К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 13 ноя 2018, 03:05

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 48 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.
Автор Сообщение
Сообщение №31  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:24 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Анна категорически отказывалась играть в них и открывать школьный учебник по арифметике. Ни на земле, ни, если уж на то пошло, в аду не было силы, способной заставить ее сделать это. Я попытался было объяснить ей, что вся эта «дьявольщина» в учебнике была всего-навсего способом продемонстрировать детям, что можно, а чего нельзя делать с числами. Не стоило себя утруждать. Сам мистер Бог объяснил, что можно и чего нельзя делать с числами. Ты хочешь сказать, что затеял всю эту мороку, заставив двух мужиков копать яму, — и что потом? Ты даже не задал единственно правильный вопрос: «Зачем они копали эту яму?» Нет, вместо этого ты приводишь еще пятерых и заставляешь их копать туже яму только ради того, чтобы выяснить, насколько быстрее это у них получится. Козел в ванне? Да ты знаешь хоть одного человека, который выкрутил бы оба крана и намеренно не заткнул бы пробку в ванной? Что же касается грядок с цветами…

Анне не составляло ни малейшего труда отделить саму идею числа «шесть» как таковую от шести яблок и присобачить ее, скажем, к шести автобусам. Шесть было всего лишь «определенным количеством чего-нибудь», но этим смысл шести не исчерпывался. Однако события стали развиваться, только когда Анна увлеклась тенями. Довольно странное увлечение, особенно если придерживаться той точки зрения, что тень есть просто отсутствие света. Тем не менее именно с теней началась цепная реакция, открывшая нам много нового.

открыть спойлер
Чтобы коротать долгие зимние вечера, у нас был волшебный фонарь и целая куча смешных слайдов, которые были совершенно не смешными, и почти такая же куча образовательных, из которых нельзя было почерпнуть никакой полезной информации, если только вас. конечно, не интересовало, сколько именно квадратных футов стекла пошло на сооружение Хрустального дворца,[39] или по какой-то причине не хотелось до зарезу узнать, из скольких каменных блоков состоит Большая пирамида. А вот что действительно было и смешно, и познавательно, хотя тогда я об этом и не догадывался, так это сам волшебный фонарь безо всяких слайдов. Смешно — потому что в луч можно было сунуть руку так, чтобы на экране, которым, как правило, служила простыня, получилась тень. Познавательный же аспект состоял в том, что эта нехитрая забава стала причиной сразу трех поразительных открытий. Анна часто просила: «Можно ты мне включишь фонарь?» На мой вопрос: «Что ты хочешь посмотреть?» — обычно следовал ответ: «Ничего. Я просто хочу, чтоб ты его включил». С первого же раза я был чрезвычайно заинтригован, потому что она села и уставилась на экран. Довольно долго она просидела так, без движения. Я разрывался между желанием нарушить этот гипнотический транс, в котором она, казалось, пребывала, и посмотреть, чем же это все закончится.

Это созерцание светлого прямоугольника на стене продолжалось с незначительными перерывами где-то с неделю. После этой агонии, которая показалась мне вечностью, она наконец попросила: — Финн, подержи в свете спичечный коробок! Я послушно взял коробок и сунул руку в луч. На экране появились черные тени руки и коробка.

После долгого и тщательного изучения она скомандовала:

— Теперь книгу!

Я проделал те же манипуляции с книгой. И снова тот же завороженный взгляд. Еще около дюжины разных предметов по очереди помещались в луч, прежде чем мне было разрешено выключить фонарь. В кухне горел газ. Я сидел на столе и молча ждал объяснений, но их не последовало. Мое терпение с треском лопнуло, и я спросил самым небрежным тоном, на какой только был способен:

— Ну что там у тебя, Кроха?

Она повернула ко мне лицо, но взгляд ее был обращен куда-то в совершенно иной мир.

— Забавно, — промурлыкала она, — забавно.

Я сидел и глядел на нее. Меня не покидало странное чувство, что сейчас, в этот самый момент, ее внутренняя Земля медленно, очень медленно меняет ось наклона. Она смотрела прямо перед собой, ее лицо тихо-тихо поворачивалось налево. Неожиданно взгляд прояснился, и она хихикнула. Честно говоря, у меня осталось такое ощущение, будто я читал себе детектив, а в нем вдруг не оказалось последней страницы.

Этот эпизод повторился раз шесть-семь за неделю; во всех прочих отношениях она оставалась все тем же веселым, деятельным ребенком. Все это время я в тревоге обкусывал себе ногти. На пятый или шестой раз она попросила меня взять листок бумаги и прикрепить его к экрану. Я все сделал. В этот день мы с ней рассматривали тень кувшина в свете волшебного фонаря, и Анна объяснила, что хочет, чтобы я карандашом обвел ее на бумаге. Поэтому, взяв кувшин в одну руку и карандаш в другую, я попытался исполнить ее заказ, но у меня ничего не получилось, потому до экрана была еще пара футов, и я никак не мог дотянуться. Я попробовал донести до нее этот факт, но Анна, сидевшая нога на ногу, будто какой-нибудь режиссер на съемочной площадке в ожидании, когда его миньоны сделают все, как ему надо, в ответ на мои жалобы просто сказала:

— А ты поставь его на что-нибудь.

Я сделал, как мне велели. Взгромоздив на небольшой стол кипу книг и установив кувшин на эту конструкцию, я наконец смог обвести его силуэт на бумаге, пришпиленной к экрану.

— Теперь вырежь его, — скомандовала Анна. Решив, что мои предполагаемые таланты нечего разменивать по дешевке, я сказал, чтобы она сделала это сама.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — ну пожалуйста. Финн!

Покобенившись немного для приличия, я вырезал его и протянул ей. Волшебный фонарь был выключен, в кухне горел газ. Она уставилась на силуэт кувшина, снова медленно выворачивая голову набок — зачем? Как бы там ни было, результат ее, видимо, полностью удовлетворил, потому что она кивнула, встала и засунула бумажный кувшин между страницами словаря.

Следующая ночь принесла нам еще три силуэта. При этом понимания, что, собственно говоря, происходит, у меня не прибавилось ни на йоту. В то время я еще не знал, что Анна уже разрешила свою проблему, не выдав себя ни единым намеком. Она как раз сортировала факты, выстраивая идеи в должном порядке.

Прошло три дня, и вот на четвертый она снова попросила включить ей волшебный фонарь — три Дня хитроумных вопросов, три дня загадочных улыбок, будто у какой-то карликовой Моны Лизы. Наконец занавес был поднят.

— Сейчас! — воскликнула Анна, как никогда уверенная в себе. — Давай!

Четыре вырезанные из бумаги фигуры были извлечены из книги и возложены на стол.

— Финн, подержи мне вот эту.

Я держал фигуру в луче света, гадая, для чего ей могла быть нужна тень от тени.

— Не так! Держи ее перпендикулярно бумаге.

— Оп-па! — сказал я и повернул ее перпендикулярно.

— Что ты видишь. Финн?

Я повернулся к ней. Она крепко зажмурила глаза и не смотрела на экран.

— Прямую линию.

— Теперь следующую.

— Я поднял следующую фигуру перпендикулярно к экрану.

— Что ты теперь видишь?

— Прямую линию.

Из третьей и четвертой тоже получились прямые линии. Естественно! Анна постулировала тот факт, что любой предмет, будь то мышь, гора, петуния или сам Его Величество король Георг, отбрасывает тень. А если поставить эту тень перпендикулярно к экрану, то окажется, что любые тени любых предметов образуют прямую линию. И это еще не все.

Анна открыла глаза и сурово посмотрела на меня

— Финн, можешь повернуть линию перпендикулярно к экрану? В голове, я имею в виду? Что ты видишь. Финн? Что, а?

— Точку. — ответил я.

— Ага, — ее улыбка сияла ярче луча света от волшебного фонаря.

— Я все равно не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Вот про что все наши числа.

Полагаю, самым крутым комплиментом, которого я когда-либо удостаивался, было молчание, которое за этим последовало. Оно говорило: «У тебя достаточно мозгов закончить мысль самому, так что давай, думай». Я подумал. Все мои умственные упражнения неизменно заканчивались: «Ты что, хочешь сказать…»

Так получилось и на этот раз.

— Ты что, хочешь сказать… — начал я.



_________

39. Хрустальный дворец — павильон, построенный в Гайд-парке специально для Первой Всемирной промышленной выставки в 1851 году. Состоял почта целиком из стекла и ажурных металлических конструкций. Представлял собой принципиально новое слово в викторианской архитектуре.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №32  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:24 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Вот что она на самом деле хотела сказать. Если число, например семь, можно использовать для того, чтобы считать такие разные вещи, как банкноты, младенцы, книги и летучие мыши, то у всех этих разных вещей явно должно быть нечто общее. Некий общий фактор, незамеченный и оставленный без внимания. Что это может быть? У всех предметов была тень; тень служила доказательством того, что предмет существует. Тень по определению отсекала многие вещи, которые сосчитать нельзя, — такие как красный цвет или сладость, и это было хорошо, но она оставляла формы. Она все еще несла в себе огромное количество информации. Все тени были разные — следовательно, нужно было отсечь что-то еще. Если тень избавляла вас от кучи бесполезных свойств, то было бы естественно предположить, что тень от тени продвинется на этом пути еще дальше. Воистину. так и получалось, но только в том случае, если вы держали тень перпендикулярно к экрану, — в этом случае все тени превращались в прямые линии. Оставался, правда, еще одни нежелательный момент — все эти линии оказывались разной длины, но решить эту проблему не составляло труда. Нужно было просто заставить эти линии отбросить тени. Вот вам. пожалуйста! У всех этих разных штук имелось нечто общее, нечто действительно достойное уважения, число в чистом виде — и это была тень тени тени, то есть точка. Благодаря этому методу мы избавлялись от всех свойств, от всего, что нельзя сосчитать. Вот оно. Вот то, что можно считать.

Сведя всю великую множественность вещей к единой для всех сути, к точке, к тому, что действительно имеет значение, Анна раскрутила маховик творения обратно. Вооружившись карандашом, она нарисовала точку на чистом листе бумаги.

— Разве это не здорово, Финн? — сказала она. указывая на точку. — Это может быть тень тени тени меня. Или автобуса. Или чего угодно. Это мог бы быть даже ты.

открыть спойлер
Я внимательно посмотрел на себя. Честно говоря, я себя не узнал, но смысл понял.

Она раскрутила точку в линию, линию — в форму, форму — в объект, объект — в… Еще не успев понять, где она находится, Анна уже с ловкостью обезьянки карабкалась все выше и выше по древу измерений. Объект, по идее, вполне мог быть тенью чего-то гораздо более сложного, а оно, в свою очередь, — тенью еще более сложного явления, и так далее. Здесь мысль останавливалась в нерешительности. Однако мне объяснили, что бояться нечего. Если ты умудрился свести все сущее к точке, то дальше двигаться уже некуда. Это был конец последовательности, вернее, ее начало. Если начать раскручивать ее заново, что сможет тебя остановить? В принципе продолжать это дело можно до бесконечности. За тем единственным исключением, что во вселенной все-таки существовала одна вещь, которая была столь велика, что уже никак не могла стать больше самой себя. Даже я угадал, что это такое. Не кто иной, как мистер Бог. Анна нашла концы бесконечной цепи измерений. Одним из них была точка. Другим — мистер Бог.

Когда на следующий день мы с ней кормили уток в парке, я спросил, откуда она вообще взяла эту идею с тенями.

— Из Библии, — ответила она.

— Откуда? Из какого места Библии?

— Там, где мистер Бог сказал, что сохранит евреев в тени своей.

— О!

— А еще святой Петр.

— А что святой Петр? Что он сделал?

— Он сделал людей лучше.

— Как это ему удалось?

— Он покрыл злых людей своей тенью.

— О! Да! Я сам должен был догадаться.

— И Старый Ник.

— А он-то тут при чем?

— Как его зовут?

— Сатана.

— По-другому.

— Дьявол?

— Нет. Еще по-другому. Наконец я вспомнил Люцифера.

— Да. Что это означает?

— Свет, кажется.

— А как насчет Иисуса?

— А что насчет Иисуса?

— Что он сказал?

— Ну, кучу всего, я полагаю.

— Как он сам себя называл?

— Добрый пастырь?

— Еще.

— Э-э-э… Путь?

— Нет. Еще.

— Ты имеешь в виду — Свет?

— Да. Вот Старый Ник и Иисус — оба Свет. Ты же помнишь, как сказал Иисус: «Я есмь Свет», — она подчеркнула слово «Я».

— А зачем он это так сказал?

— Чтобы мы не запутались.

— Как туг можно запутаться?

— Два разных света. Один ненастоящий, другой настоящий. Люцифер и мистер Бог.

Вторая идея Анны натуральным образом вытекала из первой. Тени имели величайшее значение для правильного понимания мистера Бога и, следовательно, для правильного понимания творения мистера Бога. Прежде всего — есть мистер Бог, и он есть Свет. Потом есть объект, и это творение мистера Бога. А еще есть экран, на котором получаются тени. Экран — это такая штука, которая избавляет нас ото всей избыточной информации и позволяет играть со всякими штуками типа сложения и геометрии.

А потом, не думаете же вы. что мистер Бог потратил все свои чудеса на простое сложение и геометрию? Разумеется, нет. Можно поставить экран под углом к лучу света или двигать сам его источник в разных направлениях. Тени будут искажаться, но это все еще будут тени, и о них можно говорить с точки зрения здравого смысла. Сложение все еще имеет место. Кроме того, можно изгибать экран всякими интересными способами, но тени все равно останутся тенями. А еще можно засунуть источник света в сам объект и посмотреть, что получится на экране. Если сделать на экране тень тени, а потом изогнуть экран, то линия длиной в дюйм может почти исчезнуть, а может растянуться до бог знает каких пределов. Только начни изгибать экран, и кто знает, до какого сложения ты дойдешь Вот это Анна и называла настоящими играми мистера Бога. Но вот с тенью тени тени ничего этого проделать было нельзя. Эта маленькая упрямая точка наотрез отказывалась изменяться, хоть ты ее режь.

Последнее из Анниных теневых откровений снизошло на нас одной мокрой и ветреной зимней ночью — ночью, значение которой мне не вполне ясно и теперь, через тридцать лет. Я чудесно устроился у огня в тепле и комфорте и предавался чтению. Анна болталась вокруг с бумагой и карандашом. Тут-то все и началось.

— Что ты читаешь. Финн?

— Так, про пространство, время и всякие такие штуки, — тут я сделал ужасную ошибку, — и про свет.

— О! — она тут же прекратила писать. — И что там про свет?

Мне тут же стал тесен воротник; в конце концов, свет и тень были Анниной епархией.

— Ну, одни парень по имени Эйнштейн открыл, что ничто не может двигаться быстрее света.

— А-а, — сказала Анна и вернулась к своим записям. Неожиданно она бросила через плечо:

— Это неправда!

— Да ну? Что ж ты сразу не сказала? Стрела прошла мимо цели.

— Не знала, что ты там читаешь. — парировала она.

— Очень хорошо. Тогда расскажи мне, что же движется быстрее света.

— Тени.

— Не может быть. — возразил я. — потому что свет и тени достигнут пункта назначения одновременно

— Почему?

— Потому что тени делает свет, — я уже начал слегка запутываться. — Смотри, тень появляется там, где есть свет. Тень не может попасть туда раньше, чем свет.

Минут пять она переваривала эту информацию. Я успел вернуться к книге.

— Тени движутся быстрее. Я тебе покажу.

— Это стоит увидеть. Приступай

Она соскочила со стула, надела пальто и дождевик поверх него и взяла большой фонарь.

— Куда мы идем?

— На кладбище

— Там дождь льет как из ведра и темно хоть глаз выколи.

Она помахала мне фонариком:

— Я же не могу показать тебе тень, если не будет света, правда?

Снаружи и правда было темно, как у кошки в желудке. Дождь не лил, а стоял стеной

— Зачем мы идем на кладбище?

— Потому что там длинная стена.

Дорога, шедшая мимо кладбища, никуда, собственно, не вела, и была ограничена железнодорожным забором с одной стороны и высокой кладбищенской стеной — с другой. Освещалась она довольно плохо, и, как я надеялся, никто по ней особо не ходил. Дойдя до середины стены, мы остановились.

— Что теперь? — спросил я.

— Встань тут, — показала она, и я встал посреди дороги футах в тридцати от стены.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №33  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:25 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
— Я пойду туда, — продолжала она, — и буду светить на тебя фонариком. Смотри на свою тень на стене.

С этими словами она растворилась во тьме. Потом неожиданно вспыхнул свет, и туманный луч стал рыскать вокруг, пока не наткнулся на меня.

— Готов? — закричала тьма.

— Да, — заорал я в ответ.

— Видишь свою тень?

— Нет.

— Я подойду поближе. Скажешь, когда.

Фонарь подплыл ближе, не выпуская меня из луча света.

— Вот так вижу! — закричал я, различив смутные очертания своей тени у дальнего конца стены

— Теперь смотри на нее.

открыть спойлер
Она шла по тропинке параллельно кладбищенской стене, футах в двух дальше от нее, чем я. Я вперил взгляд во тьму, наблюдая за своей тенью. Она довольно быстро приближалась ко мне, явно быстрее, чем шла Анна. Проходя мимо меня, она замедлилась, а потом снова набрала скорость. Анна уже шла обратно, все еще держа меня в луче. Поравнявшись со мной, она спросила:

— Ну что, видел ее?

— Ну да, видел.

— Быстро двигается, правда?

— Да, точно. Как ты это узнала?

— Машины. Фары на машинах.

Я согласился, что моя тень двигалась быстрее, чем шла Анна, но, конечно, не быстрее света, и сказал ей об этом. Ответа я не получил. По прыгавшему по стене пятну света я понял, что она где-то далеко. Внешний эксперимент завершился, но внутренний все еще продолжался.

Я взял ее за руку и сказал:

— Да ну его. Кроха, пойдем лучше к мамаше Би и перехватим по чашке чаю и чего-нибудь пожрать.

По дороге мы встретили Салли.

— Ты что, спятил? — возмутилась она. — Куда потащил ребенка в такую поганую ночь?

— Не я потащил. — возразил я. — Потащили меня

— Ох, — сказала Салли. — Что, опять?

— Ага. Пошли с нами, выпьем чаю у Мамаши Би.

— Подходяще, — согласилась Салли.

Я как раз доедал пирог со свининой, когда Аннин внутренний эксперимент подошел к концу.

— Солнце, — сказала она. — Оно как фары у машин.

Подумав несколько секунд, она ткнула в меня вилкой, к которой покамест не притрагивалась.

— Ты, — заявила она, — ты будто земля… А стена… Стена в сквиллионе миль отсюда, но это только воображаемая стена.

Тут она окончательно вернулась и впервые заметила Салли.

— Привет, Сэл, — улыбнулась она ей.

— Привет, Кроха, — ответила Салли. — Как дела?

Анна взглядом пригвоздила меня к месту.

— Солнце делает тень земли на стене — на воображаемой стене.

— Ну, — возразил я с некоторым сомнением. — на твоем месте я не был бы так уверен.

— Ну, так может быть, — улыбнулась она. — У тебя в голове так может быть. Если Земля двигается вокруг Солнца, а тень двигается по стене, которая…

— В сквиллионе миль от нее, — закончил я за нее.

— Как быстро, — ухмыльнулась она, — тень будет двигаться по стене?

Она вонзила вилку в мясной пирог и для пущей наглядности обвела им у себя вокруг головы, чтобы проиллюстрировать, как именно Земля движется вокруг Солнца. Склонив голову набок, она с лукавой улыбкой стала ждать, что же я на это отвечу.

С ответом я не торопился. Я не собирался выдавать что-нибудь вроде «сквиллион миль в секунду», по крайней мере, пока как следует все не обдумаю.

Я знал, что я прав: ничто не может двигаться быстрее света. Я был в этом совершенно уверен. Как и в том, что мистер Эйнштейн ничего не упустил в своей теории.

Сейчас, по прошествии лет оглядываясь назад, я вижу, где сделал ошибку. Не в вычислениях, разумеется, а в Аннином образовании. Проблема в том, что я не научил Анну, КАК ДЕЙСТВОВАТЬ ПРАВИЛЬНО. О, конечно, я показывал ей, как найти самый быстрый способ, самый смешной, самый сложный и вообще всякие разные способы, но только не ПРАВИЛЬНЫЙ. Прежде всего я и сам не был совершенно уверен в том, какой способ ПРАВИЛЬНЫЙ, так что Анне пришлось искать все пути самой. Именно поэтому все было так трудно.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №34  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:27 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Глава восьмая

Наверное, самым часто употребляемым словосочетанием у Анны было «мистер Бог» — и на письме, и в речи. Дальше ноздря в ноздрю шли слова, которые она называла «ух»-словами. Это были слова, которые начинались на «ух», а к ним в классификации Анны относились все вопросительные.[40] Было среди них и слово-бунтовщик — «как».[41] Оно тоже несомненно относилось к вопросительным, и потому Анна считала, что и его нужно писать через «ух», а тогда оно превращалось в «кто».[42] Но «кто» у нас уже было, и Анна решила, что кто-то, должно быть, оторвал первую «w» в этом слове и приставил ее к концу. В общем и целом «как» вело себя довольно прилично; у него были необходимые каждому уважающему себя вопросительному слову буквы «w» и «h».

Вопросительные слова были очень странными. Самым странным было, пожалуй, то, что стоило поставить букву «t» вместо буквы «w», и вместо вопроса вы получали ответ… ну, во многих случаях. Огвечательные слова что-то показывали или на что-то указывали. Указывать можно было не пальцем, а языком. Любое слово, начинавшееся с «th», было таким языково-указательным словом. На вопрос «What is a tram?» можно было ответить «That is а tram?»;[43] на вопрос «Where is а bоок?» — «There is а bоок?»[44] «When» и «then» тоже были такими парными словами. Были, правда, определенные проблемы с парами вроде «which» и «thich», «why» и «thy», «who» и «tho»,[45] но и их явно можно было разрешить, дайте только время. Анне очень нравилось, что слова на «wh» были вопросительными, а слова на «th» — такие как «that», «the», «those», «there»[46] — явно и несомненно отвечательными.

открыть спойлер
Говоря о языке в целом, Анна была убеждена, что его, по большому счету, можно разделить на две части: вопросительную и отвечательную. Из них более важной была вопросительная. Отвечательная тоже имела некоторое значение, но оно не шло ни в какое сравнение с первой. Вопросы порождали некий внутренний зуд, побуждавший двигаться, идти вперед. Настоящие вопросы обладали этим свойством. Играть с ними было опасно, но ужасно интересно. Никогда не знаешь, куда это тебя заведет.

В этом-то и заключались трудности с такими учреждениями, как школа и церковь: их, казалось, куда больше заботили ответы, чем вопросы. Проблема школы и церкви была еще более животрепещущей из-за того, какие ответы там давали. Конечно, даже от таких ответов можно было построить некие вопросы, только вот этим вопросам зачастую было просто некуда приземлиться — они просто падали в пустоту, и падению не было конца. Нет, главный признак настоящего вопроса — что ему есть, куда приземлиться. Как сказала Анна: «Можно, конечно, задать вопрос: „Тебе нравится бегать?“» Он выглядит как вопрос, он звучит как вопрос, но он никуда не приземляется. Если вы считаете, что это настоящий вопрос и он может куда-то приземлиться, можете и дальше задавать такие вопросы — хоть всю жизнь. Все равно это ни к чему не приведет.

Анна была совершенно уверена, что небеса существуют, что ангелы, и херувимы, и все такое прочее вполне реальны, и даже в той или иной степени знала, на что они похожи, или, если уж на то пошло, на что они не похожи. Прежде всего они не были похожи на ангелов с картинок, где у них были такие красивые, пушистые белые крылья. Собственно, возражала она вовсе не против крыльев как таковых, а против того, что ангелы выглядели, как люди. Сама возможность того, что ангел может (не говоря уже о том, что хочет) играть на трубе, приводила ее в ужас. Мысль о том, что в Судный день у Анны будет все то же количество ног, глаз и ушей и вообще она сохранит ту же конструкцию, что и сейчас, была для нее слишком абсурдна, чтобы принимать ее всерьез. И почему только взрослым так нравится рассуждать о том, где находятся небеса? Ежу понятно, что ни здесь, ни там, что они вообще нематериальны, зачем тогда нести этот бред? И почему, боже ты мой, ангелов и херувимов, и всех прочих небесных созданий, да, если уж на то пошло, и самого мистера Бога изображали в виде людей? Нет, вопрос на тему, где У нас небеса, был как раз из категории не-вопросов, которым некуда приземлиться, и потому его и задавать-то не стоило.



_________--


40. Вопросительные слова «кто» («who»), «что» («what»), «какой» («which»), «где» («where»), «почему» («why») в английском языке начинаются с букв «wh».

41. По-английски «how».

42. Анна предлагает писать это слово как «whow», что приближается к «who».

43. «Что такое трамвай?» — «Вот что такое трамвай».

44 «Где книга?» — «Вот где книга».

45 При подставлении буквы «t» вместо «w» получаются бессмысленные слова, за исключением «thy» — архаичный вариант притяжательного местоимения «твои», но отвечательным — это слово в любом случае не является.

46. «То» — определенный артикль, «те», «там» соответственно.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №35  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:27 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
В представлении Анны небеса вообще не имели никакого отношения к понятию «где». Небеса означали совершенство ощущений. При попытках объяснить концепцию небес от языка было мало толку; к тому же язык зависел от ощущений, и отсюда следовало, что и человеческое постижение небес тоже от них зависело. Картины, статуи, сказки об ангелах — все это так и кричало о том, что преступные авторы этих чудовищных произведений не имели ни малейшего понятия, о чем вообще речь. Они изображали ангелов и иже с ними как простых мужчин и женщин с крыльями. Их обременяли те же самые чувства и ощущения, что и нас, которые не пристали созданиям небес. Самое главное, что, каким бы ни было описание небес, в нем должно было говориться не о самом месте, а о его обитателях. Любое место, где чувства совершенны, могло стать небесами. Вот чувства мистера Бога определенно были совершенны. Само собой разумеется, способность видеть нас на невообразимом расстоянии, слышать наши молитвы, знать наши мысли не была иррациональной характеристикой мистера Бога и его ангелов, но изображать их в сказках и произведениях искусства с нормальными ушами, нормальными глазами и в обычной человеческой форме было до крайности безответственно. Если уж надо как-то изображать небесных духов, то, сделайте милость, пусть будет видно совершенство их чувств, а если язык зависит от чувств, то и совершенство их языка тоже.

Весьма болезненным моментом для Анны было то, что мисс Хейнс из воскресной школы и преподобный Касл почему-то упорно употребляли слова «видеть» и «знать» в отношении мистера Бога, что казалось ей совершенно недопустимым. Во время ой воскресной проповеди преподобному Каслу пришло в голову завести речь о том, чтобы «видеть» мистера Бога, чтобы «встретиться с ним» лицом к лицу. Он и представить себе не мог, что стоял на краю катастрофы. Анна крепко вцепилась мне в руку, затрясла головой и с отчаянным выражением посмотрела мне в глаза. Она изо всех сил старалась взять себя в руки и погасить внутреннее пламя, которое, буде оно вырвалось наружу, пожрало бы преподобного в одно мгновение.

открыть спойлер
Когда дело доходило до огня, Старый Ник мог идти отдыхать. По сравнению с тем, что пылало внутри у Анны, адский пламень показался бы искрами догорающего костра.

Шепотом, который эхом разнесся по всей церкви, она вопросила:

— А какого дьявола он будет делать, если у мистера Бога вообще нет никакого лица? Что он станет Делать, если у него и глаз нет, а, Финн?

Преподобный Касл запнулся было, но тут же собрался с духом и ринулся дальше. Глаза и головы паствы вновь повернулись к нему.

— Что тогда? — проговорила Анна одними губами, строя страшные рожи.

— Откуда я знаю? — прошептал я в ответ. Она потянула меня за руку, чтобы я наклонился к ней поближе. Воткнувшись губами прямо мне в ухо, она прошипела:

— У мистера Бога нет лица.

Я повернулся к ней и поднял брови в немом: «Это как?»

Она снова уткнулась мне в ухо:

— Потому что ему не нужно вертеть головой, чтобы всех видеть, вот почему.

Она откинулась на спинку скамьи, важно кивнула в подтверждение своих слов и скрестила руки на груди. По дороге домой я стал допытываться, что она имела в виду под своим «ему не надо вертеть головой».

— Ну, — сказала она, — вот у меня есть «спереди» и «сзади», поэтому, чтобы увидеть, что творится у меня за спиной, мне надо повернуться. А мистеру Богу не надо.

— А что же он тогда делает? — спросил я.

— У мистера Бога есть только «спереди» и нет никакого «сзади».

— А-а, — покивал я, — да, понимаю. Мысль о мистере Боге, у которого нет никакого «сзади», меня до крайности развеселила, и я изо всех сил пытался не захихикать. У меня ничего не получилось. Я прыснул.

Анна была, мягко говоря, озадачена.

— Ты чего смеешься? — спросила она.

— Над идеей, что у мистера Бога нет «сзади», — пробулькал я.

На мгновение ее глаза сузились, а потом она ухмыльнулась. Пламя заплясало у нее в глазах, и она вспыхнула, будто римская свеча.

— У него же и «спереди» нет!

Ее смех мчался впереди нас по дороге, перепрыгивая через препятствия. Твердолобые и самодовольные христиане спотыкались об него и недовольно хмурили брови.

— У мистера Бога нету попы! — пропела Анна на мотив «Вперед, солдаты Христа!».

Нахмуренные брови превратились в исполненные откровенного ужаса взгляды.

— Отвратительно! — воскликнул Воскресный Костюм.

— Маленькая дикарка! — взвизгнула Воскресные Туфли.

— Семя Сатаны! — прошипели Золотые Часы, гордо сверкавшие на жилете, но Анне с мистером Богом и дела не было. Они продолжали хохотать.

По пути домой Анна продолжала упражняться в новой, только что придуманной игре. Точно так же, как духовно она целиком и полностью полагалась на мистера Бога, физически она полагалась на меня. «У мистера Бога нету попы» не было шуткой. Анна вовсе не была испорченным или глупым ребенком — то бил фонтан ее духа. Изрекая такие сентенции, она бросалась, как с крыши, в объятия мистера Бога и знала, была совершенно твердо уверена, что он ее поймает, что она ничем не рискует. Другого пути для нее не существовало, так просто было нужно. Это был ее личный путь к спасению.

Наша с ней игра была из той же оперы. Она вставала на некотором расстоянии от меня, потом бежала ко мне и с размаху кидалась мне в объятия. Бежала она намеренно быстро, а потом совершенно обмякала, повисала, как тряпка, не предпринимая ни малейших попыток помочь мне поймать ее или как-то подстраховаться и обеспечить собственную безопасность. Безопасность подразумевала, что ты вообще не станешь такого делать, а вот спасение — абсолютное доверие другому.

Быть в безопасности легко. Достаточно представить мистера Бога как этакого супермена, который с полгода не брился, ангелов в виде тетенек и дяденек с крыльями, херувимов в виде толстых младенцев с крылышками, которые не удержали бы в воздухе и воробья, не говоря уже о пухлом дитяти весом в пару стоунов, если не больше. Нет, спасение для Анны означало сознательное надругательство над безопасностью.

Каждый день, каждую минуту Анна полностью принимала свою жизнь, а принимая жизнь, принимала и смерть. Смерть довольно часто всплывала у нас в разговорах — но в ней не было ни боли, ни тревоги. Она просто должна прийти — не в один день, так в другой, и было бы неплохо попытаться как-то понять ее до того, как это случится. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем опомниться на смертном одре и впасть в панику. Для Анны смерть была вратами к новым возможностям. Решение этой проблемы подсказала ей моя мама. Как и Анна, она обладала даром задавать вопросы, которым было куда приземлиться.

Как-то раз она спросила нас:

— Что было величайшим творческим деянием Бога?

Я не во всем согласен с Книгой Бытия, но тем не менее ответил:

— Когда он создал человека.

Однако я оказался неправ и получил право на еще одну попытку. Она тоже не удалась. Я перебрал все шесть дней творения, но ответом мне было лишь пожатие плеч. Запас моих знаний подошел к концу. Однако еще до того, как это случилось, я заметил, что между Анной и мамой мелькнула искра взаимопонимания. На лице последней тут же расцвела эта улыбка. Это была такая специальная улыбка, похожая на рождественскую елку: она загоралась и начинала мигать, и тогда уже от нее невозможно было отвести глаз. Она будто бы на время становилась Центром мироздания. Анна сидела, подперев подбородок ладошками, и пристально смотрела на нее. Так они и сидели, глядя друг на друга: Ма — с лучезарной улыбкой. Анна — не отрывая от нее глаз. Их разделяло футов шесть, но пространство уже начало подаваться. Анна сверлила его своим синим взглядом, мама растапливала улыбкой. Тут оно и случилось. Анна медленно положила ладони на стол и выпрямилась. Мост перекинулся от одной к другой. На ее лице было написано бескрайнее удивление, уступившее место заговорщической улыбке.

— Это был седьмой день, — выдохнула она. — Ну да, это был седьмой день.

Некоторое время я переводил взгляд с одной на другую, а потом прочистил горло, чтобы обратить на себя их внимание.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №36  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:28 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
— Я не понимаю, — заявил я. — Бог сотворил все свои чудеса за шесть дней, а потом решил на все забить и слегка передохнуть. Что в этом такого великого?

Анна слезла со стула, подошла и взгромоздилась ко мне на колени. Это мы уже проходили. Таков был ее метод общения с несмышленым младенцем, не видящим дальше собственного носа, то есть со мной.

— Почему мистер Бог решил отдыхать на седьмой день? — терпеливо начала она.

— Наверное, за эти шесть дней он порядком ухайдокался — работа-то была тяжелая, — предположил я.

— Он отдыхал не потому, что устал.

— Да ну? По мне, так подумать о таком, и то устанешь.

— Конечно, нет. Он вовсе не устал.

— Ну да?

открыть спойлер
— Нет. Он просто сделал паузу.

— А. Да, правда?

— Да, и это было самое большое чудо. Отдых. Как ты думаешь, как оно все было до того, как мистер Бог начал творить в первый день?

— Была ужасная неразбериха, я думаю, — ответил я.

— Ага. А у тебя получится отдыхать, когда кругом ужасная неразбериха?

— Ну, наверное, нет. И что дальше?

— Ну, когда он стал творить разные вещи, путаницы стало немного меньше, так?

— Похоже на то, — кивнул я.

— Когда мистер Бог закончил делать всякие вещи, он покончил с неразберихой. После этого наступил покои, и вот почему покой и есть самое большое чудо. Неужели непонятно?

Если поглядеть с этой стороны, то все было понятно, и мне это чрезвычайно понравилось. Во всем этом был смысл. Иногда я чувствую себя двоечником с последней парты, и тогда с готовностью раскрываю рот, как только мне предоставляется шанс что-нибудь вставить.

— А я знаю, что он сделал со всей этой путаницей, — заявил я, чрезвычайно довольный собой.

— Что? — спросила Анна.

— Он набил ею наши черепные коробки!

Я хотел преподнести это как совершенно сногсшибательную новость, но не тут-то было. Они обе серьезно покивали в знак согласия, очень довольные, что я так быстро все схватил. Я тут же выполнил команду «кругом» и принял их одобрение так, будто имел на него полное право. Однако это повлекло за собой следующую проблему. Меня отчаянно интересовало, зачем он запихал всю эту дрянь нам в голову, но как было спросить об этом, не почувствовав себя снова двоечником?

— Эта путаница — очень забавная штука… — начал я издалека.

— Вовсе нет, — сказала Анна. — Тебе нужно сначала иметь кашу в голове, чтобы потом узнать, что же такое настоящий покой.

— О да. Да. Конечно. Наверное, в этом-то все и дело.

— Быть мертвым — это отдых. — продолжала она. — Когда ты мертвый, можно оглянуться назад и все привести в порядок, прежде чем идти дальше.

Суетиться по поводу смерти точно не стоило. Умирание, конечно, могло доставить некоторые хлопоты, но только если ты не жил понастоящему. К смерти нужно было хорошенько подготовиться, а единственной возможной подготовкой к смерти была настоящая жизнь — именно то, чем всю дорогу и занималась бабуля Хардинг. Когда она умирала, мы с Анной сидели подле кровати и держали ее за руки. Бабуля Хардинг была рада умереть не потому, что жизнь была ей слишком тяжела, но потому, что и жила она тоже с радостью. Она радовалась. что покои близок, но не потому что устала, а потому что хотела привести в порядок, разложить по полочкам девяносто три года прекрасной жизни, потому что хотела проиграть их еще разок заново. «Это как вывернуться наизнанку, мои дорогие», — сказала она нам. Бабуля Хардинг умерла с улыбкой посреди рассказа о том, как красив Эппинг-форест[47] ранним летним утром. Она умерла счастливой, потому что счастливой жила. Надо сказать, что после смерти бабуля отправилась в церковь во второй раз в жизни.

Прошло недели три, и мы снова оказались на похоронах. То были похороны Капитанши, и на них пришло более двух дюжин человек; стариков было человек шесть, остальные варьировались в размере и росте.

«До старости она не доживет», — говорили о ней, и были правы. Капитанша была та еще штучка и никогда не упускала случая посмеяться. Она бы просмеялась гораздо дольше, но от смеха начинала кашлять и кашляла потом очень много. Когда она умерла. ей как ран должно было исполниться пятнадцать. С льняными волосами и голубыми глазами, с кожей, почти прозрачной, будто папиросная бумага, Капитанша умудрилась прошутить и прокаламбурить все свои неполные пятнадцать лет. Несколько недель назад мы вдруг разговорились о смерти.

Беседу открыла Банти вопросом:

— А как это — умирать?

— Это просто. Останавливаешься, и все тут. Капитанша перекувырнулась назад через голову и сказала:

— Конечно, это легко. Просто-таки до смерти легко.

— Все так и грохнули.

Траурная служба получилась торжественная, пожалуй, даже чересчур торжественная для особы вроде Капитанши. Преподобный Касл разливался на тему невинности, присущей юности, и кому-то из паствы даже пришлось спрятать усмешку. Возведя очи горе, он сообщил собравшимся, что вот, Капитанша теперь на небесах. Аминь. Пара дюжин маленьких мордочек обратились к потолку, ротики широко раскрылись от осознания важности момента. Исключение составила малышка Дора. Она, в отличие от прочих, посмотрела вниз и тут же схлопотала тычок локтем под ребра. Чей-то голос сообщил громовым шепотом, как оно обычно бывает в таких случаях: «Туда, вверх надо смотреть, вверх». Дора резко подняла голову, но малость переусердствовала, потеряла равновесие и с грохотом рухнула со скамьи

— Я уронила конфету на пол, — объяснила она свои действия.

Преподобный Касл продолжал монотонно жужжать, выписывая нам словесный портрет Капитанши. Проблема в том, что говорил он отнюдь не о ней: по крайней мере, никто из нас ее не узнал. Здорово на самом деле, что мертвые не могут ответить. Могу себе представить, что сказала бы на это Капитанша: «Ну-ну, и какого хрена он тут несет? Вот ведь тупой старый козел». Какое счастье, что преподобный не мог этого услышать. Служба постепенно подошла к концу. Мы вышли на кладбище, чтобы сказать покойной наше последнее прости. Дети по очереди кидали в могилу всякие ценные вещицы и отходили в сторону. Мы стояли в нескольких ярдах и ждали, пока к нам присоединится Жужа, который все никак не мог отойти от края.

— Вы думаете, у Капитанши теперь выросли крылья? — начал кто-то.

— Наверное, да, — ответили ему.

— Не представляю себе, как это получится.

— Это почему?

— А как тогда рубашку снимать?

— Кончай тупить, у ангелов совсем нет никаких рубашек.

— А что у них тогда?

— Такое, типа дамских платьев.

— Не хочу я носить никакие платья, я ж не девчонка.

— Жизнь явно брала свое.

— Мэгги, — завопил вдруг кто-то, — а небеса где?

— Где-то, — авторитетно заявила Мэгги.

— Они вон там, наверху.

— Лучше бы нет.

— Это ты про что?

— Если они там, бьюсь об заклад, Капитанша нассыт тебе на голову.

— Какой ты все-таки гад!

— Жужа, а ты теперь жениться не будешь, раз Капитанша умерла?

— Глупая корова, — ностальгически сказал Жужа, — зачем она умерла?

— Чтобы годами не выкашливать кишки наружу.

— Ну да, что-то типа того.

— Мэтти, а есть разные небеса для протестантов, и католиков, и евреев, и всяких прочих?

— Нет, только одно.

— А зачем тогда нужны всякие разные церкви и синагоги?

— Откуда я знаю?

— Это Старый Ник сделал. Старый Ник все может засрать.

— Ты думаешь, Капитанша отправилась к Старому Нику?

— Лучше бы нет. Старый Ник выгонит ее из ада через пару дней.

— Бедный Старый Ник. Вот смеху-то будет.

— Он так не может, ему от него плохо.

— От чего плохо?

— От смеха. Он от смеха на стенку лезет.

— А чего Капитанша теперь делает?

— Псалмы поет, вот чего.

— Чего она вам. жаворонок, петь все время? Это был Мэт. Он задрал голову к небу и начал петь. Через мгновение к нему присоединилась вся детвора:

Сэм, Сэм, грязный старикашка,
В сковородке вымыл ряшку.
Ножкой стула причесался
И в канаве оказался.


____________

47 Один из районов Лондона.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №37  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:29 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
— Бьюсь об заклад, Капитанша там всех ангелов хорошему научит.

— Ага, а еще «Старику из Ланкашира».

— Да ну, тупица, ей нельзя, она же грязная.

— Ни фига. Зуб даю, бог оборжется.

— А вот и нет.

— А на что он сделал нам жопы, если про них нельзя сказать?

— Это все грязно, вот.

— Почему у всех бог получается такой несчастный? Если бы я был бог. я бы все время ржал.

— А Иисус что?

— А что Иисус?

открыть спойлер
— Он на всех картинках выглядит точь-в-точь как пидор.

— Он на самом деле был совсем не такой.

— Его папан был столяр.

— И Иисус тоже.

— Если ты будешь целыми днями пилить такие хреновы кучи деревяшек, то у тебя будут такие хреновы большие мускулы, да.

— Ага. да у него с этим все было в порядке

— Точно. Он был не дурак устроить такую ба-а-альшую попойку.

— Это тебе кто сказал?

— Это в Библии написано. Он там всю воду в вино превратил.

— Здорово. А мой старик так не могет

— Твой старик вообще ничего не могет.

— А почему нельзя говорить «жопа»?

— Потому что нельзя.

— У Иисуса тоже была жопа.

— Зато он про нее не говорил.

— Ты откуда знаешь?

— Он точно говорил «попа».

— А вот и не говорил. Он говорил на идише

— Ты козел.

— А эта гнида в воскресной школе сказала нам, что дождь — это слезы ангелов. Над чем им, к дьяволу, плакать?

— Это потому, что уроды вроде тебя задают тупые вопросы.

— Думаете, бога уже все достало?

— Это еще почему?

— Ну, всякие там молитвы и вопросы…

— Если бы я был бог, я бы заставил всех смеяться.

— Если бы ты был бог, тебе бы не нужно было никого заставлять

— Ефли бы я был бок, я бы фтукнул их па галаве молнией!

— А у меня идея…

— Бог сотворил чудо!

— Да пошел ты. Давайте сделаем новую церковь!

— У нас че, блинский зафиг, старых мало?

— Не. я хочу сказать, чтобы никаких молитв и никаких псалмов. Мы все будем рассказывать анекдоты про Старого Ника, а его от этого будет корежить.

— Ага, новая смеховая церковь!

— Во будет круто! Смеховая церковь!

И так далее, и тому подобное… Час за часом, день за днем, год за годом. Разговор сверкал и вспыхивал, будто летние молнии, рассеивая тьму, переплавляя философию, теологию, жизненный опыт во что-то такое, с чем можно было жить. Именно до этого была так жадна Анна. Звучит, пожалуй, не очень, но именно из этой руды появлялось золото. Одно было ясно. Капитанша умерла, и. как она сама прокомментировала бы это событие: «А, ладно, такова жизнь!» — Быть мертвым представляло собой еще один жизненный факт. Потусторонняя жизнь, в свою очередь, тоже была фактом, хотя и нежизненным.

В ночь после похорон Капитанши меня разбудил отчаянный плач, доносившийся с той стороны занавески. Я пошел к Анне и стал баюкать ее на руках.

Первое, о чем я подумал, был банальный кошмар, второе — скорбь по Капитанше. Я качал ее на руках, издавая неопределенные ласковые звуки, долженствующие убедить ее, что «все будет хорошо». Желая утешить, я крепко прижал ее к себе, но она яростно высвободилась и встала на кровати во весь рост. Такое развитие событий меня несколько обескуражило и даже испугало. Я не знал, что делать Я встал и зажег газ. Что-то у меня внутри было сильно не так. Анна стояла в кровати, глядя на меня дикими, широко распахнутыми глазами, слезы бежали у нее по щекам, а обе ручонки были прижаты ко рту, словно в попытке заглушить крик. Мир будто пропал для меня, растворившись в полной бесформенности; знакомые предметы вдруг кинулись врассыпную, и их засосало в водоворот бесконечности.

Я хотел что-нибудь сказать, но в голову ничего не приходило. Это был как раз один из тех бессмысленных моментов, когда мысли несутся вскачь, а тело упорно не догоняет. Я хотел что-нибудь сделать, но все мои члены будто заморозило. Больше всего меня напугало то, что Анна меня не видела, для нее меня здесь не было и я ничем не мог ей помочь. Я заплакал; не знаю, плакал ли я по ней или по себе. Каком бы ни была причина, горе затопило меня с головой. И вдруг там, в тонущей в слезах глубине, я услышал Аннин голос:

— Пожалуйста, пожалуйста, мистер Бог, научи меня задавать настоящие вопросы. Пожалуйста. мистер Бог. помоги мне задавать настоящие вопросы.

На мгновение, которое показалось мне вечностью, я увидел Анну как ослепительный язык гудящего пламени и содрогнулся, осознав, что другого такого, как я, на свете нет. Как мне удалось пережить такое, не знаю до сих пор, потому что сила моя отнюдь не была равна моменту. Каким-то странным и таинственным образом я впервые в жизни «увидел».

Внезапно я почувствовал руку у себя на лице, мягкую и нежную. Рука отирала мои слезы, а голос повторял: «Финн, Финн…» Комната постепенно собиралась по кусочкам; вещи снова были на своих местах.

— Почему ты плачешь. Финн? — спрашивала Анна.

Не знаю почему, быть может, просто от страха, НО я начал ругаться — холодно и изобретательно. Каждая мышца моего тела болела и дрожала мелкой дрожью. Анна целовала меня в губы, ее рука обвивала мою шею.

— Не ругайся. Финн, все хорошо, все в порядке. Я пытался хоть как-то осмыслить это прекрасное и ужасающее мгновение, чтобы вернуться вновь к нормальному состоянию; это было похоже на спуск по лестнице, которая все не кончалась и не кончалась. Анна снова заговорила.

— Я так рада, что ты пришел, — прошептала она. — Я люблю тебя. Финн.

Я хотел ответить, что «я тоже», но не смог произнести ни слова.

Каким-то странным образом мне одновременно хотелось и вернуться назад, к знакомым предметам, и вновь пережить это удивительное мгновение. Из глубины замешательства, в котором плавал, я осознавал, что меня за ручку ведут обратно в кровать и что я неимоверно устал. Некоторое время я лежал, пытаясь разобраться в происходящем, найти точку отсчета, которая дала бы мне возможность начать задавать вопросы. Но слова упорно не желали сцепляться вместе и образовывать осмысленные фразы. В моей руке оказалась чашка с чаем. Мир потихоньку начал вращаться снова.

— Выпей, Финн, выпей всю до дна.

Анна сидела у меня на кровати в моем старом синем свитере поверх пижамы. Она умудрилась приготовить нам чай, и он был горячий и сладкий. Я услышал, как спичка чиркнула по коробке, и какое-то бормотание: Анна зажгла сигарету и засунула ее мне в губы. Я с трудом приподнялся на локте.

— Что случилось, Финн? — спросила Анна.

— Бог ведает, — ответил я. — Ты спала?

— Нет, уже давно не сплю.

— Я подумал, что тебе приснился кошмар, — проворчал я.

— Нет, — улыбнулась она. — Это я читала свои молитвы.

— Ты так плакала, и я подумал…

— Это поэтому ты расплакался?

— Не знаю. Наверное, да. Я вдруг как будто стал совсем пустой. Это было даже забавно. В какой-то момент я понял, что смотрю на себя со стороны. Больно.

Она ответила не сразу, а потом сказала очень спокойно и просто:

— Да. я знаю.

У меня больше не было сил сохранять вертикальное положение, и я вдруг оказался головой у Анны на коленях. Это было как-то неправильно — обычно все происходило с точностью до наоборот, но сейчас мне это даже нравилось, именно этого я и хотел. Так прошло довольно много времени. К сожалению, у меня к ней была целая куча вопросов.

— Кроха. — начал я — зачем ты просила бога о настоящих вопросах?

— Ну, это так грустно, вот и все.

— Что грустно?

— Люди.

— Ага, понимаю. А что такого грустного в людях?

— Люди должны становиться мудрее, когда стареют. Босси и Патч так делают, а люди почему-то нет.

— Ты так думаешь?

— Ну да. Их коробочки становятся все меньше и меньше.

— Коробочки? Не понимаю.

— Вопросы лежат в коробочках, — объяснила она. — И ответы, которые они получают, должны по размеру подходить коробочкам.

— Это, наверное, трудно. Продолжай, пожалуйста.

— Это трудно сказать. Это вроде как ответы того же размера, что коробочки. Это как эти… измерения.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №38  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:30 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
— А?

— Если ты задаешь вопрос в двух измерениях, то и ответ тоже будет в двух измерениях. Коробочка, понимаешь? Из нее не выбраться.

— Кажется, я понимаю, о чем ты.

— Вопросы доходят до самого до края и там останавливаются. Это как в тюрьме.

— Я думал, мы все вроде как в тюрьме. Она покачала головой.

— Нет. Мистер Бог такого бы не сделал.

— Наверное, нет. А каков тогда ответ?

— Дать мистеру Богу быть. Он же дает нам быть.

— А мы что, не даем?

открыть спойлер
— Нет. Мы кладем мистера Бога в маленькие коробочки.

— Да ну, не может быть!

— Да, мы все время так делаем. Потому что мы на самом деле его не любим. Мы должны дать мистеру Богу быть свободным. Вот что такое любовь

Анна все время искала мистера Бога и страстно хотела научиться лучше понимать его. Ее поиск был серьезный, но веселый, ревностный, но с легким сердцем, благоговейный, но дерзкий, а еще очень целеустремленный и во всех направлениях сразу. То, что один плюс два давало три. было для Анны неоспоримым доказательством бытия божьего. Не то чтобы она хоть на мгновение сомневалась в его существовании, но это был именно знак того, что он действительно существует. Билет на автобус или цветок на газоне тоже были такими знаками. Как она дошла до такого видения мира, я понятия не имею. Одно я знаю точно — оно у нее было еще до того, как мы встретились. Мне просто крупно повезло, что я был рядом с ней, когда она делала свои «разработки». Слушать ее было радостно, будто тебя запускали в свободный полет; смотреть на нее — значило с головой уйти в одно только зрение. Доказательства бытия божьего? Ха, да куда только ни посмотри — не найдешь места, где б их не было… и вот тут-то все начинало выходить из-под контроля.

Доказательства могли выглядеть как угодно. Те, кто воспринимал только одну какую-нибудь разновидность доказательств, назывались тоже как-нибудь по-особенному. Перестрой доказательства в новом порядке, и название тебе будет уже другое. Анна полагала, что бесконечное множество индивидуальных комбинаций доказательств легко и непринужденно приводит к образованию «сквиллионов» соответствующих им названий. Еще больше усугубляло проблему наличие многочисленных церквей, храмов, синагог и мечетей и всех прочих мест поклонения, причем научные лаборатории тоже занимали почетное место в списке. Никто в здравом уме и положа руку на сердце не мог сказать, что все другие не поклоняются богу и не любят его, даже если и называют каким-то другим именем — например, Истина. Она никогда не смогла бы сказать, что бог Али был слабее и меньше по значению, чем мистер Бог, которого она так хорошо знала, равно как и не пожелала бы утверждать, что мистер Бог куда круче и важнее, чем, скажем, бог Кэти. Говорить о разных богах не было никакого смысла; такие разговоры могли привести только к съезду крыши. Нет, для Анны могло быть либо все, либо ничего. У нее был только один мистер Бог. И поэтому все разнообразные места поклонения, все разнообразные имена, которыми называли себя поклоняющиеся, все разразнообразные ритуалы, которые они совершали, имели одно-единственное объяснение — разные комбинации доказательств бытия мистера Бога.

Анна решила для себя эту проблему, или, вернее, нашла еще одно решение, к собственному вящему удовольствию, при помощи пианино. Я играю на пианино, сколько себя помню, но не смог бы прочитать ни единой ноты. Я могу прослушать мелодию и на слух подобрать ее с большей или меньшей точностью, но если попробую сыграть ее с листа, то из любой пьесы сделаю траурный марш. От этих маленьких черных точек у меня начинает кружиться голова. Все, что я был в силах изобразить на пианино, уходило корнями в популярные песенки довоенной поры и не имело ничего общего с созвездиями точечек, которые показывали, куда ставить пальцы на грифе укелеле — или что это там было, гитара? — а также с таинственными иероглифами, красовавшимися под нотным станом — вроде «Аm7», или «ля-минорный септаккорд». Это была музыка, которую я сам изучал, довольно ограниченная сама по себе, но и у нее было одно большое преимущество. Получив полный набор разных нот, можно было собрать их вот в такой аккорд, а можно и вот в такой, или обозвать еще каким-нибудь из полдюжины умных имен, — дело было не в этом.

Именно этот метод я использовал, когда пытался научить Анну играть на пианино. Вскоре она уже с легкостью справлялась с мажорными аккордами, параллельным минором, малыми септимами, уменьшенными септимами и инверсиями. Она знала их все по названиям, более того, она знала, что название группы нот зависело от того, где вы находитесь и что делаете. Разумеется, нужно было еще разобраться в вопросе, почему группа нот называлась аккордом. На помощь призвали словарь мистера Уикли. Мы узнали что слова «chord» и «accord» значат примерно одно и то же.[48] Еще раз пролистав словарь, чтобы выяснить, как же употребляется слово «аккорд», мы обнаружили слово «согласие»[49] и на том решили остановиться.

В тот же день, но несколько часов спустя, я вдруг обнаружил, что Анна смотрит на меня, широко раскрыв по обыкновению глаза и рот. Она прекратила играть с другими детьми в прыгалки и медленно двинулась ко мне, не сводя с меня глаз.

— Финн, — от удивления она едва не пищала, — Финн, мы все играем один и тот же аккорд.

— Ничего удивительного. — резюмировал я. — А о чем мы говорим?

— Финн, это все разные названия для церквей.

— А при чем тут аккорды? — осторожно спросил я.

— Мы все играем мистеру Богу один и тот же аккорд, только называется он по-разному.

Вот это-то и было самым волнующим в разговорах с Анной. Она умела взять какой-нибудь факт и драконить его до тех пор, пока не откроется внутренняя модель, а потом оглянуться вокруг и найти ту же самую модель в совершенно другом объекте. Анна питала огромное уважение к фактам, но важность факта состояла не в его уникальности, но в способности быть строительным материалом для разных концепцией. Если бы ей попался хоть один стоящий аргумент в пользу атеизма, она бы раздраконила его до скелета, тобишь до устойчивой модели, рассмотрела бы со всех сторон, а потом представила вам в качестве необходимого ингредиента доказательства бытия божьего. Аккорд атеизма вполне мог быть диссонансным. но и диссонансы в Анниной системе были «волнующими» и «захватывающими».

— Финн, названия этих аккордов… — начала она.

— А что названия? — поинтересовался я.

— Тоника не может быть мистером Богом, потому что тогда мы бы не могли ее по-разному называть. Тогда все тоники назывались бы по-одинаковому, — сказала она.

— Ты, наверное, права. А что тогда тоника?

— Это я, или ты, или Али. Финн, это же кто угодно. Вот откуда берутся всякие разные названия. Вот откуда разные церкви. Вот про что это все!

— Похоже на правду, да? Мы все играем один и тот же аккорд, только, кажется, не замечаем этого. Вы свой называете до-мажором, а я — ля-минором, хотя это одни те же ноты. Я считаю себя христианином, а вы — кем? Наверное. мистер Бог должен быть настоящим докой в музыке, раз знает все названия наших аккордов. И, наверное, ему, по большому счету все равно, как вы называете свой аккорд, пока он звучит.


_________-

48. Аккорд (англ.). «Chord» — также «струна»

49. На английском — «consent». Также синоним — accordance.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №39  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:31 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Глава девятая

Возможно, именно из-за того, что мы встретились ночью, ночь всегда была для нас временем чудес. Возможно, причиной тому были сюрпризы, которыми так богато темное время суток.

Невообразимое множество картин и звуков дня ночью сокращалось до вполне приемлемых количеств. Ночью они становились отдельными и независимыми, переставали смешиваться со всем остальным; кроме того, ночью происходило то, что вряд ли могло произойти днем. Ночью можно поговорить, скажем, с фонарным столбом; попытайтесь сделать это днем, и вас тут же увезут в уютную комнату с мягкими стенами.

— Солнце — это хорошо, — говорила Анна, — но оно так сильно светит, что очень далеко смотреть не получается.

Я согласился, что иногда солнце способно даже ослепить, но это было вовсе не то, что она имела в виду.

— Твоя душа не идет очень далеко при дневном свете, потому что она останавливается там, докуда ты можешь видеть.

— Какой во всем этом смысл? — не понял я.

— Ночью лучше, — пояснила она. — Ночью твоя душа вытягивается до самых звезд. А это ведь очень далеко. Ночью не надо останавливаться. Это как с ушами. Днем так шумно, что ничего не слышно. А ночью — слышно. Ночь тебя вытягивает.

открыть спойлер
С этим я спорить не собирался. Ночь была таким специальным временем для вытягивания… или оттягивания. Вот мы и оттягивались.

Ма никогда не возражала против наших ночных прогулок. Она прекрасно понимала, что вытягивание — это очень важно, и сама когда-то была мастером по этой части. Будь у нее хоть полшанса, она бы задвинула все и отправилась с нами.

— Хорошо вам провести время, — говорила она. — Не теряйтесь слишком сильно.

Она имела в виду не на улицах Лондона, а там — вверху, среди звезд. Что такое затеряться среди звезд, маме объяснять было не надо. Она знала, что «Потеряться» и «найтись» были просто двумя сторонами одной медали. Невозможно было сделать одно без другого.

Наша мама была чем-то вроде гения. И уж, конечно, другой такой отродясь не было.

«Почему вы не идете на улицу? — бывалоча говорила она. — Там же льет как из ведра!» Или: «Там же такой ветер!»

Какие бы фортели ни выкидывала погода, Ма говорила, чтобы мы шли на улицу — просто прикола ради, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Там, на улице, распахивались окна и другие мамы на весь квартал выкликали своих Фредов и Берти, Бетти и Сэйди, чтобы те «немедленно шли домой, а то промокнут до костей, вон какой ливень». В грозу или в бурю, в дождь и в снег, днем и ночью нас поощряли «пойти и попробовать самим». Ма никогда даже не пыталась защищать нас от божьих деяний, как она их называла. Вместо этого она защищала нас от нас же самих. К тому времени, как мы возвращались домой, на плите уже булькал огромный котел с горячей водой. Она грела нам воду годами, пока не убедилась в том, что у нас уже вполне хватит мозгов начать делать это самим, и только тогда перестала.

Дети, приходящие домой под утро, для мамы были чем-то само собой разумеющимся.

Большинство «ночников», или сов, были совершенно замечательными людьми. Большинство сов обожали поболтать. Тех, кто считал нас сумасшедшими или просто идиотами, было меньшинство. Были и такие, кто, не колеблясь, сообщал мне, что они обо мне думают. «Ты, кажется, рехнулся, что таскаешь с собой ребенка в такое время». «Тебе сейчас нужно быть дома и в постели; по ночам шарятся только ради каких-нибудь пакостей». Такие люди полагали, что темное время суток предназначено в основном для пакостей, для грязных делишек, для того, чтобы «гоняться за неприятностями». Все богобоязненные люди по ночам отправляются в постель. Ночи были для гадких типов, для «чудовищ, что рыщут в ночи» и, разумеется, для Старого Ника. Возможно, нам крупно повезло, но за все время наших ночных вояжей по улицам Лондона мы ни разу не встретили ни «гадкого типа», ни «чудища», ни даже Старого Ника, а только милых и приятных людей. Сначала мы еще пытались объяснять, что мы просто хотели прогуляться, что нам это дело нравится, но это только укрепляло собеседников в мысли о том, что мы окончательно рехнулись, так что мы забили на все оправдания и просто отправлялись по своим делам.

Расставшись с небольшой группой таких же «безумцев» во время одной из наших прогулок, Анна заметила:

— Здорово, Финн, правда? У всех ночников есть имена.

Эго было правдой. Можно было споткнуться о Компанию, рассевшуюся вокруг огня, и, прежде чем ты успевали сказать что-нибудь вроде «Как поживаете?», вас уже знакомили со всеми присутствующими по очереди. «Это Лил, она немного забавная, когда под кайфом, но вообще-то нормальная баба. Это Старый Кремень». Старого Кремня по-настоящему звали Роберт Как-его-там, но все обращались к нему исключительно «Старый Кремень».

Возможно, дело тут было в том, что у «ночников» было больше времени, чтобы разговаривать друг с другом, или что они не слишком утруждали себя нормальными человеческими заботами. Но какова бы ни была причина, а ночники постоянно говорили и делились друг с другом своими чувствами и мыслями.

В одну из таких ночей по кругу пошла бутылка. Каждый раз перед тем, как приложиться, горлышко обтирали грязным рукавом. Когда подошла моя очередь, я тоже обмахнул его и сделал большой глоток. Лучше бы я этого не делал. Мой желудок исполнил бесподобный кульбит, а в горле моментально пересохло. Кашляя и булькая, утирая хлынувшие из глаз слезы, я передал бутылку следующему участнику. На вкус это была хорошо выдержанная полироль пополам с тротилом. Один глоток был полезным опытом из разряда «а вот так больше не делай», два — карой небесной, а три чреваты медленной, но неотвратимой кончиной.

— Это ты в первый раз хлебнул, хрен?

— Да, — прохрипел я, — и в последний.

— Дальше пойдет куда лучше, — обнадежила меня Лил.

— Как это, к чертовой матери, называется? — спросил я, более-менее переведя дух.

— Старая Перечница, вот как оно называется, да, — сказал Старый же Кремень.

— С ней не замерзнешь, когда начинается самая промозглядь.

— По мне, так чистый бензин.

— Чистая правда, — радостно закудахтала Лил. — Ничего, нужно только немножко попривыкнуть.

Анна тут же изъявила желание попробовать, так что мне пришлось капнуть одну каплю на уголок носового платка, да и то я ожидал, что эта дрянь в любую минуту может воспламениться сама по себе. Она засунула уголок в рот и задумчиво пососала, а потом сделала страшную рожу.

— Ух, — выплюнула она, — это же кошмар!

Общество ответило дружным смехом.

Бутылка отправилась своей дорогой вкруг костра; каждый считал долгом ритуально обтереть горлышко перед употреблением содержимого. Вероятно, обычай этот оставался еще с более счастливых Времен — ни один микроб просто не смог бы выжить в радиусе фута от открытой бутылки.

После этого случая мы не брали в рот ничего, кроме чая или какао. Мы сидели на старых железных бочках или на деревянных ящиках и пили чай из щербатых жестяных кружек, поджаривая на огне насаленные на палочки сосиски, и болтали.

Каторжник Билл из Австралии рассказывал нам о своих приключениях. Этих приключений на его веку выпало столько, что, наверное, должно было приходиться штуки по четыре на день. И какая разница, правда это или нет? Какое это имело значение, если все это были странствия души? Это был чистый гений, чистая поэзия. Звезды вытягивали человека из его коробочки, они распахивали настежь двери тюрьмы и выпускали на свободу птицу воображения.

Анна, восседавшая на бочке, будто на троне, всегда и везде была центром внимания. Она слушала бесконечные истории о приключениях ночников, и ее личико сияло в свете костра. Плата за рассказ могла быть различной — маленький танец, песня или другая история.

В одну из таких ночей Анна начала рассказывать историю. Старый Кремень поднял ее и поставил на ящик. Взгляды пары дюжин «ночников» были неотрывно прикованы к ней. История была про короля, который совсем было уже отрубил кому-то там голову, но внезапно передумал, узрев улыбку маленького ребенка. Когда она подошла к концу, все головы закивали в знак согласия, а Каторжник Билл сказал:

— Да, это такая мощная штука, улыбка, я хочу сказать. Это мне напоминает те времена… — и он начал рассказ о каком-то новом невероятном приключении.

Стояла холодная апрельская ночь, когда мы впервые повстречали Старого Вуди. Он пользовался среди «ночников» большим уважением, обладал хорошими манерами, был образован и совершенно доволен собственной жизнью. Старый Вуди был высок, бородат и прям, точно шест проглотил. Нос у него был крючковатый, будто клюв у ястреба, а глаза вечно устремлены куда-то в район бесконечности. Голос его походил на жареные каштаны — такой же теплый и коричневый. Улыбался Старый Вуди исключительно самыми уголками рта. Но настоящую улыбку надо было искать вовсе не там, а в глазах. Его взгляд обволакивал, а глаза были полны всяких хороших вещей, так что, когда он улыбался, они просто изливались на вас оттуда.

Когда мы вступили в круг света от костра, Старый Вуди поднял глаза и пару минут оценивающе нас разглядывал. Никто не произнес ни слова. Его взгляд перебежал с моего лица на Аннино и сосредоточился на нем. Через мгновение он с улыбкой протянул ей руку; она пересекла круг света и доверчиво вложила в нее свою.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №40  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:32 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Они долго-долго глядели друг на друга, окатывая дождем из тех самых хороших вещей и улыбаясь в ответ. Они явно были одной породы и совсем не нуждались в словах; обмен мыслями происходил мгновенно и в самой полной мере. Поставив Анну перед собой, он еще раз окинул ее внимательным Взглядом.

— Что-то ты немного молода для этого, а, маленькое создание?

Анна молчала, изучая и проверяя Старого Вуди на свой манер. Он не требовал ответа и не выказывал нетерпения — он просто ждал.

Судя по тому, что ему соблаговолили ответить, проверку он прошел.

— Мне достаточно лет, чтобы жить, мистер, — спокойно сказала она.

Старый Вуди широко улыбнулся, пододвинул к себе деревянный ящик и похлопал по нему. Анна села.

открыть спойлер
Меня сесть не пригласили, поэтому я порыскал взглядом вокруг, нашел себе подходящий ящик и тоже уселся в круг. Никто не спешил нарушить молчание. Так продолжалось минуты три или даже больше. Старый Вуди невозмутимо набивал трубку и проверял, хорошо ли она тянет. Вполне удовлетворенный результатом, он встал, подошел к огню и раскурил ее. Прежде чем сесть, он положил руку на голову Анне и сказал что-то, чего я не смог разобрать. Оба рассмеялись. Старый Вуди глубоко и блаженно затянулся.

— Ты любишь поэзию? — спросил он.

Анна кивнула. Большим пальцем Вуди умял в трубку тлеющий табак.

— А ты знаешь, — спросил он, выпуская в сторону клуб дыма. — что такое поэзия?

— Да, — отвечала ему Анна, — это что-то вроде шитья.

— Понимаю, — важно кивнул Вуди. — Что ты имеешь в виду, говоря о шитье?

Анна немного покачала слова на языке, прежде чем произнести.

— Ну, это делать что-то из разных кусочков, чтобы оно было другое, чем все кусочки.

— Угу — сказал Старый Вуди, — я думаю, это очень хорошее определение поэзии.

— Мистер, — сказала Анна, — можно мне задать вам вопрос?

— Конечно, — кивнул Вуди.

— А почему вы не живете в доме?

Старый Вуди посмотрел на свою трубку и запустил пальцы в бороду.

— Не думаю, что на этот вопрос есть настоящий ответ, по крайней мере, не в такой формулировке. Попробуй задать его по-другому.

Анна чуть-чуть подумала и спросила:

— Мистер, почему вам нравится жить в темноте?

— Жить в темноте? — улыбнулся Вуди. — На это я могу ответить очень легко, но вот сможешь ли ТЫ понять мой ответ?

— Если это ответ, то смогу, — сказала Анна.

— О да, разумеется. Если это ответ, то ты сможешь. Если только это будет ответ.

Он помолчал, а потом спросил:

— А тебе нравится темнота? Анна кивнула:

— Она здорово растягивает тебя. И делает коробочки большими.

Старый Вуди усмехнулся.

— О да, о да, — сказал он. — Причина моей любви к темноте в том, что в ней тебе приходится определять себя самому. А днем тебя определяют другие люди. Тебе это понятно?

Анна улыбнулась. Старый Вуди протянул узловатую морщинистую руку и нежно закрыл ей глаза. Потом он взял ее за обе руки и будто прислушался к чему-то, мягко ворочавшемуся глубоко внутри него. Днем этот уголок Лондона выглядел как форменные трущобы; сейчас, при свете солнца, здесь струилось чистое волшебство.

Твердый и сильный голос Старого Вуди обращался к богу, к Анне, ко всему роду человеческому:

Нет, не глазами я люблю тебя —
Глазам заметны все твои изъяны.
Отвергнутое зреньем полюбя.
Тобою сердце бредит непрестанно.[50]
Его темно-ореховый смешок нарушил вязь заклинания.

— Слыхала это когда-нибудь? Это один из сонетов Шекспира, — его руки раскрылись, чтобы обнять полмира. — Они велят тебе развивать мозги и все твои пять чувств. Но это лишь полдела, так можно стать лишь наполовину человеком. Другая половина состоит в том, чтобы работать с сердцем и умом. Он пригвоздил слова к ладони концом трубки.

— Есть ум в обычном понимании этого слова, есть воображение, есть фантазия, есть суждение и есть память.

Его лик был обращен к небу, дух танцевал среди звезд и грелся в их серебряном огне, пока тело оставалось с нами, освещенное отблеском углей, пылавших в старой ржавой бочке.

— Никогда никому не давай лишить себя права на цельность. День — для мозгов и чувств, ночь — для сердца и ума. И никогда, никогда не бойся. Мозги могут в один прекрасный день предать тебя, но сердце — нет.

Он вернулся, подобно комете, оставляя за собой в ночном небе пылающий след любви.

Старый Вуди встал и обвел взглядом лица вокруг костра. Его глаза остановились на Анне.

— Я тебя знаю, юная леди. Я хорошо тебя знаю. Он поплотнее запахнул пальто на старых плечах и покинул круг света, но вдруг остановился и подарил Анне еще одну улыбку. Протянув к ней руку, он изрек:

Предметам, замыслам, делам — всему,
что Миром называют.
Она названия дает, в идеи, в судьбы облекает.
И так, свободу обретая, не повинуясь никому.
Они украдкой проникают сквозь чувства
к спящему уму.[51]
Потом он исчез. Нет, не исчез, ибо какая-то там часть, быть может, большая, осталась с нами, и остается по сей день. Прошло минут десять, а мы все стояли и смотрели в огонь. У нас не было вопросов, ибо на них не существовало ответов. Уходя, мы даже не попрощались с «детьми ночи»; я лишь успел подумать: интересно, оставили ли мы им хоть что-то после себя?

Мы медленно шли по улицам Лондона; каждый был погружен в свои мысли. Одна из муниципальных поливальных машин медленно пыхтела нам навстречу, убирая дневной мусор. Она брызгала водой на тротуар и мостовую; тяжелые цилиндрические щетки чистили улицы Лондона, готовя их к возвращению «детей дня». Когда шипящая струя приблизилась к нам, мы исполнили небольшое pas de deux[52] направо, а потом, когда она миновала нас, снова налево.

Анна включила свой фирменный смех, сравнимым по благозвучности с автомобильным клаксоном, и закружилась от радости. Когда машина проехала мимо, она воскликнула:

— Эльфы! Они как эльфы!

— Ага, что-то вроде того, — усмехнулся я.

— Это как то, что ты мне читал — про Пака. Радость ночи накатила и на меня. Я с гиканьем помчался вперед, вспрыгнул на тумбу ближайшего фонарного столба и громко продекламировал во тьму:

Послан я вперед с метлою
Сор за двери весь смести.[53]



____________

50. У. Шекспир. Сонет 141. Перевод А. М. Финкеля.

51. Сэр Джон Дэвис (1569–1626). «О бессмертии души». Перевод И. Блейза.

52. Па-де-де — балетный номер, состоящий из дуэта, двух сольных вариаций и коды.

53. У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №41  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:33 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Титания вилась вокруг меня в эльфийской пляске. Вдалеке возник полисмен. Уставив в его сторону палец, я радостно провыл:

— А. фея! Здравствуй! А куда твой путь?[54]

Его «Да что вы о себе возомнили?» потонуло в потустороннем хохоте. Я соскочил с тумбы, схватил Анну за руку, и мы ринулись вслед удалявшейся поливальной машине. Прорвавшись сквозь завесу брызг, мы остановились, едва переводя дыхание от бега и смеха.

— Гляди-гляди! Это же Мотылек и Горчичное Зерно!

— Нет! Нет! Это Душистый Горошек и Паутинка![55]

Струей воды нас обдало до колен. Машина проехала еще несколько ярдов и остановилась, выключив воду. Дверь кабины распахнулась, и Горчичное Зерно ступил на землю. Зрелище шестифутового, двадцатистоунового эльфа,[56] облаченного в рабочий комбинезон, стало последней каплей: мы сложились домиком, не в силах уже даже смеяться. Горчичное Зерно надвигался спереди, тяжкий шаг полисмена раздавался сзади. Завывая, мы кинулись в переулок и остановились, только когда от преследователей нас отделяло достаточно безопасное расстояние. Полисмен и Горчичное Зерно, к которым присоединился Мотылек, смотрели нам вслед. Кто знает, о чем они там между собой говорили? Рискну предположить, в результате консилиума они пришли к выводу, что молодежь окончательно свихнулась. Я снова схватил Анну за руку, и мы понеслись дальше, остановившись только на набережной. Усевшись на парапет, мы развернули заранее припасенные бутерброды и принялись пожирать их, любуясь, как огни машин движутся по мосту через Темзу.

открыть спойлер
Прикончив бутерброд, я зажег сигарету. Анна слезла с парапета и принялась сама с собой прыгать в классики на тротуаре. Ускакав ярдов на тридцать, она вдруг примчалась обратно и как вкопанная встала прямо передо мной.

— Привет. Финн, — она крутнулась на одной ножке и развернула юбку колоколом.

— Привет, Анна, — я склонил голову и отставил руку в изящном поклоне.

Она опять упрыгала, распевая «Раз, два, три». Потом остановилась и сплясала маленький танец, полный чистой радости. Потом побежала обратно, выводя волнистую линию пальцем по каменной стене. В пяти ярдах от меня она повернула назад и нарисовала еще одну линию уже другой рукой.

Эту пару десятков ярдов вдоль стены она прошла раз двадцать-тридцать. Волны на стене получались то медленные и длинные, то быстрые и короткие. Она то шла пешком, то бежала, — сначала задом наперед, а потом сразу в обратном направлении и со всей быстротой, на какую были способны ее ноги. На стене, естественно, не оставалось никаких следов ее деятельности, никаких свидетельств работы мысли, она Хранила девственность, но Аннина внутренняя грифельная доска была уже вся испещрена знаками. На том конце стены она остановилась; свет фонаря струился ей на волосы. Она яростно потрясла головой, и целое облако медных сполохов взвилось над ней и снова опало. Потом она медленно пошла вперед, опустив голову, аккуратно ставя пятку к носку по трещинам в брусчатке; маршрут был совершенно непредсказуем, его направлял лишь прихотливый узор трещин. Думы ее были далеко — это глубокомысленное занятие поглощало едва ли один процент внимания, так что она, скорее всего, слабо осознавала, что делает. Остальные девяносто девять процентов были обращены куда-то внутрь и прикованы к тому, что там происходило. Забавно, как быстро учишься читать знаки. Передо мной разыгрывалась прелюдия к откровению, последние препятствия рушились одно за другим, «решение» было на подходе. Я положил перед собой пачку сигарет и спички. Вполне возможно, в течение ближайшего часа или около того другого шанса покурить мне не представится, если, конечно, знаки были прочитаны правильно. Ее молчаливая прогулка подошла к концу. Она прислонилась спиной к стене, медленно сползла вниз и замерла. Прошла минута, за ней другая. Все с тем же меланхоличным вниманием, с каким она следовала за узором трещин в тротуаре, Анна выдвинула ноги вперед где-то на ярд и выпрямилась, опираясь затылком на стену и каблуками на мостовую. Я чуть не вскрикнул, но удержался. Никакого эффекта это все равно бы не произвело: она снова была вся внутри и вряд ли смогла бы меня услышать оттуда.

Назад она не пришла, не припрыгала, не прибежала — назад она прикатилась. Она катилась футов тридцать, балансируя на затылке и пятках, еще, и еще, и еще — пока ее голова не оказалась у меня в коленях.

— У меня голова кружится, — сообщил ее голос, несколько заглушённый моими брюками.

— Да неужели? — удивился я.

— Стена твердая, — поделился все тот же задушенный голос.

— Да и голова, наверное, тоже.

Ответом мне был укус за икру, явно призывавший прекратить прикалываться.

— Ой! Больно же, — напомнил я ей.

— И моей голове тоже, — парировала она.

— Сама виновата. Раньше надо было думать. И чего ради ты все это проделала?

— Я размышляла.

— Так это было размышление? — удивился я. — Слава богу, значит, думать я никогда не научусь.

— Хочешь знать, про что я думала, Финн? Она подняла на меня глаза.

— Ну, если у меня есть выбор, — сказал я, — нет, не хочу.

Она прекрасно знала, что я ее дразню. Ее улыбка недвусмысленно сообщала, что выбора у меня нет.

— Это не может быть свет, — ее интонация была абсолютно безоговорочной. Дальше обсуждать было нечего.

— Потрясающе! — сказал я. — Но если это не может быть свет, тогда что же это?

— Мистер Бог не может быть светом, — слова летали, будто каменные брызги из-под долота ее, вгрызавшегося в смысл мироздания.

Я буквально видел, как мистер Бог подвигается вперед на самый краешек своего золотого трона и вперяет взор в расстилающиеся внизу облака, слегка тревожась и гадая, какую новую форму ему придется принять сегодня. Меня так и подмывало глянуть вверх и сказать: «Расслабьтесь, мистер Бог! Просто расслабьтесь, вы в надежных руках». Думаю, мистера Бога и так уже немного достали все эти разнообразные обличья, которые человечество заставляло его принимать за последние несколько дюжин тысячелетий, а им ведь ни конца ни краю не видно.

— Он ведь не может быть светом, правда? Ведь не может, Финн?

— Не знаю, Кроха. Не знаю.

— Нет, он не может, потому что как тогда с маленькими волнами, которые мы не можем видеть, и с большими, которые тоже не можем? Как с ними?

— Я понимаю, о чем ты. Ну, думаю, если бы мы могли видеть волны такой частоты, все выглядело бы совсем по-другому.

— Я думаю, что свет у нас внутри. Вот что я думаю.

— Может быть. Может быть, ты и права, — сказал я.

— Я думаю, это потому, что мы понимаем, как это — видеть, — она кивнула головой в подтверждение своих слов. — Вот что я думаю.

— Там, наверху, мистер Бог — да простят мне такую картинку — стукнул себя ладонью по коленке и повернулся к своей ангельской свите: «Каково, а? Нет, каково!»

— Да, — продолжала тем временем Анна, — свет мистера Бога внутри у нас нужен для того, чтобы мы могли видеть свет мистера Бога снаружи нас, и… и. Финн, — она аж запрыгала от волнения, пытаясь закончить мысль, — свет мистера Бога снаружи нас нужен для того, чтобы мы увидели свет мистера Бога внутри нас, вот.

Она еще раз проиграла всю мелодию про себя в полном молчании. С улыбкой, которая пристыдила бы Чеширского кота, она промурлыкала:

— Здорово, Финн. Разве это не здорово? Вслух я согласился, что это здорово, даже очень здорово, но сам уже начинал подумывать, что для одной ночи, пожалуй, достаточно. Кажется, я переел, и мне требовалось какое-то время, чтобы переварить все события, на которые так богата была эта ночь. Но не тут-то было: Анна как раз села на любимого конька.

— Можно мне мелки. Финн? Я порылся в карманах в поисках жестянки. Наши с Анной прогулки можно было разделить на три разные категории. К первой относилось «брожение», типа как сегодня ночью. Требования к данной категории были предельно просты: две небольшие жестянки с цветными мелками, веревочками, очками разноцветной шерсти, резинки, одна-две небольшие бутылочки, бумага, карандаш, булавки и несколько других пустячков, штучек и фиговинок.



__________

54. У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

55. Мотылек, Горчичное Зерно, Душистый Горошек, Паутинка — имена эльфов из свиты королевы Титании («Сон в летнюю ночь»).

56. Более 1 м 80 см ростом и почти 127 кг веса

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №42  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:34 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Вторая называлась «пойти прогуляться». Тут все было немного сложнее. Помимо двух «бродильных» жестянок для «прогулки» нам требовались, например, складная рыболовная сетка, банки от варенья плюс полный набор разных коробочек, жестянок и мешочков. По большому счету, нам не помешал бы пятитонный грузовик, нагруженный всем необходимым для «прогулки», который тихо ехал бы себе следом за нами, не мешая гулять. Пели бы Мать-природа была чуть добрее ко всем жучкам, паучкам, гусеницам, головастикам и всему прочему, что Анна неизменно притаскивала домой с «прогулок», жизнь в Лондоне просто остановилась бы: мы бы сидели по уши в жуках и лягушках.

Третья категория предполагала «прогулку с четко заданной целью». Как правило, это были жуткие приключения, любого из которых хватило бы, чтобы обеспечить вас ночными кошмарами до конца дней. Чтобы быть готовым к любым непредвиденным обстоятельствам, какие могли случиться во время «прогулки с четко заданной целью», понадобились бы где-то три — а лучше с полдюжины — грузовые фуры. Все это — только для перевозки мелких предметов, вроде парочки нефтяных вышек, воздушных компрессоров, стофутовой складной лестницы, водолазного колокола, подъемного крана, или лучше двух, и прочих мелочей. Говорить об этом слишком больно.

После трех таких «прогулок» я неделю не мог разогнуться.

Носить с собой мелки уже давно было так же естественно, как и дышать. Они всегда лежали у меня в кармане. Из этого у нас родилась даже вот такая фантазия. Иду я, скажем, в оперу или на променадный концерт, и действие вдруг останавливается, на сцену выходит какой-то мужик и говорит: «Есть ли у кого-нибудь в зале кусок мела?», а я встаю и отвечаю: «У меня есть. Вам какого цвета?» Буря аплодисментов! Овации! На самом деле никто, кроме Анны, никогда не просил у меня мелок. Ей же они были нужны не для того, чтобы баловаться фантазиями, а для того, чтобы объяснять мне самые фантастические материи. Я протянул ей мелки. Она встала на колени на тротуар и нарисовала большой красный круг.

открыть спойлер
— Вот это как будто бы я, — сказала она. За пределами круга она понаставила кучу точек.

Примерно столько же заняли свое место внутри круга. Она поманила меня пальцем, я соскочил с парапета и опустился рядом с ней. Поглядев вокруг, она ткнула пальцем в дерево:

— Вот это, — сказала она, — пусть оно будет, — она показала на одну из точек вне круга и отметила ее крестиком. Потом она показала на одну из точек внутри круга со словами:

— Вот это та точка снаружи круга и дерево тоже. Оставив палец на «точке дерева» внутри круга, и продолжала:

— А это дерево внутри меня.

— Кажется, это мы уже проходили, — пробормотал я.

— А вот это, — воскликнула она торжествующе, уставив палец в другую точку внутри круга, — это… это… летающий слон! Но где он будет снаружи? Где он будет, а, Финн?

— Таких зверей не бывает, так что снаружи его быть не может, — объяснил я.

— Тогда откуда он взялся у меня в голове? — она уселась на пятки и испытующе уставилась на меня.

— Как все попадает к тебе в голову, я не знаю, но летающие слоны — это продукт воображения, не основанный на фактах.

— А мое воображение разве не факт, а, Финн? — вопрос был подкреплен лукавым наклоном головы.

— Разумеется, твое воображение это факт, но то, что оно порождает, совсем не обязательно тоже будет фактом.

Я уже начинал слегка путаться.

— Тогда как оно попало внутрь, — она постучала пальцем по точке в круге, — если его нет снаружи? Откуда оно тут взялось? — Еще несколько ударов.

Слава богу, на этот вопрос мне отвечать не пришлось. Анна была в ударе. Она встала и принялась ходить вокруг схемы своей вселенной.

— Там, снаружи, есть много всего, чего нет тут, внутри.

С края мира она одним прыжком перескочила внутрь себя и встала там на колени.

— Финн, тебе понравился мой рисунок?

— Ужасно понравился, — сказал я. — Думаю, он действительно очень хорош.

Она закрыла рот ладошками и спросила:

— А где он?

Я показал на точку за пределами круга:

— Наверное, вот тут?

Она отползла назад, так, чтобы видеть всю диаграмму, и уставила палец в самый центр круга, отмечая им каждое сказанное слово:

— Вот оно, вот где я нарисовала его — внутри меня.

Довольно долго она молчала, а потом протянула руки и положила ладошки на рисунок.

— Иногда я не могу понять, — сказала она, и голос ее звучал озадаченно, — то ли меня заперли внутри, то ли снаружи.

Притрагиваясь поочередно к внешним и к внутренним точкам, она продолжала:

— Это очень забавно: иногда ты смотришь внутрь и находишь что-то снаружи, а иногда смотришь наружу и находишь что-то внутри. Это очень забавно.

Пока мы стояли на коленях где-то в юго-восточной части Анниной вселенной, на северо-востоке неожиданно появилась пара начищенных ботинок двенадцатого размера, которые насмешливо изрекли:

— Так-так. Никак, это мастер Пак и леди Титания собственной персоной?

— Чтоб мне провалиться, если это не Оберон, — пробормотал я, поднимая глаза и обнаруживая полисмена.

— У вас что, нету дома? И что это вы о себе возомнили, рисовать мне тут картинки на тротуаре?

— Дом у нас есть, — возразил я.

— Это вовсе не картинка, мистер, — возразила Анна, все еще стоя на коленях на тротуаре.

— Что же это такое? — вопросил полисмен.

— На самом деле это мистер Бог. Вот это я, вот это внутри меня, а это — снаружи. Но все это вместе — мистер Бог.

И т— ем не менее, — не согласился с ней полисмен, — это остается картинкой мелом на тротуаре, а делать это запрещено.

Анна уперлась руками в оба двенадцатых размера и выпихнула их за пределы своей вселенной. Полисмен с некоторым удивлением опустил глаза.

— Вы только что раздавили пару миллиардов звезд, — любезно объяснил я.

Может быть, здесь, на земле, полисмен и представлял порядок и закон, но он имел дело с Анной, которую интересовали исключительно высшие законы и высшие порядки.

— Вот это вы, мистер, — Анна явно не была намерена останавливаться ни перед чем, — а вот это вы внутри меня. Да, Финн?

— Точно. Это точно вы, констебль, зуб даю, — согласился я.

— Только на самом деле вы выглядите не так. Вы выглядите вот так, — она отпрыгнула на несколько футов в сторону и нарисовала еще один большой круг и заполнила его точками.

— Вот это я внутри вас, — она показала на одну из них, — но на самом деле эта точка это вот этот круг. Это я.

Полисмен наклонился вперед, с интересом глядя на Аннину вселенную.

— Ага! — сказал он с пониманием. Потом он поглядел на меня, подняв брови. Я пожал плечами. Сказав «гм-гм» он показал носком своего двенадцатого размера на одну из внешних точек.

— Знаешь, что это такое. Титания?

— Что? — заинтересовалась Анна.

— Это Сардж. Он будет тут через несколько минут, и если к тому времени тротуар не будет чистым, вы будете вот тут, — он очертил ботинком большой круг. — Знаешь, что это? Это полицейский участок. Широкая улыбка смягчила его сердитый голос. Анна взяла мой носовой платок и тщательно стерла вселенную с тротуара у Вестминстерской набережной. Встав, я отряхнул меловую пыль с платка, она протянула его мне и спросила у полисмена:

— Мистер, а вы всегда тут работаете?

— По большей части, — отвечал тот.

— Мистер, — Анна вяла его за руку и подтащила к парапету набережной, — мистер, а Темза — это вода или канава, в которой она течет?

Полисмен внимательно посмотрел на нее, а потом ответил:

— Вода, конечно. Без воды никакой реки не получится, как пить дать.

— Ага, — сказала Анна, — это здорово, да, потому что, когда идет дождь, это не Темза, но, когда она течет по канаве, это Темза. Почему так получается, мистер? А. почему?

Полисмен посмотрел на меня.

— Она что, издевается?

— Не волнуйтесь, не все так страшно, — успокоил его я. — У меня такое по сто раз на дню происходит.

Однако полисмен решил, что с него довольно.

— Валите-ка отсюда, вы оба. Валите, или я… Ох, да. Хорошо. Последнее предупреждение. Вам туда, — он показал пальцем. — Всяким там Душистым Горошкам, блин, и Паутинкам, — рот его так и разъезжался в улыбке, — тут ходить запрещается. Если я вас еще раз встречу, то вашей основе[57] не поздоровится. Ясно вам? — И он усмехнулся, весьма довольный собой.

— Комики, — сказал я, — кругом одни комики. Я сгреб Анну за руку и поспешно увлек за собой.

Отличная работа. Кроха, отличная работа. Про Темзу это у тебя здорово получилось.

— А вот ты. Финн, — промурлыкала Анна, — когда ты начинаешь звать эту штуку Темзой? И когда это уже больше для тебя не Темза? Есть у тебя какая-то отметка? Есть, а?

Старый Вуди был совершенно прав. День тренировал чувства, а ночь развивала ум, расширяла воображение, обостряла фантазию, пробуждала память и напрочь меняла всю шкалу ценностей.

Кажется, я начал понимать, почему большинство людей по ночам спят. Так проще жить. Так куда проще.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №43  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:36 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Глава десятая

По всему было видно, что на нас надвигается война. На улицах появились жутко сопевшие противогазы. Те, у кого были андерсоновские бомбоубежища,[58] спешно тащили на задние дворы большие листы рифленого железа. Предупреждения о газовых атаках, сирены, бомбоубежища и листовки «Что делать, если…» множились, будто знаки какой-то кошмарной эпидемии. Повсюду расползались военная разруха и упадок. Стены, об которые ребятишки колотили мячами, теперь стали летописью военного времени. Там, где раньше красовались написанные мелом правила игры в «четыре палочки», теперь были прилеплены инструкции на случай воздушной тревоги. Настало время играть в другие игры. Иногда, правда, инструкция сообщала что-нибудь не совсем то, что должна была: «Всем беременным предъявить розовые формы». Ужасно хотелось думать, что это было сделано намеренно, так ведь нет.

Зараза войны распространилась и среди детей. Мячики перестали бить о мостовую, теперь мячики были бомбами. Биты для крикета переделали в пулеметы. Мальчишки с раскинутыми в стороны руками носились по воображаемому небу с криками «тра-та-та-та-та», сбивая вражеские самолеты или выкашивая пехоту. Далее следовал крик «Я-я-я-я-я-я-я, бу-у-ум!», и дюжина «врагов» валилась на землю, понарошку корчась в агонии. «Ба-бах, ты убит!»

Анна вцепилась в мою руку и покрепче прижалась ко мне. В эти игры она играть не могла и не хотела; притворство и актерская игра были чересчур реальны, и эту реальность она и так видела вокруг себя повсюду. Она настойчиво потянула меня за руку, и мы ушли в дом и дальше в сад, что за домом. Там, правда, было ненамного лучше, потому что из-за аэростатов заграждения, маячивших над крышами домов, даже небо выглядело каким-то фальшивым. Анна окинула мрачным взглядом этих бесцеремонных захватчиков, а потом обернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза. Ее рука нашла мою, брови сдвинулись.

— Почему, Финн? Почему? — спросила она, не отрывая от меня взгляда, словно надеясь прочесть ответ у меня на лице.

открыть спойлер
Но ответов у меня не было. Она опустилась на колени и осторожно потрогала несколько чахлых цветочков, неведомо как выросших в нашем садике. Пришел Босси и потерся своей помятой мордой о ее колени. Патч, растянувшийся во всю длину поперек двора, глядел на нее с пониманием. Это были лучшие мгновения дня. Я стоял и смотрел, как она изучает несколько квадратных ярдов нашего двора. Ее пальчики с нежностью и почтением трогали жука и цветок, камушек и гусеницу. Я ждал, что она вот-вот заплачет или побежит ко мне, но этого не произошло. Что в эту минуту творилось у нее в голове, я не имел ни малейшего понятия. Одно было ясно: рана у нее в душе глубока. Даже слишком глубока, чтобы я мог чувствовать себя спокойно.

Еще несколько минут назад я начал было прикуривать сигарету, но далеко не продвинулся. Она так и торчала незажженной у меня во рту, когда я услышал тихое:

— Простите меня.

Она говорила не со мной; она говорила с мистером Богом. Она говорила с цветами, с землей, с Босси и Патчем, с жучками и червячками. Человечество, которое просит у всего остального мира простить его.

Я почувствовал себя непрошеным гостем и потому ушел в кухню и крепко выругался. Любопытный факт — со времени появления у нас Анны я стал ругаться более-менее регулярно. Должен был быть какой-то выход, но я его в упор не видел. Я выхватил изо рта сигарету. Она успела прилипнуть к губе, и я едва не оторвал здоровенный кусман кожи вместе с ней. Это заставило меня выругаться еще крепче, но никакого облегчения это не принесло.

Не знаю, сколько я там сидел. Возможно, целую вечность. Воображение услужливо продолжало рисовать мне всякие ужасы, я не выдержал и снова вышел в сад. В руках у меня уже был пулемет, и я готов был выкосить напрочь всех, кто посмел причинить моей Анне такую боль. Донельзя смущенный собственными жестокими фантазиями, я вышел во дворик, трясясь от страха, что Анна каким-то невероятным образом может угадать мои мысли.

Она сидела на стене сада с Босси на коленях. Когда я подошел, она улыбнулась — не той полнокровной улыбкой от уха до уха, к которой я привык, — но и этого мне хватило, чтобы решительно захлопнуть дверь, прищемив нос внезапно разыгравшейся склонности к насилию.

Я вернулся в кухню и поставил чайник. Вскоре мы уже оба сидели на стене и попивали какао. В голове у меня бурлили вопросы, которые так хотелось ей задать, но я умудрился этого не сделать. Мне хотелось быть уверенным, что с ней все в порядке, но такой уверенности мне никто дать не мог. С ней вовсе не было все в порядке. Я знал, что ужас войны проник глубоко ей в сердце. Нет, все было далеко не в порядке, но она справлялась, и справлялась на удивление хорошо. Для Анны надвигавшаяся война была глубокой личной болью. Суетился и тревожился как раз я.

Позже вечером, когда Анна уже была готова ложиться спать, я предложил ей лечь со мной, если она хочет. Мне хотелось как-то защитить и утешить ее. Боже ты мой, как же легко обмануть себя! Как легко спрятать от себя свой страх, притворившись, что это не ты, а кто-то другой испытывает его! Я знал, что беспокоюсь за нее, что понимаю ее боль и что готов на все. чтобы только как-то ее утешить. Только далеко за полночь я осознал, как же отчаянно мне надо было знать, что с ней все хорошо, и как ее неизменное здравомыслие защищало мой собственный рассудок. Ей было мало лет, но и тогда, и сейчас я вижу ее как самое рассудительное и прямодушное создание, которому совершенно неведома наша общая беда под названием «каша в голове». Ее способность отсекать излишки информации, избавляться от ненужных и бесполезных украшательств и вгрызаться прямо в суть вещей казалась мне поистине магической.

«Финн, я тебя люблю». Когда Анна произносила эти слова, каждое из них просто взрывалось от полноты приданного им смысла. Её «я» было абсолютным. Чем бы это «я» ни было само по себе, для Анны оно было под завязку начинено чистым бытием. Ее «я» походило на свет, который не рассеивается: беспримесное и изваянное из одного цельного куска. «Люблю» в ее устах было лишено всякой сентиментальности и слезливой нежности; оно пробуждало, оно ободряло и вселяло храбрость. Любить для Анны — означало узнать в другом создание, идущее нелегким путем к совершенству. Другого она видела во всех его ипостасях сразу, и другого нужно было познать, испытать на собственном опыте, увидеть в нем «ты», со всей чистотой и определенностью, без прикрас и утаек, — прекрасное и пугающее «ты». Я всегда думал, что только мистер Бог способен видеть нас так ясно и с такой полнотой, но ведь все Аннины усилия и так были направлены на то, чтобы быть, как мистер Бог, так что, может быть, если как следует постараешься, все непременно получится.

В общем и целом я полагал, что могу понять ее отношение к мистеру Богу, но был в нем один момент, на котором я неизменно и благополучно застревал. Быть может, все дело в том, что «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Как это ей удалось, не имею ни малейшего понятия, но, похоже, она каким-то невероятным образом разобрала по камушку стены господнего величия, сняла окалину его внушающей трепет природы и оказалась на той ее стороне. Мистер Бог был «дорогой». Мистер Бог был забавный, его можно было любить. Мистер Бог был для Анны простым и честным, и постижение его природы не составляло для нее никакой проблемы. Тот факт, что он мог как следует стукнуть гаечным ключом по голове, не имел никакого отношения к делу. Мистер Бог был волен поступать, как ему вздумается, тем более что все это делалось ради какой-то доброй цели. Даже если мы были и не в силах эту цель ни понять, ни принять.



_____________-

57. Ткач Основа — один из главных персонажей «Сна в летнюю ночь». Слово bottom — основа — означает так же «задница».

58. Бомбоубежища семейного типа, распространенные в Англии во время Второй мировой воины. Названы по имени Джона Андерсона, занимавшего в ту пору пост министра внутренних дел.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №44  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:36 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
Анна видела, признавала и безоговорочно принимала как должное все те божьи атрибуты, которые столь часто служили предметом дискуссий. Мистер Бог, несомненно, был автором всех вещей, творцом всех вещей, всемогущим, всеведущим, пребывающим в самой сути этих самых вещей — за одним исключением. Именно в этом исключении Анна и видела ключ ко всей системе. Это было отличное, забавное исключение; более того, благодаря ему мистер Бог как раз и становился «дорогим».

Анну крайне озадачивало, что никто до нее этого не заметил, — или, по крайней мере, если и заметил, то решительно не пожелал об этом говорить. Это было странно, потому что, с точки зрения Анны, подобное могло прийти в голову только мистеру Богу. Все прочие свойства и качества мистера Бога, о которых так много говорили в церкви и школе, были величественны, внушали трепет и, давайте назовем вещи своими именами, даже некоторый ужас. А потом он пошел и сделал это. И именно это сделало его смешным и забавным. И доступным для нашей любви.

Можете, если хотите, отрицать, что мистер Бог существует: все равно никакие отрицания ни в малейшей степени не повлияют на сам факт его существования. Нет, мистер Бог был, и был здесь, несомненно, главным, осью, центром, самой сутью вещей, и как раз здесь-то и начиналось самое смешное. Понимаете, приходится признать, что он является всеми этими вещами, но тогда получается, что это мы находимся в своем собственном центре, а не бог. Бог есть наш центр, но тем не менее именно мы осознаем, что он — центр. Из-за этого получается, что по отношению к мистеру Богу мы занимаем внутреннее положение. В этом и состоит парадоксальность природы мистера Бога — несмотря на то, что он пребывает в центре всех вещей, он все равно смиренно стучит в дверь и ждет снаружи, пока его не впустят. А дверь открываем именно мы. Мистер Бог не вышибает дверь и не вламывается внутрь во всем своем величии; нет, он стучит и ждет.

открыть спойлер
Для того чтобы разобраться с богом, нужен супербог, но ведь именно так оно и происходит. Как сказала Анна: «Это же просто здорово, правда? Так я получаюсь очень важная. Ты только представь себе мистера Бога на втором месте!» Проблема «свободной воли» никогда не занимала ее. Наверное, для этого она была слишком юна, но это не помешало ей проникнуть в самую суть вопроса: мистер Бог занимает второе место, это что-то!

Стояло воскресное утро. Недавно пробило десять. Анна давно уже встала. Одной рукой она решительно трясла меня за плечо, в другой у нее была чашка чаю. Открыв один глаз, я сосредоточил внимание на отчаянно раскачивающейся чашке, помимо которой в руке обнаружился и молочник. Вероятность того, что несколько секунд спустя чашка со всем содержимым окажется у меня в постели, была оценена мною как весьма высокая. Дабы обеспечить себе большую свободу передвижений в случае опасности, я отполз на другой край кровати.

— Прекрати немедленно, дитя, — потребовал я.

— Чашечку чаю? — она плюхнулась рядом со мной на постель. Чашка исполнила последний неистовый пируэт вокруг молочника и совершила благополучную посадку. Скрябнув донышком чашки по краю молочника, она подала ее мне. Внутри оставалось еще достаточно чая, чтобы потопить муху или даже двух, или, по крайней мере, испортить им остаток дня.

Я поднял чашку, чтобы допить остатки, и тут мне на нос свалились с полдюжины кубиков нерастворившегося сахара. Я сделал ей страшную рожу.

— Это что, чай? — оскорблено вопросил я.

— Тогда пей то, что в молочнике. Давай подержу. По утрам я, как правило, не в самой лучшей форме, поэтому мне понадобились обе руки, чтобы принять вертикальное положение. Я спустил ноги с кровати, собрался с силами, закрыл глаза и разинул рот. Анна услужливо сунула мне в рот край молочника и подала его еще немного вверх, так что он стукнулся об мои задние зубы. Примерно треть чая прошла внутрь, а остальное оказалось снаружи. Анна радостно захихикала.

— Я хотел пить, а с умыванием можно было и подождать. Марш на кухню и заваривай по новой, — грозно сказал я ей, указуя перстом на дверь. Она удалилась.

— Финн проснулся! — раздался вопль из-за двери. — Он хочет еще чая, потому что этот он вылил себе на пижаму.

— Бог тебя простит, — проворчал я, стаскивая пижамную куртку и вытирая себе грудь ее сухой частью.

В нашем доме долго ждать чая не приходится. Чай для нас всегда был тем же, чем сыворотка для травмопункта, и имелся в наличии всегда. Чай с шафраном был нужен для лечения каких-то хворей вроде лихорадки. Чай с мятой годился от газов. Чай помогал нам проснуться по утрам и заснуть, когда приходило время отправляться в постель. Чай без сахара освежал, чай с сахаром заряжал энергией, чай с очень большим количеством сахара помогал, если требовалась хорошая встряска. По мне, так каждое пробуждение было хорошей встряской, так что в первой на дню чашке чаю сахара было предостаточно.

Вернулась Анна со следующей порцией чая.

— Ты мне сделаешь сегодня два гребных колеса? — спросила она.

— Может быть, — ответил я. — И куда же ты погребла?

— Никуда. Я хочу поставить эксперимент.

— Какого размера должны быть колеса и для какой они надобности? — продолжал выспрашивать я.

— Маленькие. Вот такие, — ладошками она показала диаметр дюйма в три. — А нужны они для исследования про мистера Бога.

Просьбы такого рода я давно уже принимал как должное. В конце концов, если можно учиться мудрости у камней и растений, то почему бы не у гребных колес?

— А еще мне нужна большая ванна, и шланг, и банка с дыркой, можно? Может, будет нужно и еще что-нибудь, но я пока не знаю что.

Пока я делал гребные колеса, Анна готовилась к эксперименту. Колеса были водружены на оси. В большой цилиндрической формы жестянке провертели дырку в полдюйма диаметром — в стенке рядом с донышком. Одно из колес припаяли внутри банки как раз напротив дырки. Где-то через полчаса лихорадочной деятельности меня пригласили во двор полюбоваться на эксперимент по исследованию мистера Бога в действии.

Подсоединенный к крану шланг наполнял водой большую ванну. Банка с колесом внутри находилась в середине ванны, придавленная ко дну камнями. Когда вода через дырку попадала внутрь, колесо начинало вращаться. Другой кусок шланга выполнял роль сифона, отсасывая из банки воду, которая падала на лопасти второго колеса и вращала его, а потом уходила через сток. Я обошел установку кругом и приподнял одну бровь.

— Тебе нравится. Финн? — спросила Анна.

— Ужасно нравится. Но что это такое?

— Это ты, — сообщила она. указывая на банку с колесом внутри.

— Вот ведь черт меня побери. А чем это я занят?

— Вода — это мистер Бог.

— Что, правда?

— Вода течет из крана в ванну.

— Я все еще внимаю.

— Она попадает в банку, которая ты, через дырку и заставляет тебя работать, — пояснила она, показывая на крутящееся колесо, — как сердце.

— М-м-м?

— Когда ты работаешь, она выходит через эту трубу, — она показала на сифон, — и это заставляет работать второе колесо.

— А что насчет стока?

— Ну, — она слегка замялась, — если бы у меня был небольшой насос, вроде как сердце мистера Бога, я бы засосала это все обратно в ванну. Тогда кран нам был бы не нужен. Оно бы все ходило по кругу.

Вот мы и приехали. «Как сделать действующую модель мистера Бога с помощью двух гребных колес». «Модель мистера Бога — в каждый дом…» Я сел на стену, засмолил сигарету и стал смотреть, как мы с мистером Богом крутим водяные колеса.

— Правда здорово, Финн?

— Конечно, здорово. Нужно будет взять это в церковь в воскресенье. Кое-кому не помешает парочка свежих идей.

— Нет, нельзя. Это будет неправильно.

— Это еще почему? — спросил я.

— Ну, это же не мистер Бог, а просто немножко на него похоже.

— И что? Если для меня и для тебя это работает, то может сработать и еще для кого-нибудь.

— Это работает, потому что я и ты — полные.

— Что это означает?

— Ну, если ты полный, то можешь ВЗЯТЬ ЧТО угодно и увидеть мистера Бога. Если ты не полный, то у тебя ничего не получится.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №45  СообщениеДобавлено: 28 мар 2013, 15:37 
Администратор
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 14 окт 2012, 20:21
Сообщения: 8502
Имя: Надежда
Пол: женский
Страна: Украина
Город: Одесса
— Почему это? Дай хоть один пример. Колебаний она не знала.

— Крест, например! Если ты полный, то он тебе не нужен, потому что крест у тебя внутри. Если ты не полный, то крест у тебя снаружи, и тогда тебе приходится делать из него волшебный предмет.

Она потянула меня за руку; наши глаза встретились. Медленно и спокойно она произнесла:

— Если внутри ты не полный, тогда ты из всего можешь сделать волшебный предмет, и тогда это становится наружный кусочек тебя.

— Это что, плохо? Она кивнула.

— Если ты так делаешь, то ты не можешь делать то, чего от тебя хочет мистер Бог.

— О! А что он хочет, чтобы я сделал?

— Чтобы ты любил всех, как любишь себя. А для этого тебе сначала нужно заполнить себя тобой, чтобы правильно себя любить, вот.

— Потому что большая часть человека пребывает снаружи. — задумчиво сказал я.

открыть спойлер
Она улыбнулась.

— Финн, на небесах нет разных церквей, потому что на небесах все внутри себя.

Потом она продолжала:

— Это кусочки, которые снаружи, делают все эти разные церкви, синагоги, храмы и прочие штуки. Финн, мистер Бог сказал «Я есмь», и он хочет, чтобы мы все тоже это сказали. — а это очень трудно.

Я покивал головой, с удивлением соглашаясь с ней.

«„Я есмь“… это очень трудно». «Я есмь». Попробуй по-настоящему сказать это — и ты дома, сделай то, что сказал, — и ты полон, ты весь внутри себя. Тебе больше не нужны вещи снаружи, чтобы заполнить зияющие внутри дыры. Ты больше не будешь оставлять частицы себя в витринах магазинов, в каталогах или на рекламных щитах. Куда бы ты ни пошел, все твое «я» целиком и полностью ты заберешь с собой, не оставив ни кусочка валяться на земле, где на него могут наступить и раздавить; ты весь теперь из одного куска, ты — то, чем хотел тебя видеть мистер Бог. Сказать «Я есмь» — значит, стать таким, как он. Вот ведь, черт меня побери! Я всю дорогу думал, что ходить в церковь надо, чтобы искать там мистера Бога, чтобы молиться ему. До меня совершенно не доходило, чем на самом деле занят мистер Бог. Все это время он из сил выбивался, чтобы только вбить крупицу разума в мою дурью башку, чтобы превратить мое «вот это» в «я есмь». Наконец письмо дошло. В то воскресенье я наконец расписался в получении и вскрыл конверт.

Я начал потихоньку осваиваться с этим самым «я есмь». Памятуя о том, как это важно для мистера Бога, я обнаружил, что справиться с этим не так уж и невозможно. Самым сложным, пожалуй, на тот момент было научиться заглядывать в себя, чтобы определить, чего там недостает. Стоило взять этот барьер, и все остальное уже оказывалось проще некуда. Первый мой настоящий взгляд в себя заставил меня поспешно захлопнуть едва приоткрытую дверь. «Караул, это ж я внутри!» Матерь Божья, это было похоже на сыр-переросток, испещренный кучей дыр разного калибра. Заявление Анны, что я «полный внутри», казалось мне теперь авансом на будущее, а отнюдь не констатацией факта.

Оправившись от первого шока, я снова приоткрыл дверь и рискнул бросить еще один взгляд внутрь. Вскоре я уже идентифицировал одну из дырок. Она оказалась в форме мотоцикла. Да что там, я ее определенно узнал. Она в точности повторяла очертания мотоцикла в витрине магазина на Хай-стрит.

Через некоторое время я уже щелкал свои дыры, как семечки: микроскоп помощнее, один из этих новомодных телевизионных ящиков, часы, которые показывали время в Бомбее, Москве, Нью-Йорке и Лондоне сразу и еще в нескольких городах до кучи. По всей округе были раскиданы кусочки меня, а внутри красовались точно того же размера дыры. Я. так сказать, несколько разбрасывался. Дальше все стало еще хуже. В какой-то момент меня охватило чувство, что я еще и не начинал разгребать свои завалы. На поверхность начали всплывать проклятые лозунги типа: «Давай!», «Вперед!», «Ты должен преуспеть!», «Мотоцикл сделает из тебя человека!», «А с машиной ты станешь еще круче!», «Две машины, и, парень, ты взял джекпот!». Я попался на удочку — все предельно просто: крючок, леска и грузило. Лозунги были внутри меня и пустили корни в весьма благодатную почву. Чем больше внутри было лозунгов, тем больше частиц меня оказывалось снаружи. «Большая часть человека пребывает снаружи». Можете сказать это еще раз, чтобы уж точно дошло.

Не было ни внезапных чудес, ни вспышек откровения. Оно просто всплыло изнутри безо всякого предупреждения, и я до сих пор пытаюсь с ним работать. Как ребенок, который учит новое слово, я сражался с «я хочу быть собой», «да нет, я точно хочу, я очень хочу быть СОБОЙ». Открыть дверь было не так уж и трудно. Теперь я знал, где нахожусь. Дырка в форме мотоцикла была все еще на месте, но стала как-то мигать, будто неисправная электрическая лампочка. А потом в один прекрасный день она исчезла. Дырка пропала, а добрый кусок меня вернулся на свое место. Наконец-то я ощутил под ногами дорогу. Пара осторожных взглядов внутрь, и я осознал, что стал чуточку более полным. Несмотря на войну, в мире все стало в порядке.

_________________
Путь есть вмещение и становление.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 48 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.

Текущее время: 13 ноя 2018, 03:05

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти:  

 

 

 

cron