иэясу в Никко, что в нескольких милях к северу от
Эдо. Для этого воспользовались хитроумным предлогом: Иэясу получил посмертный
титул гонгэн (буддийское
божество), а потому на месте его погребения надлежало проводить регулярные
государственные церемонии, на которые даже император обязан был посылать своих
официальных представителей.

Но самым важным нововведением режима Токугава
явилась полная «профессионализация» самурайского сословия, когда на ключевых
постах всех уровней власти стояли представители только данного сословия, и
создание статичной классовой системы. Подобные «мероприятия» проводил еще
Хидэёси. Он «прикрепил» крестьян к их участкам земли и запретил им носить мечи.
Более им не суждено было служить рекрутами во времена войн и идти в атаку с
мечом в одной руке и мотыгой в другой. Теперь им предписывалось отдавать свои
силы и энергию выращиванию риса и обеспечению страны продовольствием.
Заботиться об охранении закона и служить в войсках должны были самураи, за что
господин-даймё платил им фиксированное содержание рисом.

Общество при режиме Токугава было строго разделено
на четыре сословия. Первое сословие — самураи (тридцать одна ступень), второе —
крестьяне; затем шли стоявшие уже на порядок ниже ремесленники, и, наконец,
торговцы, находившиеся на низшей ступени социальной лестницы, ибо присущая им
«жадность до денег» и алчность презиралась во все больше и больше
конфуцио-низировавшемся обществе периода Токугава. Вот что пишет об этой
социальной модели Холл:

«Идеальный экономический уклад,
который хотели создать власти сёгуната, по сути, имел два источника: опыт
управления даймё шестнадцатого столетия и классические конфуцианские диктумы,
ставшие особенно популярными в столетии семнадцатом. Такой экономический уклад
утверждал преимущественно аграрный тип экономики, при котором самураи управляли,
крестьяне — производили, а торговцы заботились о распределении».

Согласно учению конфуцианства, именно данный
порядок соответствует Воле Неба.

А что же самураи, правители этого идеального
государства? Их преимущественное положение было установлено законом, то есть
указом Токугава. Только самураи сохраняли привилегию носить в общественных
местах два меча — длинный и короткий — и иметь фамилию. Даже самурай тридцать
первого ранга считался стоящим над самым образованным и богатым простолюдином
(тёнином). Простолюдин же, который осмелился не почтить самурая должным
образом, мог быть сразу же без вопросов убит на месте.

Как бы ни был хорош столь привилегированный
социальный статус, он имел и свои отрицательные стороны. Самурай, носивший два
меча, профессиональный воин, великолепно владевший оружием и боевыми
искусствами, должен был превратиться в гражданского служащего, то есть
исполнять обязанности секретаря, управляющего поместьем или чиновника в
каком-нибудь ведомстве — говоря современным языком, стать клерком, получающим
жалованье на государственной службе. А для соответствия такой службе
требовалось не только умение владеть мечом, но и определенный уровень
образования. Самураи вынуждены были «приобщаться к культуре». О том, как
самураи приспосабливались к новым условиям, мы расскажем в следующей главе.
По-видимому, им удалось это сделать, ибо за 250 с лишним лет в стране только
однажды вспыхнул внутренний мятеж (Симабара, 1637-1638), да еще несколько раз
имели место незначительные крестьянские волнения.

Но самураи, особенно низших рангов, сталкивались
не только с трудностями адаптирования к исполнению новых для них мирных
обязанностей. Зачастую их экономическое положение не соответствовало номинально
высокому социальному статусу. Бакуфу (самоназвание правительства сёгуната) в
сельскохозяйственной стране не имело иных способов увеличить поступления в
казну, кроме как через притеснение крестьян — главных производителей
благосостояния. Хотя повышение доходов отчасти обеспечивалось улучшением
методов ведения сельского хозяйства, многие крестьяне, обремененные постоянно растущими непомерными
налогами и повинностями, были вынуждены питаться только выращиваемым ими рисом,
а порой переходить и на травы и вторичные продукты рисопроиз-водства. Властям
ничего не оставалось, кроме как обращаться за помощью к официально презираемой
«касте» — торговому сословию. Необходимые средства добывались самыми разными
путями: через займы (далеко не всегда возвращавшиеся), конфискации (за якобы
совершенное преступление) и установление специальных налогов.

Заставило ли это сёгунат изменить идеологическую
мифологему «образцового общества»? Отнюдь, она насаждалась все с новой и новой
силой, а большую часть населения призывали вести «более экономную» жизнь: так,
одежда должна быть проще и дешевле, стрижка и бритье являются «излишествами» и
потому «запрещаются», есть те или иные «деликатесы» отдельным сословиям
предосудительно и так далее. Самураев низших рангов, жалованье которых было
особенно мало, побуждали придерживаться классического воинского идеала
воздержанности, который выше всех соблазнов легкой и беззаботной жизни в
роскоши. Один из сёгунов вообще провозгласил кампанию «Назад, к Иэясу». Но
удивительно, что самурайский идеал аскетической и исполненной верности
принципам жизни действительно сохранял свое влияние среди рядовых воинов.

Доход самураев низших рангов был несравненно ниже
того, что получали многие не-самураи. Воины, жившие в сельской местности,
видели, как крестьяне богатеют на ростовщичестве и кредитах. Будучи мелкими
землевладельцами, крестьяне жили лучше многих самураев. В городах же самураи
оказывались постоянными свидетелями растущего уровня жизни и благососояния
тёнинов. Впрочем, самурай был воспитан в презрении к богатству и мирской
роскоши как ослабляющим дух воина и развращающим его. Он видел свое высокое
предназначение в твердости, честности и исполнении долга (даже такого как быть
секретарем или счетоводом), а также в том, чтобы являть собой высокий пример
для всех остальных.

Бывало ли такое, что самурай оставлял дома свой
меч и бросался в городской мир развлечений и вольного общения с женщинами, или
что он отказывался от своих самурайских привилегий ради «низкой», но более
комфортной жизни ремесленника? Как ни удивительно, но абсолютное большинство
воинов сохраняло верность идеалам.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.

Текущее время: 15 дек 2019, 12:38

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти: