К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 16 дек 2018, 15:14

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 47 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4
Автор Сообщение
Сообщение №46  СообщениеДобавлено: 13 июн 2017, 16:35 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 01 ноя 2012, 21:37
Сообщения: 814
Имя: Руслан
Пол: мужской
Страна: Россия
Город: Истра
Сука

Дэн спал глубоким сном, когда в дверь постучали. Он откликнулся стоном, не поднимая головы от подушки. Послышалось непонятное ворчание, затем удаляющиеся шаги. Сквозь ставни пробивался первый, холодный свет дня. Несколько мгновений, ещё не совсем проснувшись, он не мог вспомнить, где находится; лежал, пытаясь в своём сознании совместить эту комнату со спальней в Торнкуме, продираясь сквозь привычную путаницу не признающего последовательности сна и логически последовательной реальности. Потом вдруг осознал, что на нём нет пижамы. И вспомнил. И всё же несколько мгновений он лежал не двигаясь, зная, что стоит только повернуться, протянуть руку… Что-то такое ему снилось, что вымыло тревогу из его души: в этой разделённой обоими неподвижности, тишине, в свете зари он обязательно обретёт её снова. Он протянул руку. И рука ощутила лишь грубую простыню, а не тёплую и нежную кожу женщины. Дэн поспешно повернулся и, полностью проснувшись, привстал на локте.

Рядом никого не было: вмятина на подушке, одеяла аккуратно расправлены. И пальто её исчезло со стула. Он подумал было, что Джейн тихонько вышла на минутку — в ванную, но провёл рукой по постели, где она лежала ночью: простыни остыли, она не могла только что уйти. Дэн молча смотрел на опустевшую постель, потом перевёл глаза на закрытую дверь. Воздух холодил плечи, но в душе царил ещё больший холод. Надо было убедить себя, что она поступила так из-за странного почтения к условностям, но разум подсказывал иные объяснения. Любовь, да и простой такт или привязанность не позволили бы ей оставить его просыпаться вот так, в одиночестве. Она хотела дать ему понять что-то другое и сделала это с предельной жестокостью. Будто хотела заставить его поверить, что он просто вообразил себе прошедшую ночь. Но подушка всё ещё хранила лёгкий запах её духов.

Он встал с постели и накинул привезённый с собою плащ. В коридоре у двери стояло ведро с горячей водой, в холодный воздух поднимался парок. У комнаты Джейн никого не было. Дэн пересёк коридор и постучал, потом открыл дверь. Упакованная сумка стояла у кровати, в ногах аккуратно лежало пальто, но в комнате никого не было. Он вернулся в свой номер и раскрыл ставни. И это явилось новым потрясением. Туман рассеялся, как и было предсказано, правда, вершины холмов, окружавших долину, едва начинали высвобождаться из-под серого полога туч. Однако этого он почти не замечал.

открыть спойлер
Сама долина, протянувшаяся перед ним мили на две или чуть больше, выглядела совершенно необычайно: бесконечная вереница руин, там и сям — отдельные кучи обломков, словно город, погубленный каким-то древним ядерным взрывом, а потом ещё полузасыпанный песком. У горизонта, на западе, над долиной поднимались грозные квадратные башни. Развалины, её испещрявшие, были густого серого цвета, местами оттенённого желтовато-коричневым и охряным. Нигде не видно было ни дома, ни дерева, ни человеческой фигуры. Невозможно поверить, что ночь могла прятать так много, могла скрывать такой уникальный пейзаж, такой замораживающе безнадёжный, такой нескончаемый и статичный; он явился глазам столь неожиданным, далёким отовсюду, несравнимым в своей беспредельной опустошённости ни с Геркуланумом [436] , ни с Помпеями [437] , ни с другими древними городами, какие приходилось Дэну видеть. В первый момент его реакция была чисто профессиональной: он поразился, что эта незабываемая картина никогда не была использована ни одним из создателей фильмов, не стала общей частью зрительной памяти каждого образованного человека. Дэн посмотрел, нет ли Джейн где-нибудь рядом с гостиницей, но так её и не увидел. Земля вокруг оставалась совершенно безжизненной.

Он отправился в ванную, вымылся и побрился; вернулся к себе, оделся. Исчезновение Джейн представлялось всё более непростительным, негуманным… неужели нельзя было разделить хотя бы это первое впечатление от вида за окном! Он пошёл в большую комнату с печью. Джейн сидела за столиком, за которым они накануне ужинали; перед ней стоял медный кофейник. В комнате больше никого не было. Она улыбнулась ему, когда на миг он остановился у дверей, и не отводила глаз, пока он шёл к столику через всю комнату. У стола он опять остановился, стараясь прочесть выражение её лица. Но Джейн успела прочесть выражение его лица, и теперь глаза её просили прощения.

— Я рано проснулась. Не могла больше спать.

— И давно ты встала?

— Час назад.

Он сел, ожидая какого-то жеста, прикосновения руки… Но она взяла кофейник и налила ему кофе, словно банальный домашний жест мог скрыть от глаз реальность. Это было настолько неожиданно, что он поддался на уловку:

— Жалко, ты меня не разбудила.

Она улыбнулась:

— Ты так сладко спал.

Улыбка была ещё нелепей, ещё невыносимей; Джейн улыбалась так, словно она — хозяйка положения, жена, долгие годы спавшая рядом с ним. Она подвинула к нему сахарницу, но он поймал её руку прежде, чем она успела её убрать.

— Джейн?

Как в Ком-Омбо, она посмотрела вниз, на их соединённые руки. Не ответила на пожатие, но это было сделано как бы нормально, как просьба, не как утверждение чего-то. Потом подняла глаза и встретила его взгляд, подтверждая его впечатление. В них было признание: эта ночь не забыта, она существует; но больше ничего они ему не сказали. Дэн заговорил снова:

— Что произошло?

— Ничего.

Он сильнее сжал её ладонь, но теперь её рука лежала на столе словно неживая.

— Ничего?

Джейн снова посмотрела на их соединённые руки, на миг сжала его пальцы, потом высвободила свои.

— Да нет, разумеется, что-то произошло.

Дэн затаил дыхание, понимая, что настроение, охватившее его при первых проблесках утра, разбито вдребезги, и уставился в чашку с кофе.

— Зачем тебе понадобилось встать?

— Может, надо было порепетировать?

— Порепетировать — что?

— Возвращение к реальности. В Рим. — Она опять посмотрела ему прямо в глаза. — После самой нежной из грёз, Дэн.

Его охватило возмущение, в частности и потому, что она могла теперь смотреть ему в глаза так же открыто, как открылась ему этой ночью; это было возмущение человека машиной, которая отказывается работать, хотя он скрупулёзно выполнил все инструкции по её запуску. Он припомнил все свои доводы, все уговоры, словесные и телесные, и вдруг заподозрил — объективных оснований было достаточно, — что имеет дело уже не с психологией, а с патологией, с неизлечимой, доведённой до предела зашоренностью. Она, видимо, ещё до самого акта решила, как поступит: отдастся, чтобы доказать, что не может. Дэн чувствовал, что вот-вот сорвётся, устроит скандал или разрыдается; но ему было ясно, что никакие уговоры больше не помогут. Возможно, она и сделала то, что сделала, чтобы он понял это; и вела себя сейчас так, чтобы это доказать. Мы же взрослые, цивилизованные люди… но Дэн чувствовал, что сейчас ему потребовались бы миллионы лет, чтобы стать взрослым и цивилизованным. Он не отрывал глаз от скатерти.

— Зачем ты ночью говорила мне о Тарквинии?

— Пыталась снова почувствовать к тебе то, что чувствовала тогда. Когда ещё была цельным существом. — Он молчал, и она тихо спросила: — Ты в окно утром смотрел?

— Да.

— Это — как я. Поэтому не могу. Ради тебя.

Он молчал, сдерживаясь. И вдруг взорвался:

— Господи, и ты ещё говорила о словаре отчаяния! — Джейн опустила голову, а он с горечью продолжал: — Вот что знаменует это проклятое кольцо у тебя на пальце. Узы вечного брака с самой собой. Неумирающую любовь к собственным ошибкам.

Из кухни вышел старик с ведром растопки для печи, за ним следовал повар, жестом спросивший, не хотят ли они ещё кофе. Дэн отрицательно мотнул головой, потом одним глотком осушил свою чашку: горькую чашу до дна. Старик и повар подошли к печке, старший араб принялся выгребать золу, молодой стоял и смотрел. Они заговорили по-арабски, похоже, что-то про печь. Дэн и Джейн сидели молча, ожидая, пока те уйдут; Джейн не поднимала головы. Но когда огонь в печи разгорелся, арабы уселись перед ней на деревянных стульях.

Джейн спросила упавшим голосом:

— Выпьешь ещё кофе?

— Нет. Кофе отвратительный.

Она проглотила эту отповедь и опять — тем же упавшим голосом — спросила:

— Можно, мы пойдём погуляем?

Дэн помешкал.

— Может и можно.

— Схожу за пальто.

Он подождал, пока она скрылась в коридоре, и только тогда встал из-за стола; придя к себе, подождал, пока не услышал, что она вернулась в столовую, и пошёл туда же. Ему удалось объяснить двум арабам, указывая на часы у себя на руке, что им следует сказать Лабибу — он и Джейн вернутся через час. Лабиб не появлялся. Они вышли за дверь.

В утреннем свете вдали виднелись финиковые пальмы современного оазиса и несколько плоских крыш, но впечатление было такое, что современный город отступил, отошёл подальше и прячется от древнего собрата. Безжизненность ландшафта ужасала, никакими силами нельзя было бы ни приноровиться к ней, ни ослабить. Время от времени из развалин молча поднималась какая-то птица, похожая на жаворонка, и летела над песками прочь от Дэна и Джейн; больше здесь не было ни одного живого существа. Вернулся ветер, влажный холод пронизывал так же, как накануне, и приходилось шагать очень быстро, чтобы не замёрзнуть. У Дэна было отвердевшее, мрачное лицо, на Джейн он не смотрел. Когда они вышли из гостиницы, она указала в сторону самых массивных развалин.

— Я думаю, это и есть храм Ваала [438] .

— Пожалуй.

Они направились к храму; Дэн чувствовал, что Джейн хочет заговорить, и уже приготовился резко прервать её на полуслове или возобновить отповедь. Но она, видимо, поняла, что говорить больше не о чем: сама напросилась, придётся терпеть.

По правде говоря, даже в более удачное время их безмолвие вполне соответствовало бы обстановке.

Широкая равнина, руины без конца и края служили неопровержимым комментарием к самим себе и к тому, что пролегло между двумя молчащими. Когда Джейн с Дэном приблизились к квадратному пространству, ограждённому осыпающимися стенами храма, оттуда поднялась стая чёрных птиц; по иронии судьбы, это были тотемные птицы Дэна; здесь, видимо, гнездилась целая их колония; и на этот раз он увидел их такими, как видят их все остальные представители рода человеческого, какими всегда видел их Эдгар Аллан По: сегодня они стали для Дэна не символом свободы и жизнестойкости, а вестниками беды и смерти. Зато у Джейн появился повод нарушить молчание:

— Что это за птицы, Дэн?

— Вороны.

Его тон запрещал дальнейшие расспросы. Они подошли к храму и вошли внутрь. Храм был массивным, больше напоминал египетские, а не римские храмы, здесь до сих пор витал дух жестокой плотской ереси. Дэн, как только они вошли, дал понять, что ему здесь скучно и неприятно. Стоял, задрав голову, наблюдая за воронами, кружившими над ними; вороны каркали, иногда издавали странные звуки, похожие на стук сухих костей друг о друга, на треск палки, бегущей по прутьям решётки; Джейн отошла и бродила поодаль, на минуту предоставленная самой себе. Он остановился сбоку от входа, укрываясь от ветра, ждал её возвращения.

— Ну, всё?

Она кивнула, и он повернул к выходу, как человек, которого заставили напрасно ждать. Пошли назад, через самый центр древнего города, прошли под триумфальной аркой, вдоль колоннады, мимо унылых пилонов из асуанского гранита, и подошли к театру, на удивление хорошо сохранившемуся, но отчего-то, как и весь этот город, холодному и мёртвому; потом миновали древний форум, пересекли угрюмую равнину: остатки стен, курганы разрушенных зданий; и вот невдалеке — лагерь Диоклетиана [439] . В театре и у форума они обменялись несколькими словами — краткими, типично туристскими замечаниями, до боли искусственными и нарочитыми; но здесь ими снова овладело безмолвие.

Они смотрели и не видели того, на что смотрят. Оба понимали это. Путешествие их продлилось слишком долго — на целый роковой день дольше, чем надо; все их былые реальности, все устремления лежали в руинах, как этот город. Их отношения свелись к тому, что представители разных полов никогда не могут ни понять, ни простить друг другу. Теперь они шагали без цели, словно совершая идиотскую оздоровительную прогулку, единственным оправданием которой служило то, что не надо было притворяться перед чужими людьми. Джейн выглядела измождённой и осунувшейся, лицо её стало таким же мрачным, как у Дэна. Он чувствовал, что его надежда на то, что судьба её (и его собственная) может измениться, рухнула, повержена во прах её непримиримостью, утекла в трещину, расколовшую душу и психику Джейн. Они не обладали свободой воли: здесь, в этом злосчастном, Богом забытом месте они вернулись назад, к началу, когда не могли коснуться друг друга, не могли говорить, не могли взглянуть друг другу в глаза; только теперь всё стало ещё хуже.

Даже Пальмира и та стояла между ними, безжалостно отделяя их друг от друга, потому что они смотрели на неё с противоположных точек зрения. Для него она была символом того, во что он превратил свою жизнь; для Джейн — во что жизнь превратила её. Точнее говоря, это был символ того, как он видел свою жизнь в самые тяжкие моменты депрессии и самообвинений; в то время как Джейн усматривала в этом символе, как в своё время в религии, нечто более глубокое, хотя ему это её видение представлялось просто ослиной иррациональностью, чуть ли не снобизмом, слишком похожим на некоторые интеллектуальные формы католицизма.

В глубине души она считала его неисправимо поверхностным, непосвящённым, неспособным достаточно глубоко смотреть на вещи. Он, разумеется, мог использовать пейзажи последних суток как иллюстрацию, как притчу, но они всё равно оставались для него чем-то сугубо внешним, тогда как у неё они жили глубоко внутри… да ещё эти её малопонятные слова о неспособности любить, словно она говорила на невероятном чужом наречии, на здешнем арабском. Скорее всего, где-то в потаённых глубинах её существа, она просто хочет, чтобы так было.

Подстрекаемый уязвлённым самолюбием, Дэн возмущался узостью её видения, узостью кабинетно-интеллектуального видения вообще. В видении этом недостаёт горизонтального пространства, оно сплошь вертикально, ограничено стремлением проникнуть в предполагаемую внутреннюю суть, глубинную тайну — в человеческую душу, в Абсолют… кожный покров и здравый смысл его не интересуют; ему несвойственны самоирония, компромисс, терпимость, уступчивость, будто эти качества не могут быть частью целого, частью истины, оттого что они так нередко встречаются, так всеобщи и необходимы… потому и сводятся всего-навсего к таким эпифеноменам [440] более элитной реальности, как минуты физической близости в ночной тьме. Дэн возлагал вину на Энтони и всё, что он в себе воплощал, — на оксфордство… и чувствовал всё возрастающий гнев на Джейн, на её сверхзаумную, сверхусложненную систему ценностей, внутри которой она оказалась замурована. Монастырь — вот что ей нужно. Атмосфера замкнутости, мазохизм, самопогруженность под маской самоотречения, сомнительной ценности мистический брак с изображениями Христа… Он испытывал ко всему этому глубочайшее отвращение.

Они оказались на разных человеческих полюсах, навечно непримиримые.

Несколько сотен ярдов они прошли молча и теперь, в самом конце долины, почти приблизились к лагерю Диоклетиана. Дэн чувствовал, что каменеет от злости. Джейн ведёт себя как вывернутая наизнанку Федра, королева трагедии. К тому же он с сардонической мрачностью ощущал, что вся его жизнь вела именно сюда, к этой кульминационной точке, к этому фокусу… и всё, что из этого вышло, — ложный пафос, вульгарная сентиментальность. Акт милосердия, пощёчина мужскому самолюбию, один ночной перетрах; точно так же и его профессиональный «успех» пришёл к нему в мире, обратившемся в руины в бесплодной пустыне, как только он — Дэн — сумел этого успеха достичь. И даже та, первоначальная судьба, что выпала ему на долю, была навязана ею. Он проклинал тот день, тот вечер в Торнкуме, когда впервые предложил Джейн поехать: сам напросился, вернул прежний стереотип, былое обречённое на провал стремление создать обречённую на провал ситуацию.

И тут случилось то, чего он никак не мог предвидеть, не мог и вообразить.

Уже совсем вблизи лагеря они заметили справа развалины храма, примерно ярдах в сорока от них. От здания осталась всего лишь груда обломков. Огромные обтёсанные глыбы, основания дорических колонн, фрагменты резных карнизов и капителей, лиственный орнамент на камнях, расколотые волюты лежали тяжкой массой там, где, вероятно, и были свалены каким-нибудь землетрясением много веков назад. Но над песком, откуда-то из развалин, сочился к ним тихий жалобный звук: голос несчастья из глубин земного существования. Оба они невольно остановились, поражённые; потом Дэн, чуть ли не с раздражением, словно такое отвлечение внимания было для него сейчас оскорбительно, прошёл туда, откуда доносился плач. Остановившись у первых камней, откатившихся от основной груды, он увидел, в чём дело.

Два мышастых щенка стояли у входа в тёмную щель среди нагромождения карнизов и обломков колонн, усеявших основание храма. Щенки были совсем маленькие, явно только начинающие ходить, слишком маленькие, чтобы знать страх: они уставились на Дэна из своей норы и даже не попытались спрятаться, когда он сделал пару шагов по направлению к ним. Правда, скулить они перестали. Дэн оглянулся на Джейн. Она остановилась в нескольких футах позади него, чуть сбоку. Она тоже рассматривала щенков, засунув руки в карманы; казалось, ей неприятно стоять слишком близко к нему. Он сказал:

— Последние обитатели Пальмиры.

Джейн кивком указала куда-то налево от груды обломков и глухо произнесла:

— Там их мать стоит.

Дэн глянул в ту сторону. Ярдах в шестидесяти от них появилась грязная, серая с чёрным сука неопределённой породы; она молча следила за ними издали. Потом сделала несколько прыжков прочь и снова остановилась. Сука была ростом со среднюю борзую, тощая до предела, рёбра торчали над вспухшими сосками, и выглядела она одновременно запуганной и злобной.

Глядя на щенков, Дэн сказал:

— Близко лучше не подходить.

Джейн не ответила.

Он оглянулся. Она повернулась к нему спиной, словно ей наскучило, и медленно шла по песку назад к дорожке, с которой они сошли. Он нагнал её и пошёл рядом.

— Вот бедняги.

Джейн качнула головой, тень улыбки мелькнула на губах, будто она хотела показать, что, несмотря на всё происшедшее, не отказывается участвовать в этой небольшой сцене. Но голову она больше не поднимала, руки по-прежнему были засунуты глубоко в карманы пальто, а шла она так, словно готова каждую минуту остановиться, словно каждый её шаг — последний. Дэн коснулся её руки.

— Джейн?

Но она покачала головой: ничего не случилось. Они прошли ещё несколько шагов. На этот раз он крепко взял её за руку повыше локтя, заставив остановиться.

— Джейн!

Она опять покачала головой, будто отгоняя его. Но он взглянул на её склонённое лицо и обнял за плечи. С минуту они стояли так, потом она медленно повернулась и уткнулась лицом ему в грудь. Это настолько не соответствовало его настроению, что он по-глупому опешил. Другая его рука чуть ли не боязливо погладила Джейн по спине. Он взглянул через усыпанное песком пространство туда, где стояла собака. Сука наконец-то решилась повести себя нормально, по-собачьи: она подняла морду, принюхиваясь. Дэн наклонился к Джейн.

— Скажи мне, что с тобой?

Но единственным ответом был её судорожный вздох. Она по-прежнему стояла, держа руки в карманах, ничего не желая, ничего не давая, способная только плакать. Он обнял её крепче, поцеловал в голову, но не пытался унять рыдания. Она сдерживалась изо всех сил, и рыдания вырывались с трудом, как у ребёнка. Ему вдруг пришло в голову, неизвестно почему, что боги порой принимают странные обличья, выбирают странное время и ещё более странную погоду, чтобы явить истину; и он понял, что всё, что он передумал и перечувствовал за последние три четверти часа, — всего лишь песок, прах.

За всеми её грехами, ложными догмами, одержимостью, уклончивостью крылось, как крылось и прежде, глубокое и вовсе не интеллектуальное чувство естественной ориентации, подобное тому расплывчатому понятию, какое марксисты именуют совокупностью, целостным осознанием сути и феномена одновременно… загадочное чувство, которое он всегда воспринимал как ощущение того, что правильно. Но он воспринимал это чувство как нечто статичное и неизменное, возможно даже, осознанное, хотя и скрытое; на самом же деле оно всегда было живым, подвижным, меняющимся и трепещущим, даже способным резко изменить направление, как магнитная стрелка… оно так легко может быть искажено, отброшено за пределы истины воздействием ума, эмоций, обстоятельств, среды. И оно вовсе не означает, что Джейн способна смотреть глубже. В каком-то смысле это чувство должно ограничивать и затуманивать рациональное видение, провоцируя бесчисленные погрешности фактического выбора. Если следовать его подсказке, оно неминуемо приводит к конфликту с природой, с наименее тяжкими сторонами общественной жизни; а если противиться — порождает тревогу, шизофрению. Джейн просто чувствует глубже и постоянно теряется при необходимости сознательно выбрать путь, потому что в глубине её подсознания живёт неумолимое ощущение того, какой путь правилен. Человечество может полагать, что существуют два полюса; однако в географическом пространстве человеческого мозга, целостного человеческого «я» существует лишь один полюс, как моральный, так и магнитный, пусть даже расположен он в такой далёкой арктической области, где никакой реальный мозг существовать не может.

Порыв ветра тряхнул сухой куст чертополоха, стоявший между ними и собакой, и, будто ветер принёс с собой более сильный запах, сука как-то боком отскочила ещё ярдов на двадцать назад, но снова остановилась, следя за людьми: двое двуногих превратились в одно, застыли в какой-нибудь сотне ярдов от неё. Наконец Джейн смогла выговорить:

— О, Дэн!

Он снова поцеловал её в голову.

— Это пройдёт. Пройдёт.

Она всё ещё прятала лицо у него на груди, долго молчала. Потом снова послышался судорожный вздох, теперь, похоже, от отвращения к себе.

— Ты должен меня просто возненавидеть.

— Это тоже был бы симптом.

— Не понимаю, как ты меня терпишь.

— Ты меня смешишь.

— Как последняя невротичка.

— Не представляю, что говорит тебе это место. Что оно на самом деле для тебя означает.

— Оно вызывает такое чувство безнадёжности. И эти щенята.

Дэн крепче прижал её к себе.

— Тогда зачем ты бежишь от тепла? — Она покачала головой, не поднимая лица, мол, она сама не знает. — Это всё наш идиотский одномерный век, Джейн. Всё узурпировано светом дня… все наши инстинкты, всё, чего мы сами в себе не понимаем. А ведь в нас столько же животного, сколько в этом несчастном создании, что сейчас наблюдает за нами. — Он теснее прижал её голову к своей груди. — Сегодня ночью было так по-настоящему. Потом. Когда я просто обнял тебя. Когда ты просто была рядом.

Джейн шевельнулась, подняла руку к лицу. В последний раз тихонько всхлипнула. Дэн спросил:

— А ты разве чувствовала не то же самое?

— Конечно.

— Тогда почему сбежала?

— Потому что почувствовала, что совершила что-то ужасное. Не понимала ни где я, ни кто мы. Ни как такое могло случиться. — Она вздохнула. — Сумасшествие какое-то. Слепота. Неспособность видеть реальную ситуацию.

— Кроме той, какую только что ощущала.

Джейн чуть отстранилась, хотя лицо её по-прежнему пряталось на его груди, а он по-прежнему её обнимал; она как бы всё ещё его отвергала… а может быть, теперь уже не его, а любые его утешения.

Она опять вздохнула, но вздох был более банальным — извиняющимся:

— Я, кажется, забыла взять платок.

Дэн отпустил её и сделал самый старый мужской жест на свете. Она не поднимала на него глаз, однако минуту спустя повернула голову и через плечо глянула назад, на собаку.

— Почему она вот так бросила своих щенят?

— А почему ты всегда спешишь с выводами? — Он взял её за плечи и повернул в ту сторону, где всё ещё стояла сука; потом снова прижал к себе и сказал ей на ухо: — Дело не в том, что она не любит своих щенков, Джейн. Это хорошо известная уловка. Биологи называют это отвлекающим поведением. Птицы тоже так себя ведут. Мать предлагает сделку. Мы можем погнаться за ней, даже убить, если не тронем её малышей. Потому она и стоит там, где её не достать из ружья. Чтобы отвлечь от норы.

Джейн смотрела на собаку с трогательным любопытством, словно маленькая девочка, впервые столкнувшаяся с миром взрослых, где царит разум и где не плачут.

— А я думала, она просто испугалась.

— Если бы она просто испугалась, она повела бы себя как ты. Бросилась бы прочь сломя голову.

Они наблюдали за собакой, собака — за ними. Джейн медленно проговорила:

— Мне не надо было отказываться от католичества.

— Прежде всего тебе не надо было его принимать.

— Церковь предназначена для таких людей, как я.

— Для тех, кто не верит в любовь?

— Для тех, кто так её страшится.

Собака сделала круг, потом исчезла за грудой обломков.

— Она вернётся?

— Конечно. Как только мы уйдём.

Джейн глубоко вздохнула, словно не в силах принять столь простое и оптимистическое обещание, и некоторое время не поднимала глаз от земли. Потом её рука поднялась и легла на его ладонь, всё ещё лежавшую у неё на плече.

— Дэн, мне нужно остаться здесь одной на минутку. Иди вперёд, ладно? Я тебя догоню.

Его встревожило и смущение, звучавшее в её голосе, и сама просьба.

— А что случилось?

— Я хочу сделать кое-что. Побыть одна. Это не займёт много времени.

— Не подходи к щенкам. Она может…

— Я знаю.

Он попытался прочесть выражение её лица, заглянув сбоку, но профиль её ничего ему не сказал. Он сжал на миг её плечи и медленно зашагал назад, в сторону еле видной отсюда гостиницы. Его одолевало любопытство, а вместе с ним странное смущение; но вот, пройдя шагов тридцать-сорок, он не выдержал — оглянулся. И был поражён: Джейн сидела на песке, спиной к нему, опираясь на одну руку и подогнув ноги; опустив низко голову, она рассматривала что-то перед собой. Дэн остановился в беспредельном удивлении; подумал — может, она молится, но стесняется встать на колени как надо, боясь, вдруг он обернётся и увидит.

Ему никогда не забыть этого необыкновенного, прямо-таки сюрреалистического зрелища: пронзительный ветер теребит меховой воротник её пальто и уголок головного платка; опустошение и руины кругом, обступившие долину холмы с угрюмыми сторожевыми башнями на вершинах, безмолвная спина Джейн, сидящей словно перед невидимой скатертью, расстеленной для пикника; и странное эхо — отзвук Тсанкави, там, на другом краю света, и Дженни, собирающая черепки в селении индейцев пуэбло. Но поза Дженни не была застывшей, она была хотя бы рационально объяснима. А Джейн казалась прикованной к месту. Это походило на в высшей степени эксцентричный рекламный кадр, из тех, что производят гораздо большее впечатление, чем сам фильм, в котором этот кадр появляется лишь мельком.

Он очень медленно прошёл ещё с дюжину шагов и снова оглянулся. Джейн уже поднялась на ноги и шла к нему. Он ждал, пытаясь по её лицу отгадать, чем она занималась. Но лицо её ничего не выражало, пока она не подошла совсем близко; тут она состроила гримаску и остановилась.

— Мои глаза выглядят хуже некуда?

Он пожал плечами и улыбнулся:

— Ветер.

Подходя к нему, она вытянула в его сторону руку, как бы побуждая идти дальше. А он ждал объяснений, как общих, так и конкретных: что она там делала, какое решение приняла, к чему они оба в результате пришли? Но всё ограничилось её рукой. Они прошли рука об руку шагов пятнадцать — двадцать в полном молчании, потом она сжала его пальцы:

— Расскажи мне об отвлекающем поведении.

— Вот тебе идеальный пример.

Её рука снова сжала его пальцы.

— Говори о чём угодно, Дэн. Только не обо мне.


Через полчаса, в гостинице, когда они снова сидели за кофе, Дэн нисколько не лучше знал, что происходит в душе у Джейн. На обратном пути они в конце концов немного поговорили о Пальмире, о том, чего не успели друг другу о ней сказать. Типично туристская беседа старых друзей — ведь они вместе учились в Оксфорде… во всяком случае, так это представлялось ему, приведённому в замешательство неразрешимой загадкой: фигура Джейн, сидящей на песке, эмоциональный взрыв, предшествовавший этому… а как быстро потом она пришла в себя! Как будто, пока она там сидела, она приняла новое, вполне ординарное решение — больше не досаждать ему «как последняя невротичка». Однако она больше не делала попыток установить между ними ту ужасающую дистанцию, что опустошила сегодняшнее утро: они как бы вернулись назад, к тем отношениям, какие установились на Ниле, к тесному товариществу. Лабиб и другие двое мужчин были здесь же, в столовой, так что нужно было играть роль; но Джейн, казалось, ушла в себя настолько, что не нуждалась в этом. Он чувствовал, как трепещет в ней та магнитная стрелка, и ему хватило ума не допытываться, куда она теперь указывает.

Это состояние длилось и тогда, когда Лабиб повёз их по окрестностям. Сначала — в захудалый крохотный оазис, где находился музей; он вернулся к машине, как только передал их в руки гида, который должен был сопровождать их всё утро. Иссохший старик в изношенном костюме, гид говорил на беглом, хоть и старомодном французском языке. Он знал своё дело, даже слегка иронизировал над тем, что говорил, и они вполне разделяли его настроение, осматривая бесчисленные каменные головы, которые древние жители Пальмиры так любили водружать на своих могилах: стена за стеной были уставлены сомкнутыми рядами голов, странно самодовольных и каких-то викторианских; множество вдов знатных римских граждан в самых парадных своих украшениях, множество серьёзного вида джентльменов, похожих одновременно на Катона [441] и мистера Гладстона [442] . Дэн наблюдал, как к Джейн возвращается её «египетская» манера поведения, её явно развлекали некоторые комментарии гида, и она охотно откликалась.

Un beau visage d'entrepot, n'est-ce pas, madame? [443] Вполне ординарное, вечное, довольно приятное лицо торгового агента.

Потом их повели к глинобитной хижине вблизи древних развалин, и вдруг — ещё один странный миг — они очутились в помещении, гораздо больше напоминающем раздевалку футбольной команды, чем что-либо другое: дурно пахнущий пар, крючки с одеждой на стенах, мужчины, закутанные в полотенца, смех. Спустились по ослизлым ступеням в какое-то подполье, к совершенно необычайному водоёму, наполненному чем-то вроде бледно-зелёного супа; это оказался один из горячих серных источников, которые поначалу и привлекли сюда римлян. Ещё с дюжину мужчин в белых трусах — их обнажённые, кофейного цвета торсы блестели от влаги — стояли в воде, от которой поднимались клубы пара. Некоторые улыбались двум иностранцам, другие поворачивались спиной. В современной Сирии, оказывается, всё ещё оставались сибариты, хоть и в подполье.

У Дэна потом остались весьма смутные воспоминания об этих двух-трёх часах. Он с радостью отказался бы от этой экскурсии. Но оказалось, что теперь Джейн не хочет её пропустить: к ней, видимо, вернулось обывательское стремление сполна получить всё то, за что заплачено. Какой-то атавистический инстинкт мешал Дэну прояснить создавшуюся неопределённость; вероятно, он всё ещё оставался жертвой любви к утратам; во всяком случае, он испытывал тайное удовольствие от возможности продлить эту неопределённость ещё на несколько часов. Теперь не Джейн с ним, а он сам избегал встречаться с ней глазами. В машине она дважды брала его за руку, но, как это было в Крак-де-Шевалье, лишь для того, чтобы успокоить, призвать к терпению. Как будто его поддразнивали, заставляя ждать приезда в Бейрут для окончательного объяснения. Будто и её слёз не было, как не было прошлой ночи.

Наконец их привезли в долину меж холмов, дальше к востоку и выше руин, на древнее городское кладбище. Они посетили башенную гробницу, что-то вроде четырёхэтажного колумбария, только там стояли не урны, а каменные саркофаги. Даже здесь, сказал им гид, восторжествовало умение римлян делать дела: лучшие места для могил шли с большой выгодой, продавались и покупались, как современные квартиры. Он повёл их и в похожие на лабиринт катакомбы, где места для захоронений шли по особенно высокой цене, поскольку катакомбы имели «центральное отопление»: совсем вблизи от поверхности здесь проходили серные ключи. Джейн перевела старику то, что Дэн сказал о Форест-Лоун в Калифорнии. Старый араб сощурил глаза в морщинистых, как у черепахи, веках:

— Plus сa change… [444] — ничего нового о человеческой глупости сказать ему они не могли.

Вскоре после полудня — старика гида к тому времени успели вернуть в музей — они выбрались из руин Пальмиры на дорогу, чтобы совершить долгий путь обратно в Ливан; Лабиб снова разглагольствовал о глупости сирийцев, неспособных использовать эти места с большей выгодой… Построить хорошие дороги, хорошие отели, казино, аэродром. Когда он умолк, Джейн с Дэном рискнули обменяться взглядами: им лучше судить. Дэн, к этому времени примирившийся с тем, что его оставляют в неведении, взял руку Джейн в свою и стал большим пальцем осторожно поглаживать костяшки её пальцев. А у него ведь хватало времени за вторым завтраком или в тех случаях, когда она снимала перчатки… Но даже самые наблюдательные мужчины порой бывают удивительно слепы. Дэн поспешно глянул на её руку. Розоватая вмятинка на безымянном пальце была ещё видна, но золотого обручального кольца на нём не было.

Он посмотрел на Джейн чуть ли не с упрёком. Она рассматривала свою лишённую кольца руку, а он видел её сидящей там, в пустыне, устремившей взгляд на укрытый от чужих взоров клочок земли. Сейчас её лицо выражало и самоосуждение, и робость, будто она была не вполне уверена, её ли это рука. Но когда она подняла глаза и встретила его взгляд — правда, всего лишь на краткий миг, — он понял, что ответ ему дан и решение принято. Джейн отвернулась и стала смотреть в боковое стекло, а он — в ветровое, но он не выпускал руки Джейн, а она её и не отнимала. Почти полминуты прошло, пока она заговорила:

— Ты думаешь, её убьют?

Дэн крепче сжал её руку.

— Не сразу.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №47  СообщениеДобавлено: 13 июн 2017, 16:41 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 01 ноя 2012, 21:37
Сообщения: 814
Имя: Руслан
Пол: мужской
Страна: Россия
Город: Истра
Будущее в прошедшем

В час, когда один день кончается, а другой ещё не
настал,
в час, когда время застыло,
найди человека, который тогда и теперь, от начала
времён, управлял твоим телом,
ищи его хотя бы затем, чтобы кто-то
отыскал его после, когда ты умрёшь.
Георгос Сеферис. Костры святого Иоанна


Дэн смотрел, как Дженни стоит у стойки бара, гораздо дольше, чем требуется, чтобы заказать напитки. Бар только что открылся и был почти пуст, как она и предсказывала, ведь это — «её пивнушка»: здесь, в северной части Лондона, которой Дэн почти не знал, была её родная почва, её мир. Стену за стойкой украшали фотографии с автографами телевизионных и других представителей шоу-бизнеса: наилучшие пожелания, шутливые надписи… Неразборчивые подписи, неразличимые таланты. Как-то, в Лос-Анджелесе, Дженни говорила ему, что бар на самом деле — неофициальное театральное агентство… Здесь по утрам, каждое воскресенье, собираются те, кто, как она, живёт в этом районе, но не преуспел, или — преуспел, как она, но считает, что будет выглядеть лучше в глазах других, если порой станет делать вид, что не добился успеха. Тогда Дэну не понравилось то, что она сказала, а теперь не нравилось то, что он увидел в реальности; однако он догадывался, что Дженни выбрала «пивнушку» для встречи отчасти по этой причине.

Человек за стойкой — хозяин, — видимо, знал о ней многое, и теперь она сообщала ему последние новости. Она с улыбкой повернулась, чтобы отойти, бросила последнюю реплику через плечо и вернулась к столику с бокалом и кружкой в руках. Какой-то молодой человек в дальнем конце бара внимательно смотрел, как она идёт через зал к Дэну. На Дженни по-прежнему была одежда, которую она носила в Калифорнии, — джинсовый костюм, туфли без каблуков, вязаная, облегающая голову шапочка из сиреневой, голубой и белой шерсти, лицо не накрашено. Из-за всего этого она выглядела не такой умной, чуть простоватой и более спортивной, чем была на самом деле.

открыть спойлер
Она поставила бокал и кружку на стол — виски для него, полпинты пива «Гиннес» для себя — и села рядом с ним на банкетку.

— Это всего лишь «Гленливет», «Деттола» он не держит.

Дэн улыбнулся — «Деттолом» она прозвала «Лафроэйг» [445] , который, как она знала, он любит, хотя он просил просто шотландского виски.

— Ты, кажется, чувствуешь себя здесь как дома.

— Прошу прощения.

Дэн опять улыбнулся; сделал ещё одну попытку:

— Я слышал, на студии все в восторге. — Она слегка пожала плечами. — Билл звонил на днях.

— Мне тоже.

— А с новым фильмом? Решено и подписано?

— Не совсем. Дэвид ждёт, чтобы благая весть облетела округу. Чтобы выжать из них хоть чуточку побольше. — (Дэвид — её коммерческий агент.)

— Но ты ведь согласишься?

Она не ответила; потом сказала:

— Дэн, не будь таким! Пожалуйста.

— Каким?

— Вот таким «каким?». — И она добавила: — Я ведь тебе не дочь. — Потом: — Да, кстати. — Она наклонилась к плетёной сумке, стоявшей на банкетке рядом с ней, и достала небольшую картонную коробочку. Протянула Дэну, не поднимая на него глаз. — Я подумала, может, тебе будет приятно дать ей это. Не обязательно говорить, что от меня.

Он снял крышку и раздвинул складки папиросной бумаги. Там лежала серебряная цепочка, а на ней, в виде кулона, — черепок из Тсанкави, обрамлённый серебряным ободком.

— Спасибо, Дженни! Это и правда приятно.

Она искоса взглянула на кулон или на то, как он его рассматривал.

— Он может и ей принести беду.

— На эту удочку я поддаваться не собираюсь. — Дэн повернулся к ней, поцеловал в висок и снова принялся рассматривать кулон. — И разумеется, я скажу ей, что это — от тебя.

Она произнесла неловко:

— Я, видно, совсем с ума сошла. Очень много таких заказала.

— Он просто прелестный. — Дэн замешкался. — Знаешь, я привёз тебе кое-что из Египта. Только у меня не хватило смелости это сюда принести.

— А что это?

— Старые бусы. Из захоронений. Тебе они, может, и не понравились бы.

Она пожала плечами:

— Не имеет значения. Я всё равно теперь настроена против всяческих украшений.

Он снова закрыл кулон папиросной бумагой.

— Каро он очень понравится.

Дженни отпила пива.

— А она всё ещё?..

— Теперь он заговорил о разводе.

— А она?

— Стучу по дереву.

— А за тебя она рада?

— Она всегда очень любила свою тётку. — Он продолжал — чуть слишком поспешно, чуть слишком лёгким тоном: — Это позволяет ей двух родителей одним камнем убить. Первое, что она мне заявила: «Я всегда знала, что ты выбрал не ту сестру».

Дженни не улыбнулась. Допрос продолжался. Однако он вёлся очень осторожно, и на Дэна она не смотрела.

— А твоя бывшая?

— Кажется, она решила, что может всё-таки не рвать с нами отношений. Поскольку мы оба всегда были совершенно несносными людьми. Как она деликатно нам объяснила.

— А что вы делали в Италии?

— На пару дней останавливались, чтобы повидать младшую дочь Джейн. Она там, во Флоренции, изучает итальянский.

— И чтобы написать мне уведомление об отставке.

— Чтобы объяснить почему, Дженни.

— А я и так поняла. Из той открытки, что ты из Асуана послал. — Она взяла кружку с пивом, но пить не стала. — Жалко, ты не сказал мне, что происходит, до того, как вы уехали.

— Честно, Дженни, я ведь и сам не знал. Ты должна мне поверить.

— Но какое-то представление об этом у тебя должно было быть.

— Только — что мне её очень жаль. Это я и попытался объяснить тебе в письме из Италии.

Последовало долгое молчание. Дженни выпила немного пива и теперь смотрела в противоположный конец зала, на стойку бара. Дэн чувствовал себя ужасно, он ведь пришёл сюда с уверенностью, что не допустит такого. Но с первой минуты, с первого взгляда на Дженни, которая уже ждала его… её одиночество в пустом зале, её пальто и сумка на банкетке рядом с ней, натянутая улыбка, облегчение, что он всё-таки пришёл, неприязнь и обида… символический поцелуй в щёчку, банальный спор по поводу её настойчивого желания самой заплатить за напитки — «Мы же теперь в Лондоне» — …всякая возможность оставаться естественными исчезла, растворилась в притворной естественности обоих. Дженни заговорила, всё ещё пристально глядя на стойку бара:

— Каждый день я думаю — что ты делаешь, чем занят? Хотя твёрдо знаю, какой ты изощрённый лгун и подонок.

— Ты же обещала, что мы…

— Просто я хочу тебе об этом сказать.

Он помолчал.

— А я сам иногда думаю — что же я делаю? Если это может служить утешением. — Дэн почувствовал её взгляд на своём лице, но сам на неё не взглянул. — Когда оба гораздо старше, становится очень трудно. За жизнь оба понадевали на себя столько брони, что теперь непонятно, как её снять. Так что «подонок» знает, что он теряет в тебе.

— Не пытайся позолотить пилюлю, Дэн.

— Если бы можно было её позолотить!

Дженни поставила кружку на столик, оперлась спиной о стену и скрестила на груди руки.

— Завтра я домой уезжаю. В Чешир.

— А твои знают?

— Я сделала вид, что ты повёл себя как настоящий джентльмен. Бог знает зачем. — Но тут она поморщилась, глядя в стол. — Ты заставляешь меня произносить все те реплики, которые я собиралась вырезать. — Потом: — Я хотела встретиться с тобой здесь только потому, что здесь мне стыдно плакать.

— Ты же знала, что я чувствовал. До отъезда.

Дженни опустила руки на колени, разгладила шов на рукаве.

— Но ты так и не узнал, что чувствовала я. В глубине души. — И вдруг спросила, понизив голос: — А если бы я написала про Тсанкави с самого начала? Всё было бы по-другому?

Он не ответил. Он тоже пришёл на эту встречу, заранее решив заговорить о Тсанкави, как только представится возможность: и повод был прекрасный, когда она показала ему кулон; он же чувствовал себя распоследним трусом, потому что понимал — то, что он молчал об этом, несомненно, окрасило их недолгий разговор по телефону, предшествовавший встрече. Она — в Лондоне; ей просто хочется ещё раз с ним повидаться; она не расчувствуется; всего на час, где-нибудь на нейтральной территории, в каком-нибудь людном месте. Теперь она подняла на него глаза:

— Ты ведь его получил?

— Да, Дженни. Попала в самое яблочко. Куда и метила. — Она опустила глаза, а он добавил очень мягко: — Но так ужасно не вовремя. Мне очень жаль.

— А если бы вовремя?

— Я думаю, тогда, в один непрекрасный день, ты почувствовала бы себя ещё несчастнее, чем сейчас.

Она по-прежнему рассматривала собственные колени.

— Но мы по крайней мере попробовали бы.

— Дженни, моя дорогая, невозможно опередить жизненный опыт. То, как ты справляешься с жизнью. Открываешь жизнь вместе с кем-то того же возраста, что и ты. Кто тоже учится.

— Я уже прошла через всё это. С Тимоти.

— Нет. Тебе только кажется, что прошла.

Она с минуту обдумывала сказанное — поспорить в открытую или не стоит.

— Если бы только ты смог понять, что моё дурацкое притворство с этой «оценкой тебя по-честному» на самом деле было вовсе не о том, почему я не могу любить тебя. А о том, почему люблю. — Помолчав, она сказала: — Вот эта часть твоего письма была ужасна Больнее всего.

— Ничего дурацкого в этом не было. Была смелость. И проницательность.

— Необычные для актрисы.

— Необычные для любого человека твоего возраста. Тебе трудно будет найти такого, Дженни. Но зато ты знаешь, кого искать.

— Ну, значит, со мной всё в порядке.

— Ты же знаешь, я не это имел в виду.

Её лицо становилось всё более и более замкнутым.

— Мне хотелось бы, чтобы ты их вернул.

— Чтобы ты их уничтожила?

— Этот «Третий вклад»… одна мысль о нём заставляет меня краснеть.

— Из-за того, что писала честно?

— Будто онанизмом перед камерой занималась.

— А теперь ты рассуждаешь по-стариковски.

— Вижу, ты и сейчас веришь, что так оно и было.

— Никогда я так не думал. Но твёрдо знаю, что никакого значения не имеет, было так или нет.

Она глубоко вздохнула и подняла на него глаза.

— Единственное, что я в реальной жизни сделала, это отказалась ещё раз пойти с ними вместе в ресторан. Думаю, они решили, что я ужасно скучная. Англичанка. — Дженни отпила чёрного пива из кружки, и вдруг её мысли, как часто бывало, перескочили на другое. — А ты помнишь, как первый раз вернулся сюда?

— Этот шок с годами не слабеет.

— Начинаешь скучать о тех вещах, какие там думал, что презираешь. А тут заново открываешь вещи, которые всегда принимал как нечто само собой разумеющееся. Знаешь, когда я впервые взяла из-за двери моей квартиры бутылку молока, я готова была её расцеловать. — И тут, без всякого перехода, она сказала: — Я тебя никогда не прощу, если ты их кому-нибудь когда-нибудь покажешь.

Он улыбнулся:

— Ну я мог бы призанять главную идею. Ты ведь сама говорила, что можно.

— Знаю я эти твои игры. Со всеми нами гораздо легче сосуществовать, когда мы становимся лишь образами из твоего прошлого. Я думаю, ты — весьма оригинальное воплощение мужского шовинизма.

— Все писатели такие. Даже писательницы.

Кажется, она собиралась с этим спорить, но вместо этого опять устремила полный неодобрения взгляд в другой конец зала.

— И где же это будет?

— Подозреваю, это будет всегда в одном и том же месте. В размышлениях.

— А сценарий?

— Отдан на машинку.

— Доволен?

— Счастлив был закончить последнюю сцену.

— Как и тут.

— Это неправда.

— Наверное, это на всех нас сказывается. Два месяца на это. Два месяца на то. — Она бросила на Дэна осторожный взгляд. — Не думаю, что тебе хватит терпения написать роман. — Он понимал, что она на самом деле имеет в виду под словом «роман», но не знал, как ответить ей, не обидев. — Наверняка опять возьмёшься за сценарии — не пройдёт и полгода.

— Даже года не дашь?

Она молча покачала головой, но так, что он впервые внимательно вгляделся в её лицо и взял под столом её руку.

— Поэтому я и не хотел, чтобы мы встретились.

Она наклонилась вперёд, подняла локоть этой руки на стол, другой подпёрла щёку, внимательно глядя в кружку с пивом. «Пивнушка» постепенно наполнялась людьми, восемь или десять посетителей толпились у стойки.

— Не стану плакать. Это унизительно. — Дженни отобрала свою руку и снова откинулась к стене. — У меня не хватает смелости даже друзьям позвонить. Боюсь завтра домой ехать. Говорить с ними об этом. Притворяться, что это ничего не значит. — Она опять потупилась. — Лучше бы ты оставил мне какую-нибудь другую миленькую болезнь. Вполне тривиальную. Вроде сифилиса.

— Лучше, чем что?

— В самолёте ко мне прицепился какой-то тип. Самолёт был битком набит. А он сидел в соседнем кресле.

— И что же?

— Был довольно мил. Очень интересовался искусством. Театром. Какой-то босс в торговом банке. Только что развёлся. Всё мне в подробностях рассказал. Вёл себя в высшей степени по-дурацки. Предполагается, что мы пообедаем вместе.

— Молодой?

— Чуть за тридцать.

— Он тебе понравился?

— Довольно симпатичный. Забавный. В Нью-Йорке был по делам. Рассказывал мне про то, как ему вызвали по телефону девицу, очень дорогую, высший класс. Как они провели всю ночь, просто разговаривая. До постели дело так и не дошло. А она сказала, так очень часто случается.

— А зачем ты мне про это рассказываешь?

— Потому что я не пойду с ним обедать.

— А почему у них не дошло дело до постели?

— Он подумал, что это может быть сговор с целью шантажа. И нечего менять тему разговора.

— Тогда опиши мне симптомы.

В бар явилась группа молодёжи — трое мужчин, две девушки; при виде Дженни одна из них округлила глаза и открыла рот; Дженни приветственно подняла руку. Девушка сделала вид, что набирает номер телефона, Дженни кивнула в ответ; потом объяснила Дэну, что они вместе работали в репертуарной труппе, в Бирмингеме. Дженни внимательно наблюдала, как молодёжь прошла к столику в противоположном конце бара; потом продолжала, не сводя глаз с этих людей:

— В самолёте мне всё время хотелось, чтобы ты был рядом. Чтобы сказал, что мне делать. Расспросил, что я чувствую.

— Значит, я и был с тобой рядом.

— Это звучит как одна из реплик в твоих сценариях. Всё должно быть так, как должно быть. Не так, как есть на самом деле. — Тут она задала ему совсем наивный вопрос, но именно такую наивность он в ней и любил: — А она-то видит это в тебе?

Дэн заметил два-три взгляда, исподтишка брошенных в их сторону от столика молодёжной группы — на Дженни, разумеется: успех! — и подумал, интересно, их не удивляет, что она так всерьёз обсуждает что-то, опустив голову к самому столу?

— Ты же знаешь меня в геологическом разрезе, Дженни. А она — в историческом. В результате получается одно и то же.

— А она не возражает, что ты со мной встречаешься?

— Нисколько. Она ведь и сама была очень неплохой актрисой в студенческие годы, когда мы в Оксфорде учились. У тебя с ней гораздо больше общего, чем ты можешь себе представить.

— Кроме тебя.

Это было сказано так мрачно, что Дэну оставалось только улыбнуться… и подумать, что же ещё не было у них общим; а кроме того — насколько легче был бы диалог с Дженни, если бы он его сочинил. Он прятал так много совсем недавних воспоминаний о Джейн, прятал уверенность, разрушавшую крохотную надежду, которая, как он знал, всё ещё втайне теплилась в душе этой девочки, что сидела сейчас рядом с ним; он знал, что вовсе не эта надежда заставила её искать встречи с ним, она возродилась — против её первоначального намерения — как только они встретились. Что в гораздо большей степени говорило о её характере, чем льстило его самолюбию.

— Полагаю, ты ей всё обо мне рассказал?

— Всё о том, почему я никогда не был тебя достоин.

— Мечтаю, чтобы ты написал сценарий о женщине, которая в гневе убивает мужчину из-за его фальшивой порядочности. Я вполне сейчас способна на это.

— Не ты. Актриса, в тебе живущая.

— Вряд ли ты когда-нибудь видел во мне кого-то другого.

— Меня бы здесь сейчас не было, если бы не видел.

— Ты будто хочешь, чтобы я стала безжалостной тщеславной сучонкой, для которой главное — успех.

Дэн помолчал. Потом заговорил снова:

— Как ты думаешь, почему друзья твоей подружки за тем столиком всё время исподтишка поглядывают на нас? — Она не ответила. — Этим молодым людям нравится, как ты смотришься, Дженни. Но ещё больше — то, какой ты становишься. Ты обречена стать чем-то вроде богини. Даже теперь. Неприкасаемой весталкой-девственницей. Какой мечтает быть каждая молодая женщина. Какую мечтает заполучить каждый мужчина. И не важно, что они знают, что ты не девственница. Очень скоро в воображении публики ты станешь особой священной и неприкосновенной. Ты прекрасно знаешь, какова альтернатива. Либо ты поворачиваешься ко всему этому спиной, отказываешься играть роль иконы. Либо принимаешь правила игры и расплачиваешься за последствия.

— Я звоню по телефону в свой последний час, а он стал слишком важной шишкой и не отвечает.

— Мы живём в иной культуре. Ты никогда не станешь Монро. И судьба уже сравняла этот счёт [446] . — Дженни ничего не ответила. — Нельзя иметь и то и другое. Я знаю. Я слишком долго прожил в мире кино.

— Я не хочу отказываться от себя — такой, какая есть.

— Тогда тебе останется только выбрать, весталкой какого из современных стилей ты хочешь быть. И всегда помнить, что ты работаешь в самом прогнившем из современных искусств. Где даже самых лучших «опускают» чуть ли не до того, как они ногу на порог поставить успеют. Где всегда правили и будут править кретины. Где привычная модель отношений — это отношения сутенёра и проститутки. Ты всё это и сама знаешь. Знаешь все «отчего» и «почему».

— Кажется, ты и вправду прожил в мире кино слишком долго.

— Я только прошу тебя не отказываться от себя — такой, какая есть. Но за это придётся расплачиваться.

— Я привыкла принимать прекрасные — чёткие и ясные — решения по разным поводам. А ты взял и всё безнадёжно запутал.

— Это не я. Просто ты взрослеешь.

— Я прекрасно взрослела и без этого, до того, как мы встретились.

— Я не собираюсь играть роль Ловеласа в твоей жизни.

— А это ещё кто?

— Соблазнитель в «Клариссе» Ричардсона [447] .

И наступила тишина, тяжкая, тупиковая, когда просто больше нечего сказать. Дженни оказалась более угрюмой и невосприимчивой, чем Дэн ожидал, точно возвращение домой, в знакомую обстановку позволило ей расслабиться, выплеснуть прочь тот эмоциональный заряд, который она носила в себе всё то время, что была в Калифорнии, и теперь за блестящей внешностью, стильной одеждой, профессиональным успехом осталась маленькая, растерянная, сердитая и одинокая Дженни. Однако Дэн знал что происходит с актрисами, когда заканчиваются съёмки, и понимал, что её настроение отчасти объясняется обстоятельствами, за которые он сам ответственности не несёт. Но чувствовал он себя совершенно несчастным из-за того, что не способен был утешить её тем единственным способом, который мог сработать. Дженни нарушила молчание, сказав подобающе светским тоном, но потухшим голосом:

— Может, съешь что-нибудь?

— А ты? Возьмём сандвичи?

— Я бы взяла с копчёной севрюгой, если у них есть. Тут скоро станет совсем полно.

— Ещё пива?

Она покачала головой:

— Нет. Только кофе.

Дэн отошёл к стойке и подождал, пока приготовят сандвичи. Увидел, что Дженни направилась в дамскую комнату в конце зала; проходя мимо столика своей подруги, она наклонилась к ней и что-то быстро сказала, не обращая никакого внимания на сидящих там мужчин. Дэн попытался прочесть подписи на портретах знаменитостей; на большинстве фотографий были лица, которых он раньше никогда не видел. Когда Дженни возвратилась — он уже снова сидел на своём месте. Она уселась рядом с ним с видом человека, принявшего новое важное решение.

— Я хотела всего-навсего увидеться с тобой ещё раз. Выпустить пар. — Она выжала лимон на сандвич с копчёной севрюгой. — Если мы когда-нибудь ещё встретимся, ты будешь для меня просто странным, запутавшимся писателем, с которым я когда-то завела интрижку.

— Ну, для меня ты всегда будешь гораздо более близким человеком.

Дженни принялась за еду.

— А в Египте было интересно?

Ему надо было бы отвергнуть эту постыдную смену тона и темы, но вместо того он последовал её примеру. Народу в баре становилось всё больше. Дэн видел — Дженни его почти не слушает; может быть, слушает голос, не вслушиваясь в слова; прислушивается к их прошлому, не к их настоящему. Теперь она показывала ему, что она его преодолеет, что она это преодолеет. Характерный для нашего времени гладенький переход от высокого форстеровского «Связывай…» [448] к прагматическому «Материализуй…». Подошли две девушки и сели на стулья с другой стороны их столика. Дэн и Дженни на минуту замолкли, невольно слушая их болтовню. Потом она вдруг сказала:

— Пойдём?

Натянула пальто замшевое, лоскутной работы, очень дорогое, — в Лос-Анджелесе она раздумывала по многу дней, прежде чем решиться на такие траты; взяла плетёную сумку. Дэн вышел следом за ней на улицу, на свежий воздух. Прохожие, машины, медленно ползущие наверх, к Хэмпстеду [449] . Погода стояла ясная, предвестье весны; яркие солнечные блики ложились на всё вокруг. Дженни встала к Дэну лицом, обеими руками держа перед собой сумку, и улыбнулась дрогнувшими губами.

— Ну что ж. Очень мило с вашей стороны, мистер Мартин, что смогли уделить мне часок.

Он пристально смотрел ей в глаза — миг-другой… Она потупилась.

— Есть ведь и другая противоположность тому, как должно быть, Дженни. Как не должно быть.

Она слегка пожала плечами, но по-прежнему не поднимала глаз:

— Я не обладаю твоим даром сочинять изящные диалоги.

Странно — Дэну вдруг припомнился разговор с ней на пляже в Малибу, в тот день, о котором она писала: та же агрессивная робость, хотя тогда она проявлялась не так открыто… словно ею пользовались почти сознательно, чтобы дать волю чему-то более привлекательному. А ещё он почувствовал, что у него за плечом возник другой, более давний призрак — призрак его отца; долгие годы Дэн был свидетелем его пастырских трудов, не понимая их сути и поэтому презирая за бессодержательность, за долгие скучные сборища, где надо было демонстрировать хорошее воспитание и выслушивать бесконечную болтовню ни о чём… но насколько больше было в этом человечности! И ещё один призрак — гораздо более близкий, да и призраком назвать его можно было лишь в смысле фактического неприсутствия здесь — наблюдал за Дэном, наблюдавшим за собой, стоял совсем рядом с ним, говоря, что, как бы ни трепетала магнитная стрелка, она никогда не отклонялась от верного курса дальше, чем сейчас.

— А есть здесь какое-нибудь местечко, где можно погулять на свежем воздухе?

— Хэмпстед-Хит. Можно взять такси.

— Ладно. Поехали.

Они с минуту постояли у обочины, ни слова не говоря; наконец, послушное жесту его руки, перед ними остановилось такси. Дженни сказала водителю, куда ехать, но, оказавшись в салоне машины, оба снова погрузились в молчание. Дэн взял её руку в свою, Дженни смотрела в окно. Она снова сражалась со слезами; Дэн крепче сжал её руку. Она всё-таки не заплакала. Пять минут спустя он расплатился с шофёром на самом верху, у озера Уайтстоун-Понд. За деревьями, далеко внизу, простёрся Лондон: он словно спал, окутанный в нежно-голубые, серые и розовые тона, обманчиво уводящие в прошлое: Лондон Констебла [450] . Они сошли с асфальта на усыпанную гравием дорожку… матери с детьми, студенты, старики… Белка, лесные голуби… Дженни слушала его молча, лишь время от времени задавая вопрос-другой. Он сознавал теперь, когда пришлось вплотную столкнуться с этим, как трудно впервые облечь в слова, в живую плоть столь давние кости, как трудно даже просто выговорить эти слова: обрисовать целый мир ценностных систем, предрассудков, сдерживаемых порывов, фальшивых представлений о вере и свободе… он чувствовал, что ей трудно всё это понять, представить себе. Он попытался сказать ей всё то, чего ему не хватило честности сказать в письме: что было главным врагом, против которого ей всё время приходилось сражаться. Про женщину в камышах и про всё, что за этим крылось. И немного про Асуан и Пальмиру. Всё это говорилось сухо, иронично, почти безразличным тоном: так он мог бы говорить об оригинальном замысле с каким-нибудь скептически настроенным, но умным продюсером вроде Дэвида Малевича — скорее чуть принижая, чем выпячивая достоинства этого замысла; в его описании и он сам, и Джейн выглядели как двое великовозрастных шутов… только таким и заниматься подобной ерундой, это не для молодого поколения.

Когда он закончил, Дженни молчала. Они к этому времени уже перестали бродить по парку, посидели немного на скамье, но теперь снова встали, вышли из-под деревьев, к самому склону холма, и направились вниз, потом — снова вверх, по другому склону, к Кенвуд-Хаусу [451] .

— Почему ты мне никогда об этом не говорил, Дэн?

— Потому что никогда никому не говорил об этом, Дженни.

Несколько шагов она прошла молча.

— Ты по-настоящему её любишь?

— Она по-настоящему нужна мне.

— Она сильно изменилась?

— Внешне. Не внутренне.

— Близкие души?

— Вряд ли. Слишком во многом мы с ней не согласны.

— Этим меня не одурачишь.

— Я и не пытаюсь. Во всём главном мы с ней согласны.

И снова они шагали вперёд в полном молчании.

— Вижу, у тебя всегда были проблемы с подбором актрисы на главную роль. Ведь мы — претендентки — всего лишь бледные тени.

— Я давным-давно вывел всё это за пределы драматургических игр.

Дженни искоса взглянула на Дэна.

— Как жаль, я не знала. Я бы надела длинную ночнушку и отправилась танцевать меж пальмами на бульваре Сансет. — Она встала в позу и состроила мину глупенькой ingenue [452] : — Вы не можете забрать меня в полицию, господин полицейский, ведь я просто плод чьего-то воображения. — Она увидела, как Дэн усмехнулся, вдруг подошла поближе и просунула ладонь под его локоть. — Я хотела бы, чтобы ты собрал нас всех вместе. Тогда мы могли бы обменяться заметками.

— А я и собрал вас всех вместе.

— Как Синяя Борода.

— Ерунда какая!

Она дёрнула его за локоть:

— Собрал только то, что ты о нас думаешь.

— Я не допущу, чтобы к великой тайне моей жизни относились с неподобающим легкомыслием.

— Ай-я-яй! Эта противная девчонка его обидела? Посмеялась над ним? — Дэн улыбнулся. Её рука скользнула вниз и сжала его пальцы. Мгновение спустя она сказала: — Мне просто хотелось ещё раз почувствовать, что ты мне близок.

— Дело не в том, что она мне ближе, чем ты, Дженни.

— А в чём же?

— Может быть, мы просто больше жалеем друг друга. И с большими основаниями.

Она рассматривала траву под ногами.

— А она сейчас в Лондоне?

— В Оксфорде. Она собирается продавать дом. Поехала, чтобы заняться этим.

— Вы с ней собираетесь изображать Дарби и Джоанну [453] в славном Девоне?

— Я уже потерял надежду уговорить хоть одну из женщин моей жизни пойти на это. Может быть, удастся купить дом здесь.

— И ты продашь свою ферму?

— Буду наезжать туда, как раньше. Может, немного чаще. — Немного погодя он сказал: — Джейн хочет заняться политикой. На местном уровне. — И он смущённо улыбнулся. — Между прочим, ты прогуливаешься с полноправным членом лейбористской партии. Стал им на прошлой неделе.

— Ты что, всерьёз?

— Пока что не очень. Но посмотрим.

Его сообщение всё-таки вызвало у неё улыбку, но не ту, какую он ожидал увидеть: насмешливого презрения в ней не было, было лишь насмешливое любопытство.

— Она что, правда дама очень левых взглядов?

— Знаешь, мы с ней словно актёры в трудной пьесе. Мы понимаем, что нам обоим хочется сыграть свои роли. Но пока не представляем, как нам в эти роли войти. — И добавил: — Тем более что мы оба не очень-то доверяем режиссёру… или режиссёрам.

— Для тебя это, видимо, совсем новый опыт?

Дэн улыбнулся в ответ на её иронический тон.

— Писатели тут котируются ещё ниже, чем обычно. В этом главная проблема.

Он чувствовал — соблазн продолжить расспросы очень велик, но она явно решила не отказываться от роли, которую теперь играла. Он ясно чувствовал, что она играет, хотя это требует большого мужества: играет, потому что должна.

— Думаю, из тебя выйдет прекрасный политик — с твоим-то умением лгать да за нос водить.

— О, я ещё тебя удивлю, вот посмотришь.

Она украдкой глянула на его лицо:

— И что же — правда прощай экран?

— Не знаю. Если роман разобьёт меня в пух и прах, рискну снова сунуться в театр.

— Это было бы замечательно. И для меня бы нашлась хорошая объёмистая роль. — Она помолчала. — Мне так хочется вернуться в театр. Прямо сейчас. На следующей неделе.

— Так сделай это. Как только закончишь следующий фильм. Дэвид — прекрасный агент. Только он всей твоей жизнью станет руководить, если ты ему позволишь.

Дженни кивнула. Они опять прошли несколько шагов молча. Потом она снова взяла его за руку:

— Ты согласишься иногда встречаться со мной? Чтобы я смогла время от времени получать какие-то крохи от работы твоего старого, насквозь прогнившего мозга. Даже если ты всего-навсего будешь объяснять мне, какой отвратительной весталкой-девственницей я становлюсь.

— Ну конечно.

— Вот мы погуляем здесь, и я больше не увижу тебя целый год.

Теперь сам Дэн — вроде Дженни — перескочил совсем на другую тему:

— Только бы он как следует разглядел, что такое Дженни Макнил.

— Приведу его к тебе на осмотр.

— Он этого не потерпит, если только сам чего-то стоит.

— Тогда использую это в качестве проверочного теста. Если он кулаком свалит меня с ног при одном лишь упоминании об этом, я буду знать, что он — то, что надо.

— Пожалуй, тебе стоит посмотреть, что это за торговый банкир. — Она покачала головой. — Почему нет?

— Я больше не вожусь с симпатичными порядочными мужчинами.

Они медленно поднимались по склону холма к светлому фасаду Кенвуд-Хауса; молчали, но рука Дженни легко лежала на сгибе его локтя. Несколько пожилых людей сидели на скамьях в лучах зимнего солнца; издали доносился приглушённый шум уличного движения. Когда они подошли к ступеням, ведущим на усыпанную гравием террасу перед домом, Дженни снова, на этот раз шаловливо, сжала его пальцы.

— Я ведь тебе даже не сказала, как милы со мной были Эйб и Милдред, когда ты меня бросил.

— Да?

— Он предложил развестись с Милдред и жениться на мне.

— В её присутствии, надеюсь?

— Разумеется. И тебе больше не будет позволено жить в «Хижине».

— А тебе?

— Когда захочу.

Дэн сжал её руку:

— Я рад.

После того как он отправил Дженни письмо из Италии, он позвонил Милдред — предупредить об этом, а потом ещё раз — чтобы узнать, пришло ли оно. Оно пришло. Милдред сухо сообщила ему, что вынуждена «делать за него его грязную работу», но он, разумеется, знал, на чьей она стороне. Сейчас он ничего не сказал. Они поднялись на террасу и вошли под кроны грабов, образующих зелёный туннель вдоль стены дома. Дженни неожиданно потянула Дэна за руку, резко остановив его, словно у меловой черты.

— Тут я попрощаюсь с тобой, Дэн.

Она встала перед ним, словно молоденькая племянница перед дядюшкой после праздничного угощения: улыбка, взгляд прямо в глаза.

— Спасибо, что был со мной, Дэн. Во всех смыслах. И я думаю, что второй вариант этой сцены получился значительно лучше, чем первый набросок.

— Но как ты собираешься?..

— Если пройти через этот туннель, а потом по въездной аллее, попадаешь прямо на Хэмпстед-лейн. Там легко взять такси. — Она опять улыбнулась. — А я, пожалуй, пойду домой одна.

С минуту они оба стояли, словно застыв, первой сделала движение Дженни — легко коснулась губами его губ, позволила ему на кратчайший миг обнять её и прижать к себе, и вот она уже идёт прочь. Дэн стоял, глядя ей вслед, почему-то чувствуя, что его провели, даже чем-то обидели — ведь это она решила уйти… и это заставило его понять, что на самом деле; в тёмных глубинах души его собственное решение не было таким уж окончательным. У начала ступеней, ведущих вниз, ярдах в пятидесяти от него, Дженни оглянулась, чуть подняла руку и махнула ему, прощаясь, точно они расставались всего на несколько часов и она опаздывала на какое-то деловое свидание. Она отвернулась прежде, чем могла увидеть, что и он поднял руку в ответ. Дэн глядел, как она удаляется: шерстяная шапочка, замшевое лоскутное пальто, коричневая плетёная сумка — идёт вниз по склону, по зелёной траве, к горбатому мостику через ручей и снова вверх — по другому склону, к лесу. Больше она не оглядывалась. Он прошёл несколько ярдов назад, сел на пустую скамью и всё смотрел ей вслед — на крохотную фигурку с сумкой, — пока она не ушла навсегда из его жизни; он закурил сигарету и продолжал смотреть на приручённый спокойный пейзаж, ничего не видя перед собой.

Его горе было много сильнее, чем он ожидал; он почти решил, что обманулся, считая, что наконец-то, в последние два месяца, пришёл к пониманию самого себя, к пониманию, которое только что пытался передать ей; что попался в собственные сети, стал кем-то, кем на самом деле вовсе не был. Словно он, высосав из её раны яд того настроения, в котором Дженни пришла в «пивнушку», сам отравился этим ядом. Наконец он встал, прошёл под грабами вдоль дома, но, дойдя до въездной аллеи, вместо того чтобы пойти вверх к выходу на Хэмпстед-лейн, последовал примеру двух других посетителей и, смутно припоминая, что здесь должна быть картинная галерея, вошёл в дверь. Он бродил по залам маленького дворца, фактически ни на что не глядя, пока, совершенно случайно, в самом последнем зале, не оказался перед знаменитым поздним автопортретом Рембрандта.

С полотна глядел печальный, гордый старик, и в его вечном взгляде виделось не только ясное понимание того, что он — гений, но и сознание, что всякий гений неадекватен человеческой реальности. Дэн смотрел ему в глаза. Казалось, портрету неловко здесь в этой уютной гостиной восемнадцатого века, возвещать истину, ради отрицания которой и создавалась подобная обстановка. Высшее благородство этого искусства, плебейская простота этой печали… бессмертный, угрюмый старый голландец… глубочайшее внутреннее одиночество, выставленное на всеобщее обозрение… дата под рамой, но — неизбывное присутствие, настоящесть, вопреки времени, моде, языку общения… оплывшее лицо, старческие глаза в покрасневших веках — и неутолимое зрение провидца.

Дэн почувствовал, что он мал, словно карлик, как мал его век, его личное существование, его искусство. Казалось, великая картина обвиняет, чуть ли не отвергает… И всё же она жила, была вне времени, говорила… о том, чего ему никогда не удавалось сказать и никогда не удастся… хотя на самом деле вряд ли он успел всерьёз подумать об этом до того момента, когда, неожиданно для себя самого, решится высказать эту мысль женщине, которая будет ждать его вечером на вокзальной платформе в Оксфорде; он расскажет ей и о том, что произошло раньше, — о девушке и о прошлом, что исчезли среди деревьев зимнего леса, — зная, что она всё поймёт. Он немножко солгал Дженни, чтобы облегчить ей разлуку. Но теперь он хранил это в секрете как свою личную разделённую тайну, свою загадку: это позволяло ему вообразить реальное и воплотить в реальность воображаемое. Стоя в зале музея, перед портретом Рембрандта, он испытал нечто вроде головокружения — от тех расстояний, на которые ему предстояло вернуться назад. Ему показалось устрашающим это самое последнее совпадение из тех, что выпали ему на долю за не такое уж долгое время, эта встреча, произошедшая сразу же вслед за прощанием со столь многим, не просто с одним девичьим лицом, одним выбором, одним будущим… встреча с этим грозным часовым, охраняющим путь назад.

Только одно утешение смог он разглядеть в безжалостных и отстранённых глазах старого голландца. В конечном счёте дело не в умении, не в знании, не в интеллекте; не в везении или невезении; но в том, чтобы предпочесть чувство и научиться чувствовать. Дэн в конце концов распознал это за внешними чертами портрета: за суровостью крылось провозглашение единственно мыслимого союза ума и души, дозволенного человечеству, главной максимы гуманизма. Нет истинного сострадания без воли, нет истинной воли без сострадания.

В зале появилась группа школьников, зазвучали детские голоса. Покой был нарушен, и Дэн двинулся прочь. Но, выходя из зала, он на миг обернулся на старика в углу. Школьники беспокойной стайкой собрались перед портретом, утомлённая и растерянная учительница пыталась что-то им объяснять. Но над юными головами глаза Рембрандта, казалось, не переставали неумолимо следить за Дэном… давным-давно, когда ему было столько же лет, сколько этим ребятишкам, его отец невольно перепугал сына: глаза Христа, утверждал он, следуют за тобой повсюду… куда бы ты ни пошёл, что бы ты ни делал — они следят.

В тот вечер, в Оксфорде, склонясь над Джейн, готовившей на кухне ужин, Дэн сообщил ей с подобающей случаю иронией, что нашёл последнюю фразу для романа, который не собирается писать. Она рассмеялась — типично ирландский парадокс; может быть, именно поэтому, в конце концов поняв, что этот роман никогда не будет прочитан, ибо весь целиком и навсегда существует лишь в будущем, плохо скрываемый призрак Дэна поставил его несуществующую последнюю фразу в несуществующее начало своего собственного романа.



Дэниел Мартин | Автор книги - Джон Фаулз
Источник: http://loveread.ec/read_book.php?id=16214&p=1


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 47 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4

Текущее время: 16 дек 2018, 15:14

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти: