К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 27 сен 2020, 15:34

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
Автор Сообщение
Сообщение №46  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:19 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
КРАХ
СЁГУНАТА


Последние годы сёгунского правления в
девятнадцатом веке сотрясали один «правительственный кризис» за другим. В конце
концов это привело к отречению сёгуна от власти в 1867 году. Несколько факторов
способствовали крушению института сёгуната и началу реставрации Мэй-дзи.
Постоянные финансовые трудности бакуфу усугублялись выступлениями крестьян в
провинциях, которые протестовали против угнетения со стороны землевладельцев,
непосильных налогов и голода в неурожайные годы и громили торговые лавки, дома
ростовщиков и усадьбы феодалов. Тяжесть их положения заметно контрастировала с
жизнью самого сёгуна и его ближайшего окружения в лице продажных сановников.
Так, у одного сёгуна на рубеже восемнадцатого—девятнадцатого веков было
двадцать наложниц и пятьдесят пять детей.

Вторым фактором явилось растущее политическое
недовольство, которое принимало двоякую форму. Во-первых, все большее своеволие
проявляли некоторые западные тодзама
(внешние землевладельцы). Они потерпели поражение в битве при Сэкигахара и с
тех пор утратили политическое влияние; тем не менее, они затаили глухую
ненависть к сёгунату Токугава. Главы двух самых могущественных кланов (Тёсю и
Сацума), почувствовав слабость бакуфу, начали подстрекать к неповиновению
властям. Как следствие, сёгунат смягчил прежде незыблемое правило, обязывавшее
всех даймё половину каждого года проводить в Эдо, и тем самым утратил последнюю
реальную власть над ними.

Во-вторых, к политическому недовольству
добавлялось еще и идеологическое. Многие молодые японцы, выросшие в беспокойные
годы первой половины столетия, были уверены, что для защиты национальных
интересов перед лицом
угрозы со стороны иностранных держав, уже стучавшихся в двери закрытой от мира
страны, необходимо более сильное центральное правительство. Они учились в
школах военного искусства и слушали своих учителей, провозглашавших принципы
«почтения к императору» (сонно) и «изгнания варваров» (дзёи). Некоторые просили
своих хозяев отпустить их со службы и позволить стать ронинами, дабы они могли
посвятить себя политической деятельности и защите родины. Одна группа таких
молодых людей убила влиятельного государственного советника, который заключил
предательский, по их мнению, договор с иностранцами.

открыть спойлер
Когда недовольство сёгунатом достигло своего
апогея, многие разочарованные его политикой люди вспомнили об императоре как
объекте верности и почитания. Уже в конце восемнадцатого—начале девятнадцатого
века несколько весьма влиятельных писателей говорили о преданности императору.
Так, Мотоори Норинага (1730-1800) рассуждал в своих сочинениях о божественной,
вечной славе императора и провозглашал верность ему квинтэссенцией
национального духа японцев. А Хирата Ацутани (1776-1843) выдвинул доктрину
кокутай (государственного устройства), согласно которой Японией, как
«божественной землей», должны управлять ведущие свое происхождение от богов
императоры. В 1841 году Хирата был посажен под домашний арест, но его учение
пользовалось у молодого поколения огромной популярностью. Сёгун все чаще и чаще
воспринимался как узурпатор по праву принадлежащей императору власти.

Силой же, взорвавшей тлевшую «пороховую бочку»
недовольства и опрокинувшей сёгунат, стало давление иностранных держав,
добивавшихся прав на землю, торговых привилегий и заключения коммерческих
соглашений с Японией. Подобные попытки продолжались уже в течение долгого
времени. Первыми в восемнадцатом столетии пришли с севера русские. Затем, в
начале девятнадцатого века, Британия пыталась получить право заходить в порт
Нагасаки. Но в целом, за исключением немногих — в основном ученых, желавших
изучать западную медицину и военное дело — Япония противилась появлению в
стране иностранцев. В 1853—54 годах настойчивость иностранцев стала уже
безапелляционной и даже агрессивной — в гавань Эдо вошли четыре американских
военных корабля под командованием капитана Мэтью Пэрри.

Именно тогда сёгунат и подписал себе смертный
приговор. В 1854 году, при безволии и нерешительности сёгуна, мелкий чиновник,
стараясь идти на минимум уступок, все-таки подписал судьбоносное соглашение,
разрешающее кораблям нескольких держав заходить в японские порты. (А что еще
можно было сделать, если побережье практически не имело линии обороны?) Это
решение вызвало бурю протеста, и подписавший договор чиновник был убит
ронином-одиночкой.

События обретали уже не только политическую
окраску, но и символический смысл; дни сёгуната были сочтены. Иностранные
посланники при ведении переговоров искали согласия не властей сёгуната, а
императорского двора. Западные кланы Тёсю и Сацума подняли мятеж и разгромили
посланные против них войска сёгуната. Вскоре к ним присоединились и другие
кланы. Регент, ставший сёгуном, отрекся от своего поста в ноябре 1867 года.
Армия захватила огромный замок Токугава в Эдо, власть императора была
«восстановлена». Так, скорее хныканьем, чем прощальным «хлопком двери»,
закончилось 250-летнее правление самураев.

Однако конец власти самураев не означал ни полной
утраты ими политической и военной роли в обществе, ни, тем более, прекращения
их влияния на культуру страны. Семьсот лет «воинского духа» и «культуры воина»
оставили слишком глубокий отпечаток. Самурайский дух в недалеком будущем вновь
ярко проявит себя, и на этот раз не только в Японии, но и в Восточной и
Юго-Восточной Азии и на островах Тихого океана.

САМУРАЙСКИЙ МЕЧ

Со всей определенностью можно утверждать, что
воина делает оружие. В Японии же самурая «сделал» меч. Меч создавал его душу,
формировал его образ жизни, его боевое искусство, наконец, его место в
обществе. И хотя самураи использовали самое разнообразное оружие, первым из
первых оставался меч. Но если справедливым будет сказать, что меч сделал
самурая таким, каким он был, то в равной степени и самураи сотворили меч тем,
чем он стал — сотворили своими личными качествами, своим воинственным духом,
своим высоким положением в общественной иерархии.

Об особом значении меча для военного сословия, о
приобретенном им в феодальной Японии культурно-нравственном ореоле Оскар Ратти
говорит так:

«Роль катана основывалась на том
положении, которое самураи занимали в политико-правовой структуре Японии,
структуре власти, построенной вертикально, поддерживаемой и вдохновляемой на
каждом уровне мистическим поклонением предкам, связывавшим воедино многие
поколения. Являясь почти сакральным символом сокровенных верований, устоев и
законов японского народа, меч представлял и прошлое, и настоящее. Он был
своеобразным средоточием духовной, политической и боевой силы, принадлежавшей
его обладателю. Подобный символизм приводил к тому, что каждое событие прямым
или косвенным образом связывалось с катана».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №47  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:20 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
БОЕВОЕ
ОРУЖИЕ И МАСТЕРСТВО


Нарождающееся военное сословие впервые предстает
перед нами на страницах «Хэйкэ моногатари», в которой описываются события конца
двенадцатого столетия. Мы видим, что будущие самураи обладают великолепным
боевым искусством и разными видами оружия. Конечно, главным «оружием» воина
были его доспехи. От эпохи к эпохе внешний вид доспехов претерпевал
определенные изменения, но основа оставалась той же. Доспехи представляли собой
последовательно наложенные друг на друга и укрепленные на коже стальные
пластины, стянутые либо кожаными ремнями, либо пеньковыми или шелковыми
веревками. Материал, цвет, а нередко и тип шнуровки являлись отличительными
знаками не только отдельных воинов, но и целых кланов. По шнуровке можно было
распознать друга или врага. К сожалению, она имела и свои недостатки. В боевых
условиях ремни нередко намокали от дождя, пота или же при форсировании водной
преграды и оставались влажными. Они пахли сыростью и порой кишели вшами. Воин
также носил шлем с отверстием наверху (для доступа воздуха?), снабженный
забралом и боковыми пластинами для защиты лица и шеи. Как правило, шлем имел,
по крайней мере, один знак отличия.

И доспехи имели свои уязвимые места. Хотя металлические
пластины, свешивавшиеся вниз наподобие длинной рубашки и закрывавшие торс и
бедра старались завязывать как можно туже, соединения и узлы оставались
открытыми для стрел, копий и мечей. Нередко случалось и так: в ближнем бою
противник, изловчившись, приподнимал ниспадавшие доспехи и наносил разящий удар
в живот. Легко было получить ранение стрелой или мечом и в область шеи,
несмотря на все защитные приспособления. Кроме того, японский воин требовал от
доспехов прежде всего гибкости и легкости. Поначалу мастера-оружейники пытались
делать нагрудную кирасу из сплошной тонкой стали, но вскоре эту практику
забросили. И даже много позднее, когда в Японии познакомились с европейскими
типами доспехов, ни кольчуги, ни сплошные стальные латы не нашли у самураев
признания. Не в традициях
японского воина было в сражении ли, в походе ли садиться на лошадь с помощью
слуг!

открыть спойлер
Все это отражает и природные условия, определявшие
характер сражений в стране, и само понимание смысла поединка воинами. Что
касается первых, то большая часть японской земли представляет собой
пересеченную, нередко гористую местность. Можно вспомнить знаменитое
путешествие конного отряда Минамото Ёсицунэ по оленьим тропам, что позволило
ему неожиданно обрушиться в тыл хорошо укрепленной и казавшейся неприступной
крепости Тайра. Кроме того, японский воин всегда считал поединок неуловимым и
очень динамичным событием, столкновением один на один, требовавшим ловкости,
быстроты, подвижности и гибкой тактики. Он никогда не рассматривал бой как
схватку двух тяжеловесов, в которой побеждает тот, чьи тело и доспехи весят
больше и чья тупая сокрушающая мощь окажется сильнее. Поэтому лучше носить
легкие доспехи и подвергнуться риску получить удар в незащищенное место, чем
являть собой громоздкую и плохо двигающуюся крепость, закованную в броню.

Изображенный в «Хэйкэ моногатари» воин-аристократ,
ставший впоследствии идеалом для всего самурайского сословия, был в первую
очередь превосходным всадником. Как мы уже говорили, воин и лошадь прекрасно
гармонировали друг с другом и действовали как единый, хорошо отлаженный
механизм. Однако спустя каких-нибудь три столетия, когда многие воины низкого
происхождения получили ранг самурая, а в сражениях даймё опирались в первую
очередь на огромные армии пехотинцев, лошадьми управляли уже лишь немногие
высокопоставленные самураи. Да и в эпоху Токугава только небольшая часть
самурайского сословия пользовалась привилегией ездить верхом. Тем не менее, уже
ничто не могло изменить сложившихся в обществе идеалов, и обучение верховой
езде продолжало оставаться составной частью боевой подготовки молодого самурая.

Вторым необходимым качеством для самурая далекой
эпохи считалось умение стрелять из лука. В те дни конница обрушивалась на врага
словно пробивной таран. Мчась на противника, воин отпускал поводья лошади и, прежде чем сойтись с ним
лицом к лицу, выпускал в него стрелы. Это делалось, чтобы в построениях врага
образовались бреши и атакующие могли бы прорваться сквозь его ряды и посеять
хаос и панику среди воинов. Стрелы находились в колчане за спиной, откуда
всадник доставал их на ходу. Естественно, стрелять из лука с лошади, мчащейся
во весь опор, было делом нелегким и требовавшим специальной тренировки:

«Стрельба по трем мишеням
(ябусамэ) заключалась в следующем: лошадь пускалась вскачь, а сидящий на ней
воин должен был поразить стрелами три картонных мишени в три дюйма каждая,
установленных по ходу движения лошади. В стрельбе по шапочкам из бамбука
(касагакэ) упражнялись в своеобразном "коридоре", называвшемся "путь
стрелы" (ядо), отгороженном с трех сторон. В конце его были вывешены
шапочки из бамбука. Всадник обязан был пустить свою лошадь галопом и начать
стрелять из лука по шапочкам вначале с дальнего расстояния (токасагакэ), а
потом и с ближнего (кокасакэ)».

В армии, еще не знавшей огнестрельного оружия,
были свои «снайперы» и «артиллерия» — стрелки-пехотинцы. Они, хотя и не носили
ранг «буси», являли собой весьма грозную боевую силу в первую половину «эпохи
самураев». Их роль сошла на нет лишь после пятнадцатого столетия. Даже когда
мушкеты уже получили широкое распространение, «этикет требовал, чтобы лучники
располагались слева, стрелки — справа, а сражение начиналось поливанием друг
друга стрелами». Луки, достигавшие в длину семи-восьми футов, часто делались из
нескольких склеенных между собой бамбуков. Каждый конец был чуть согнут и
отделан металлом, так что отпущенная тетива издавала резкий, пронзительный
звук, что порой использовали для передачи сигнала. Такой лук представлял собой
мощное оружие с весьма значительной дальностью поражения и требовал от воина
большой силы. «Сигэудзи, один из командиров Нитта Ёсисада, сражавшийся против
армии Асикага Такаудзи при Хёго, подстрелил птицу, парившую над рядами
противника. Когда изумленные враги спросили, как его зовут, Сигэудзи привязал к стреле листок
со своим именем и выстрелил в направлении сторожевой баши врага, находившейся в
360 шагах от него. Стрела попала в стоявшего на ней часового» (О. Ратти).

Стрелы, как и наконечники для них, были самые
разные: стрелы для спортивных состязаний с тупыми концами, стрелы для охоты на
животных и птиц, особые «свистящие» стрелы для передачи сигнала и, наконец,
стрелы со стальными наконечниками, способные пробить даже тонкую броню и
погубившие тысячи и тысячи воинов многих поколений. Порой самые отважные
самураи, первыми мчавшиеся на врага, попадали под град стрел, выпущенных своими
же лучниками. Более осторожные же ждали, пока воины разных рангов, стрелявшие
поочередно, закончат «артподготовку», и уж потом бросались вперед.

Копье тоже входило в боевой арсенал как всадников,
так и пехотинцев. Воины, мчавшиеся в атаку на лошадях, сначала стреляли в
противника из луков, а затем, уже сблизившись с ним, доставали из чехлов,
привязанных сбоку к седлу, копья, или же сражались длинными мечами. Копья у
всадников были, как правило, средние или короткие, с наконечником, напоминающим
лезвие меча. Копьеносцы-пехотинцы — а у них копья были длиннее — являлись
вспомогательной силой и шли в атаку вслед за конницей. Поначалу копьеносцы
находились на самой низкой ступени воинской иерархии и не считались достойными
носить имя «буси». Однако их роль в бою все более и более возрастала, и со
временем даймё стали относиться к ним как к костяку армии. Но даже тогда их
социальный статус не повысился. Тем не менее, в эпоху Токугава именно они,
стоявшие внизу и звавшиеся «вассалами самурая», более всего гордились своим
самурайским статусом, ибо он поднимал их, пускай чуть-чуть, над всеми
простолюдинами.

Копьеносцы были облачены в более легкие по
сравнению с остальными воинами доспехи, что соответствовало занимаемому ими
положению. Естественно, ими же жертвовали в сражении с большей легкостью. Но
даже в славные времена господства конницы они являлись значительной
наступательной и оборонительной силой. Они шли вперед плотными, сплошными рядами, словно в «штыковую»
атаку. Их копья, по сути, представляли собой алебарды с самыми разнообразными
лезвиями и наконечниками. Например, весьма распространены были изогнутые,
зубчатые лезвия на длинных (в шесть-семь футов) древках. С их помощью можно
стащить всадника с седла, пропороть брюхо лошади, поразить противника в ноги и
даже нанести прицельный удар в шею или тело закованному в доспехи врагу. Со
временем — возможно, вследствие изменившегося характера сражений и
представлений об оружии — крючья и зубья на алебардах исчезли. Основным оружием
осталось «классическое» копье — длинное древко с острым мечевидным
наконечником.

Примечательно, что в позднее средневековье и
период Токугава получили распространение разнообразные «невоинские» и даже,
если угодно, «анти-воинские» техники и виды оружия. Со времен Хидэёси
простолюдинам, запрещалось носить мечи. Однако это не значит, что они ходили
невооруженными, ведь в противном случае они не смогли бы ни разрешить в стычке
собственные споры, ни оказать сопротивление полиции или самураям. Поэтому среди
горожан и даже крестьян стали высоко цениться боевое мастерство и сноровка.

Вот лишь некоторые из этих «нестандартных» техник
и видов оружия: боевой веер с металлическими ребрами, которым пользовались как
«буси», так и другие сословия; жезл; дзиттэ,
или зазубренный штык; цепь, к которой иногда присоединяли лезвие в виде серпа
для нейтрализации меча; два деревянных бруска, связанные кожаным ремнем;
длинная утяжеленная трубка, походившая на тупой меч или металлическую пластину.

При использовании подобного необычного оружия
ловкость, сила и гибкость имели, пожалуй, даже большее значение, чем само
оружие. (Хотя все эти качества, несомненно, требовались и для «стандартных»
типов оружия.) В Китае, а затем и в Японии умение владеть собственным телом,
варьировать нанесение ударов, использовать физическую силу всех частей тела и в
самых разных направлениях — причем делать это за доли секунды — рассматривали
как самостоятельные, не зависящие от владения оружием искусства и обучали им
соответственно. Вскоре они превратились в так называемые «боевые искусства без
оружия», которые развивались и процветали параллельно. Так появились айкидо,
каратэ, дзюдзицу и прочее. Все вместе они получили название «будзюцу» (искусство
сражения, или боевые искусства, с оружием и без).

Нередко в ходе поединка воин издавал пронзительный
крик, чтобы усилить свой сокрушающий удар. Возможно, подобный ритуал являлся
отголоском далеких времен, когда мчащийся в атаку всадник в состоянии
экзальтированности и захваченности битвой и в надежде вселить ужас во врага
громко вызывал последнего на бой. Этим приемом во время классической дуэли один
на один воспользовался знаменитый фехтовальщик Миямото Му-саси в момент
нанесения решающего смертельного удара своему противнику Ганрю (Сасаки
Кодзиро), о чем свидетельствует, по крайней мере, один источник. Несомненно,
что громкий боевой клич, издаваемый в кульминационный миг, являлся если и не
устрашающим, то, по крайней мере, сбивающим противника с толку фактором. Он
получил широкое распространение и имя «киай» и основывался на идее переноса
собственного силового поля на противника с тем, чтобы психически и морально
подавить его. Со временем крик превратился в самостоятельную боевую стратагему.

Миямото Мусаси так говорил об этой, одной из
составляющих, единице искусства фехтования:

«Кричи в зависимости от
ситуации. Голос — это нить жизни... В голосе проявляется энергия... В поединке,
собираясь нанести удар, крикни: "Эй!", чтобы смутить врага, а затем
ударь его длинным мечом. Не кричи, когда размахиваешь длинным мечом (перед
вступлением в битву). Кричи только во время поединка, чтобы поймать ритм
схватки. Обдумай это».

Но само собой разумеется, что в Японии искусство
владения мечом превосходило и по престижности, и по значимости все остальные
боевые искусства. Как уже отмечалось, каким бы оружием ни пользовался воин — луком и стрелами, копьем
или алебардой, и даже, в поздние времена, мушкетом — он всегда носил с собой
длинный или короткий меч как подтверждение собственного несокрушимого духа и
самурайского статуса, или оба сразу. Ведь именно меч составлял гордость самурая
и возносил его над остальными сословиями. (Даже женщины из самурайских домов
носили кинжалы, чтобы в случае необходимости защитить себя и свою честь.) Вот
почему меч был и остался высшим символом японского воинского духа и ярчайшим
воплощением отваги человека (да и нации в целом). Меч являлся аристократическим
оружием в течение столетий внутренних войн, свидетельством высокого призвания и
превосходства воина в эпоху самураев, когда последних определяли как «носящих
меч», и одним из Трех Императорских Сокровищ.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №48  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:21 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
СОЗДАНИЕ
МЕЧА. ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ


Многие из тех, кто изучал историю меча и искусство
фехтования, убеждены, что японский меч не имеет себе равных как по качеству
стали, так и по утонченности и изяществу исполнения. Он выражает не только
духовную сущность воинского сословия и национального характера, но и ту
предельную щепетильность, с которой японцы традиционно подходили к ремесленному
и художественному мастерству. Вот почему развитие и использование технологий
создания меча представляют особый интерес.

Археологические находки свидетельствуют, что уже в
девятом веке, в начале периода Хэйан, технология производства мечей находилась
на весьма высоком уровне, а своего пика она достигла в конце
четырнадцатого—начале пятнадцатого столетий. Однако истоки ее сокрыты во мраке
«доисторических» времен. Мы располагаем лишь несколькими мифами — например, как
Ками Сусано сделал меч из хвоста дракона и превратил его в одно из Трех
Священных Сокровищ — и весьма немногими археологическими материалами.

В любом случае, мечи заняли важное место в истории
японского народа уже в далекие времена и в немалой степени поспособствовали
установлению контроля над архипелагом и поддержанию на нем порядка. Вполне
возможно, что первые технологии производства мечей были позаимствованы японцами
у китайцев и корейцев. Первые экземпляры представляли собой лишь закаленные и
заточенные металлические пластины. Созданию меча сопутствовала своя религиозная
мифология, ведь во всех дошедших до нас письменных источниках об истории меча
его производство наделяется глубоким мистическим и церемониальным смыслом.

открыть спойлер
Мирча Элиаде в своих сочинениях неоднократно
отмечает, что металлургия в своих самых разнообразных формах, которые она
принимала во многих доисторических и племенных обществах, обладала особой
аурой, превращавшей кузнеца в могущественную и порой даже устрашающую фигуру. В
мифологическом смысле он был сродни шаману или алхимику, принадлежавшим к обоим
мирам («обычному» и сверхъестественному, сверхчувственному) и вселявшим в
сердца людей надежду и ужас. Алхимик мечтал о том, как бы с помощью «химии»
физической и магической довести «земные субстанции», в первую очередь основные
металлы, до зрелости и совершенства и превратить их в чистое золото. Шаман же в
состоянии транса отправлялся в полное опасностей путешествие в мир духов,
демонов и неведомых сил, а «по возвращении» передавал советы, предупреждения
или спасительные целебные средства простым людям.

Кузнец был человеком огня, который часто связывали
с демоническими силами. Считалось, что свое умение он получил от запредельных
духов, поэтому порой его боялись и ненавидели, а порой почитали и уважали.
Иногда кузнецы создавали своеобразные «ремесленные братства», вступить в которые
можно было лишь пройдя через особый обряд посвящения. Их ремесло, подобно
ремеслу шамана, считалось весьма опасным, ибо подразумевало соприкосновение с
двумя уровнями реальности: демоническим «подземельем» металла и огня и обычным
миром созданных ими изделий. Отношения кузнецов с шаманами в различных
культурах варьировались: порой они были враждебными, порой — взаимовыгодными и
дружескими. Вот как говорит об этом Элиаде:

«"Тайны металлургии"
напоминают профессиональные секреты шаманов, передаваемые лишь посвященным; в
обоих случаях мы, имеем дело с эзотерической магической техникой. Вот почему
"профессия" кузнеца, как и шамана, как правило, наследственная...
Здесь достаточно... указать на тот факт, что металлургическое волшебство,
включавшее в себя "силу прежде огня", вполне может быть сравнимо с
деятельностью шамана. В мифологии кузнеца мы находим многие сюжеты, и темы,
заимствованные из мифологии шаманов и предсказателей».

Первые японские кузнецы, создававшие мечи и
обладавшие этой мифическо-религиозной аурой, находили духовное прибежище в
буддийской школе Тэндай.

«До периода Камакура (1192—1333)
кузнецы были либо приверженцами школы Тэндай, либо горными отшельниками,
которых называли "ямабуси"... "Японцам эпохи средневековья
создание блестящего, словно зеркало, катана из черно-коричневой земли и песка
казалось почти мистическим искусством и даже божественным миражом.
Неудивительно, что ремесло кузнеца было востребованным. Школа Тэндай, считавшая
тяжелый труд и духовную тренировку основой самосовершенствования, восприняла
кузнечное дело как аскетическую практику. Монахи Тэндай часто украшали катана
религиозными орнаментами, изображавшими божеств и будд. Подобные рисунки,
по-видимому, являлись выражением их молитв, чтобы мечи были такими же могущественными,
как божества и будды."...

Самураи, в свою очередь,
пребывали в уверенности, что переступивший через катана навлечет на себя гнев
свыше и неотвратимое наказание... Согласно кодексу бусидо, меч катана защищает
справедливость и карает зло. В мирное время катана, висящий на поясе самурая,
убережет его от безнравственных мыслей, а во время войны катана уничтожит всех
врагов и защитит его. Лишь божества и будды считались более могущественными,
чем катана».

Позднее создание меча оказалось синтоизированным,
как и многие другие культурные заимствования Японии. И что более естественно и
даже неизбежно, кузнечное ремесло, почтительно обращавшееся с металлами земли и мистическими силами,
нашло прибежище в синтоистском культе божественной земли, сама основа которой
имела божественное происхождение и являлась воплощением божественной (ками)
силы. Действительно, меч иногда называли «вместилищем ками».

Кузнецы интересующей нас эпохи относились к своему
делу со всей профессиональной и церемониальной серьезностью. Они были своего
рода «священнослужителями», от которых требовалось искреннее и честное
исполнение своих «обязанностей». Как отмечает Гилбертсон:

«Эти обязанности считались
"умилостивляющими божеств", поэтому кузнец, желавший достичь успеха
на своем поприще, должен был воздерживаться от крайностей и вести более-менее
религиозный образ жизни. Ковка меча была именно религиозной церемонией. Для ее
исполнения древний кузнец (как и мастера более поздних времен) надевал особую
(синтоистскую) одежду, маленькую лакированную шапочку, а через кузницу
протягивал соломенную веревку (симэнава), к которой прикреплялись бумажные
полоски (гохэй), призванные отгонять злых духов и призывать духов добрых.
Сообщается, что когда Мунэтика ковал меч корицурэ, помощник покинул его, и
тогда божество Инарисама сошло с небес и помогло ему».

Некоторые из синтоистских ритуалов исполняются при
изготовлении мечей и по сей день.

Был и еще один очень важный момент: гордость
искусного мастера за свое творение. Каждый кузнец владел своими собственными
рецептами и техникой создания совершенного меча, открытыми им самим или же
унаследованными от предков, которыми он ни за что бы не поделился со своим
соперником даже ради покровительства какой-нибудь могущественной особы. Эти
секреты мастерства касались всего: используемого сырья, способов плавки и
ковки, температуры воды на разных этапах и прочее. Предание гласит, как однажды
один кузнец увидел, что зашедший к нему в гости «коллега» тайком опустил руку в
воду, предназначенную для закаливания али. Мгновенно, не говоря ни слова, он схватил меч и отрубил
несчастному руку.

Согласно древним японским правилам (сравнимым и с
существовавшими в средневековой Европе) секреты мастерства являлись семейным
достоянием и тщательно скрывались наследником (обычно старшим сыном) от
посторонних глаз. Традиция передачи семейного дела от отца к старшему сыну
(иногда это был приемный сын) всегда считалась в Японии (а в некотором
отношении считается и по сей день) основой преемственности поколений. Причем
это касалось не только ремесленников и торговцев, но и буддийского и
синтоистского духовенства.

Едва ли нужно говорить, что в ту эпоху почти
непрекращающихся войн кузнец был весьма влиятельной в социальном плане фигурой
и часто был родом из весьма знатных и состоятельных семей. Его мастерство
высоко ценилось и хорошо оплачивалось; если он был ремесленником хотя бы
удовлетворительного уровня, спрос на его услуги не иссякал. Каждый даймё имел —
и гордился этим — свою собственную артель кузнецов, которые делали и чинили доспехи
и оружие, в первую очередь мечи. Естественно, что крупные даймё и
могущественные сёгуны в первую очередь могли приглашать на работу лучших
мастеров.

Для военных кругов того времени имел значение еще
один важный фактор, нередко определявший выбор в пользу того или иного мастера:
считалось, что характер человека, создающего меч, хороший ли, плохой ли,
проникает в саму природу творения. Примечателен в этом отношении знаменитый
мастер Мурамаса Сэндзо, родившийся в середине четырнадцатого века и учившегося
у великолепного и почитавшегося всеми Масамунэ. Мурамаса был человеком
раздражительным и вспыльчивым, и его мечи заслужили славу «жадных до крови»,
которыми опасно владеть (ибо они могут вовлечь владельца в стычку) и сражаться
(ибо они могут даже зарубить владельца). Ясухиро, современный мастер, пишет: ,

«Члены семьи Токугава очень
боялись мечей Мурамаса, и не без оснований. Токугава Киёясу, дед Токугава
Иэясу, умер от ран, нанесенных мечом Мурамаса...

Ранения от его мечей получали и
сам Иэясу, и его отец Хиротада... Токугава Нобуясу, старший сын Иэясу, был
заподозрен в союзе с кланом Такэда и намерениях разрушить союз между Ода
Нобунага и его отцом и приговорен к харакири. Мгновение спустя после того, как
он вонзил кинжал себе в живот, его кайсяку, помощник, всегда находившийся рядом
в таких случаях, снес ему голову одним из тех безжалостных мечей, которые
писатель назвал "разящими ударами из сумасшедшего сердца". Токугава
настолько ненавидели творения этого злого гения, что при любой возможности
старались уничтожать их. Однако качество их было столь высоко, а потребность в
них столь велика (особенно среди врагов Токугава), что ради их сбережения люди
шли на все, вплоть до соскабливания или изменения подписи мастера».

Мастер, особенно если он был известен, надписывал
свое имя китайскими иероглифами (кандзи) на той части лезвия, которую должна
была закрыть рукоять, дан. Мечи, созданные знаменитыми мастерами, особенно
периода «древних мечей» (до 1350 года), считались поистине бесценным сокровищем
и передавались из поколения в поколение. Превосходные мечи почитались в Японии
столь высоко, что появилась особая церемония «любования мечом». Происходила она
так:

«Хозяин считал для себя большой
честью, если гости выражали свое восхищение красотой и качеством мечей, которые
обычно висели в зале для приема гостей. Процедура осмотра мечей была тщательно
отрегламентирована, не менее тщательно были расписаны жесты и реплики всех, кто
участвовал в подобной церемонии. Мечи доставали из ножен постепенно и никогда
не обнажали полностью. К лезвию прикасались лишь через тонкую прозрачную ткань,
наклоняя его к свету под различными углами».

Тканью при осмотре меча пользовались для того,
чтобы предохранить оружие от возможного появления ржавчины, что всегда было
большой проблемой в Японии. Быстро доставать меч из ножен считалось грубым и
непочтительным, а полностью обнажить меч значило получить в лице хозяина заклятого врага.
Ведь самураю запрещалось даже показывать обнаженный меч в присутствии друга и в
резиденции господина. Конечно, пронизанный церемони-альностью суровый кодекс
нормативно-благопристойного поведения — как со стороны исполненного гордости
хозяина, так и со стороны восхищенного и почтительного гостя — вполне
вписывался в контекст японской культуры. Им наполнено все: от приема чашечки с
чаем до любования мечом.

Вслед за появлением великолепных мечей знаменитых
мастеров неизбежно возникали и многочисленные подделки (причем, уже в древние
времена), что побудило двор еще в девятом веке создать особую палату
знатоков-экспертов. Как отмечает О. Ратти, «В первой половине девятого века
экспертами служили члены семьи Хонами (остававшейся при дворе в течение
двенадцати поколений). На то был издан специальный указ императора». Начиная с
тринадцатого столетия, палата оценивала мечи для сёгунов. Она выдавала
специальные «сертификаты», в которых меч подробно описывался и, кроме того,
указывались имя создателя и его примерная стоимость. Все достоверно аутентичные
мечи, сделанные великими мастерами, хорошо известны и поныне. Новые же
«находки» подвергаются тщательной экспертной оценке, прежде чем быть
признанными в качестве таковых.

В периоды активных военных действий, когда
центральное управление ослабевало — а нередко и вообще переставало
существовать, — а местные даймё боролись друг с другом за земли, вынашивая и
планы захвата всей страны, мастера-оружейники трудились не покладая рук и днем,
и ночью. Как и можно было бы ожидать, это приводило к началу массового
производства оружия, и в первую очередь мечей. Обычным делом становились и
использование материалов более низкого качества, и ускоренные методы обработки.
Например, железо нагревали слишком быстро или накаляли его сверх нужной
кондиции (чтобы сократить время ковки). «И в результате меч, оставаясь внешне
красивым, утрачивал остроту и силу древнего оружия. Он походил на человека с
миловидным лицом и пустым сердцем» (Обата). Создание подобных мечей, пишет тот
же автор, вошло в привычку у оружейников периода Токугава, когда «меч в
состоянии гнева обнажался очень редко, и судить о качестве и остроте меча можно
было лишь разрубая тела мертвых преступников». Чтобы проиллюстрировать и
доказать правоту своих довольно резких суждений о мечах эпохи Токугава, Обата
приводит следующий эпизод:

«Когда в 1912 году умер
император Мэйдзи, вслед за ним покончил жизнь самоубийством (совершил сэппуку)
генерал Ноги. Его жена, желая последовать за любимым мужем, вонзила себе в
грудь кинжал, сделанный хорошо известным мастером. Позднее обнаружилось, что
острие кинжала, войдя в тело женщины и ударившись в кость, сломалось».

В период с конца эпохи Токугава (1867) до 1953
года, когда спустя восемь лет после окончания второй мировой войны американские
оккупационные власти отменили запрет на производство и ношение мечей, данное
искусство пребывало в состоянии глубокого упадка. Во время десятилетий
экспансии (1905-1940) японские офицеры носили мечи, либо сделанные еще при
Токугава, либо изготовленные поточным методом уже в новое время. С началом
войны на Тихом океане их стали производить всё больше и больше. Естественно,
они не отличались высоким качеством. Казалось, технология создания мечей
вот-вот исчезнет. С начала эры Мэйдзи императоры лишь поддерживали ее на плаву,
сохраняя как «форму искусства». Когда в 1953 году производство индивидуальных
образцов — в первую очередь для знатоков и коллекционеров редких вещей — вновь
оказалось возможным, секреты мастерства древних оружейников были уже почти
утрачены. Тех, кто что-либо знал об этом искусстве, осталось очень немного, и
все они были людьми весьма почтенного возраста. Некогда широкий поток учеников
превратился в тоненькую струйку. Поэтому мастера более не могли позволить себе
придерживаться эксклюзивных и секретных домашних технологий. Во имя выживания
они объединили свои методы и таланты, чтобы спасти самое искусство изготовления
меча от уничтожения.

Правительство, в свою очередь, тоже смогло уловить
ситуацию и предприняло ряд мер. Во-первых, все произведенные массовым способом
дешевые мечи были собраны и переплавлены. А во-вторых, на мастеров-оружейников
наложили следующие ограничения:

«I. Изготовлять японские мечи с
лезвием длиной более шести дюймов, с декоративным рисунком около острия (хамон)
и особыми заклепками может только человек, имеющий специальное разрешение и
лицензию. Лицензию же может получить только тот, кто проучился у признанного
мастера в течение не менее пяти лет.

2. Мастер, имеющий лицензию,
может делать не более двух длинных мечей (длина лезвия свыше двух футов) или
трех коротких мечей (длина лезвия менее двух футов) в месяц.

3. Все мечи должны,
регистрироваться в полиции».

Также было создано Общество по сохранению
искусства производства мечей. И поныне оно изучает и проверят подлинность
древних мечей, создает по старым образцам плавильни для отливки стали и
устраивает состязания по оружейному искусству. «Санкции» и одобрение этого
общества имеют большую ценность для всех мастеров-оружейников, полировщиков,
декораторов и резчиков по металлу. Кузнец, много раз занимавший первое место,
получает почетное звание «муканса», «тот, кто более не нуждается в соревновании
с другими». «Следующая "каста" — первая десятка мастеров. Доход
оружейника напрямую зависит от занимаемого им в рейтинге места: чем выше он
стоит, тем более высоко оценивается его труд. Чтобы быть в состоянии зарабатывать
себе на жизнь этим ремеслом, необходимо войти в первую тридцатку мастеров».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №49  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:22 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ТИПЫ
МЕЧЕЙ


Ученые, занимающиеся историей японского меча,
сообщают нам, что первые мечи были прямыми по форме, заточенными лишь с одной
стороны, имели длину от двух до четырех футов и были предназначены в первую
очередь для колющих ударов. Затем в течение какого-то времени мечи делали
преимущественно прямыми и заточенными с обеих сторон. Они имели рукоять и чашку
для защиты руки и были такими длинными, что могли сравниться с копьем. В девятом
же веке получил распространение тот тип меча, который остается стандартным вот
уже одиннадцать столетий: изогнутое лезвие, широкое и утолщенное с вогнутой
стороны, предназначенное скорее для нанесения рубящих, а не колющих ударов. К
так называемому «золотому веку меча» (1394-1427) уже все длинные мечи делались
только такими.

Естественно, что появление новых типов мечей и
разнообразных модификаций напрямую зависело от манеры их использования воинами
и боевого опыта сражений и войн. Когда главной действующей силой армии стала
конница — самой славной страницей ее истории явилось противостояние кланов
Тайра и Минамото — появился и изогнутый меч, ибо он лучше всего подходил для
нанесения рубящих ударов сверху вниз. А поскольку всадники чаще всего были аристократами
и принадлежали к воинской элите, именно тот тип меча, которым пользовались они,
и стал «стандартным», то есть доминирующим. В этот же период экспериментировали
и с длиной лезвия;

одно время преобладала точка зрения, что «чем
длиннее, тем лучше», и лезвия достигали в длину трех футов и более. Но большие
мечи оказывались намного тяжелее и замедляли движения воина в ходе битвы, когда
скорость нередко решала все. (Вообще, японский поединок отличался от
классического европейского большей быстротой и мобильностью, вот почему тяжелые
виды оружия в Японии не прижились.) Так длина лезвия постепенно сократилась с
четырех футов до более привычных трех и даже менее. Изменилась и форма лезвия.
Суживающийся к острому концу клинок (для колющих ударов) уступил место чуть
более широкому, предназначенному, в первую очередь, для нанесения рубящих
ударов.

открыть спойлер
Точно так же с изменением характера боевых
действий по-иному стали и носить меч, и доставать его из ножен. Всадник, у
которого меч, привязанный к поясу или седлу висел острием вниз, должен был,
доставая его из ножен, чуть приподнимать его и отводить в сторону, чтобы не
поранить лошадь. На это уходило одна-две секунды, а в бою нередко и один миг
решал все. От него зависела жизнь или смерть.

У пешего воина меч тоже висел острием вниз. Чтобы
приготовиться к бою, самурай должен был достать меч из ножен и пронести его над
головой. На это опять-таки требовалось бесценное время. В конце концов и
всадники, и пехотинцы осознали это. Начиная с пятнадцатого века, воины, особенно
пешие, стали отказываться от ножен. Меч просовывали сквозь пояс с левой
стороны, причем острием вверх. (Японские фехтовальщики почти все без исключения
были правшами. Иногда в хода поединка они орудовали обеими руками, в каждой
было по мечу.) Если меч висит сбоку острием вверх, то нападающий или защитный
удар можно нанести практически в момент доставания меча. Тем самым драгоценная
секунда оказывалась спасена — как и жизнь самого воина.

Некоторые полагают, что именно потому, что почти
все конные и пешие самураи поголовно были правшами, на японских дорогах и
улицах сегодня существует левостороннее движение. Ибо профессиональный воин,
которого в первую очередь обучали в любой момент быть готовым отразить
нападение или же напасть самому, более всего желал, чтобы на узкой улочке с
правой стороны, то есть со стороны руки, в которой он держит оружие, ему не
мешали бы ни забор, ни дом, ни что-либо еще, и чтобы его никто не мог атаковать
с левой, «незащищенной» стороны.

Включение в боевой арсенал воина короткого меча (танто, или вакидзаси, с лезвием длиной от шестнадцати до двадцати
дюймов) произошло под влиянием опыта войны с монголами, в которой японские
самураи сталкивались с врагом лицом к лицу. Как уже отмечалось, в эпоху
Токугава было запрещено носить длинный меч во дворце сёгуна. Оставлять же
длинный меч при себе во время собраний в помещении значило проявить
враждебность. Тем не менее, самураи имели право оставлять короткий меч. Он
являлся гарантом сохранения чести, а порой и жизни, на случай непредвиденной
стычки. Короткие мечи предназначались для нанесения и рубящих, и колющих
ударов. Само собой, ими пользовались для совершения сэппуку.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №50  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:23 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
КАК
ДЕЛАЛСЯ МЕЧ


По всей видимости, первые японские мечи
представляли собой закаленные железные пластины в форме лезвий. Однако вскоре
на смену мягкому металлу пришла сталь. Конечно, сталь получают из железа, но с
добавлением небольшого количества углерода для придания большей твердости.
Таким образом, идеальный меч должен сочетать в себе упругость железа с
твердостью стали, особенно на «рабочей» кромке. Именно к этому идеалу с
незапамятных времен стремились все мастера-оружейники.

Один из современных мастеров, ветеран второй
мировой войны и в прошлом удачливый бизнесмен, по имени Кобаяси Тосё, убежден,
что он смог достичь великолепных результатов, вернувшись к методам древних
умельцев. Вот что он говорит о своей технологии создания меча:

«Я долго искал оптимальный
способ и пришел к выводу, что ключ к созданию хорошего меча заключается в
следующем: надо использовать только самую лучшую сталь и ограничивать
температуру максимум 1350 градусами по Цельсию. Только так можно получить
свободную от примесей и высочайшей прочности сталь. Изучая клинки, сделанные
великими мастерами прошлого, такими, как Мурамаса, я открыл, что в их мечах
содержание фосфора составляет лишь 0,003%, в то время как в стали, отлитой по
технологии двадцатого столетия оно составляет как минимум 0,02%. Я убежден, что
преуспел в воссоздании древних образцов стали путем тщательного отбора сырья,
использования низкой температуры при ковке и добавления 0,85% углерода...

открыть спойлер
Представители этих школ (Тоёма,
Иорикэн, На-камура) разрубали моими мечами сталь, гвозди, железные тросы,
боевые шлемы и прочие твердые предметы, причем мечам это ничуть не вредило».

Можно ли сравнить японские мечи с мечами,
создававшимися в других странах, например, с клинками средневековой Европы? Для
Лиона Каппа и Ёсиндо Есихара ответ очевиден:

«Японские мечи подчас сравнивают
с так называемыми "дамасскими", которые во времена крестовых походов
были весьма распространены в мусульманском мире. Дамасские мечи славились своей
прочностью, сокрушающей силой и витиеватым орнаментом на клинке. Дамасскую
сталь получали при сплавливании в тигле стали с высоким (1,5—2%) и низким
содержанием углерода. Получавшиеся небольшие бруски впоследствии подвергали
ковке...

Дамасские мечи вселяли в
европейцев, сражавшихся против них, одновременно и уважение, и ужас. Но, скорее
всего, японский клинок превосходил и это оружие. Сердцевина из мягкой стали
добавляет японскому мечу упругости. В нем намного ниже содержание углерода,
поэтому он менее хрупок. Кроме того, хотя в Японии закаливали лишь кромку меча,
она подвергалась сквозной обработке. Дамасские же мечи лишь цементировали, то
есть закаливали только около поверхности».

Другими словами, превосходство японского меча над
остальными обусловлено техникой выделки, а не используемыми материалами.

Не существует подробных описаний конкретных
методов и технологий древних мастеров. Как мы уже говорили, каждый кузнец, а особенно
известный, ревниво оберегал секреты своего искусства. Особенно это касалось
процесса закаливания, который считался, да и поныне считается, самым главным в
создании первоклассного меча. Вот что пишет Д. Юмото:

«Древние кузнецы не оставили нам
сведений о своих открытиях и технологиях. Поскольку в те времена не
существовало приборов, чтобы можно было измерить твердость либо температуру
стали, о них говорили, сравнивая их с естественными феноменами. Например:
"Сталь перед последней ковкой следует нагревать до того момента, пока она
не примет цвет летней луны, собирающейся отправиться в свое путешествие по
небу". Или: "Когда последняя ковка закончена, помести меч в воду той
температуры, которую она имеет во втором и восьмом месяце"... Они верили,
что во втором и восьмом месяце температура воды всегда одна и та же. Вот почемумастер,
указывая на мече время его создания, обычно ставил именно второй либо восьмой
месяц, вне зависимости от того, когда он на самом деле был сделан».

Итак, хотя обширных старых описаний до наших дней
не сохранилось, тем не менее, мы располагаем достаточными знаниями о базовых
технологиях, которые позволяют нам практически полностью воссоздать
классический процесс изготовления меча. Некоторые, быть может, даже скажут, что
древние традиции целиком восстановлены. В любом случае, сегодняшние мастера
пользуются исключительно старыми инструментами. Единственное «новшество»,
которое они позволяют себе — это приводимые в движение электромотором мехи при
ковке, что позволяет обойтись без специального помощника. Все же остальное —
наковальня, молотки, колотушки, зубила, скребки, полировальные камни — сделано
по традиционным образцам. Например, рукоятки вставлены в головки колотушек не
посередине, как принято на Западе, а ближе к одному концу.

Кузнецы получают сырье в стальных чушках, весом в
четыре-шесть фунтов и выплавленных в форме кулака. Железо извлекают с помощью
магнита из металлосодер-жащей породы — черного песка с окисью железа, который
берут с берега определенных рек и ручьев. Затем железо плавят, причем для
поддержания огня используется древесный уголь, который устраняет кислород и
добавляет в металл углерод. Так железо превращается в сталь. (Нормативное
содержание углерода на этом этапе — 0,7%.) Все остальное зависит от кузнеца. Действительно,
его искусство является главным «секретным таинством», создающим великолепный
меч.

Путь от стальных заготовок к первоклассному мечу
пролегает через многократные ковки, закаливания и пе-регибание материала.
Именно перегибание является отличительной особенностью японского меча и в
значительной степени определяет его особые качества. Перед тем, как
металлические чушки станут лезвием меча, их сначала превратят в тонкие
квадратные листы, а потом будут перегибать от пятнадцати до двадцати раз,
иногда поперек, а иногда вдоль будущего лезвия. Лист стали, раскалив его
добела, перегибают практически пополам. Затем куски
вновь нагревают и обрабатывают молотом, постепенно
придавая им форму меча.

В результате получается многослойная структура.
Гил-бертсон, один из первых исследователей истории японского меча, подсчитал,
что «в подобном процессе, многократно повторенном, с промежуточными помещениями
материала в воду и масло определенной температуры, создается пластина,
состоящая из 4 194 304 слоев металла». «Многократное», согласно Гилбертсону,
получается равным двадцати одному, ибо именно столько раз нужно произвести
удвоение, чтобы получить указываемое им число. У. Хаули же говорит, что при
пятнадцати переги-баниях «в пластине толщиной в дюйм оказывается около 32 000
слоев, то есть каждый слой имеет практически молекулярную толщину». Он также
отмечает, что двадцать-тридцать перегибаний резко уменьшали массу
обрабатываемого металла и потому не улучшали дополнительно качества изделия.

Совершенно иную точку зрения по этому поводу
высказывают Леон и Хироко Каппы. Они утверждают, что неправильно считать
многочисленные перегибы тонкими и совершенно отдельными слоями стали: «Стоит
подчеркнуть, что японский меч представлял собой не собственно многослойную
структуру, а один кусок стали, состоящий из разных кристаллических структур».
То есть, много раз повторенные ковка, нагревание, охлаждение и перегибание
настолько перемешивают компоненты обрабатываемой стали, что последняя перестает
быть «многослойным пирогом» и превращается в некую единую субстанцию.

Но японский метод — и это решающий фактор в
создании японского меча таким, какой он есть — предполагает соединение в
конечном продукте двух типов стали. Многократно сложенный материал является
внешней оболочкой лезвия, которая после ковки превращается из формы LJ в форму V, причем сердцевина из мягкой
стали как раз находится между «крыльями» этой V. Таким образом, острый конец V
становится кромкой меча, стороны — внешней поверхностью лезвия, а «наполнитель»
из мягкой стали — центральной и задней, более тяжелой частью. Мастер должен
внимательно следить за тем, чтобы положение и пропорции двух элементов
сохранялись неизменными по всей длине и ширине лезвия. В результате в японском
мече присутствуют и острая твердая сталь, из которой сделана рубящая кромка, и
более мягкий и упругий материал, предохраняющий меч от ломки. Тонкое и
выверенное распределение этих двух составляющих и делает лучшие японские
образцы настоящими шедеврами искусства.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №51  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:25 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Кузнец берет заготовки тамахаганэ, расплющивает их на тонкие листы, которые затем
разбивает на мелкие кусочки

Кузнец берет заготовки тамахаганэ, раскаляет их, а затем обрабатывает молотом до
тех пор, пока они не составят одну сплошную полосу

Кузнец вновь расплющивает готовую полосу с тем,
чтобы еще раз согнуть ее, теперь уже вдоль

Изготовление меча:

от металлических заготовок к стальной
пластине

Сталь перегибают несколько раз, после чего ее
«делят» на три части. Затем четыре стальные заготовки, каждая из которых
выкована отдельно, соединяют и вновь обрабатывают молотом, сгибая шесть и более
раз. Так получается каваганэ, Кузнец придает каваганэ U- образную форму, учитывая при
этом длину синганэ, и опять
раскаляет полосу, периодически обрабатывая ее молотом, пока сталь не достигнет
нужной кондиции, когда из нее уже можно делать сунобэ

Стоит сказать несколько слов и еще об одном этапе
изготовления меча — последних нагревании и ковке. Разным участкам лезвия
требуется разное нагревание и охлаждение, чтобы обеспечить максимум твердости
кромки и мягкости и упругости «основы», причем в нужных зонах и необходимых
пропорциях. Сложенные, накаленные и охлажденные и многократно обработанные
молотом листы стали постепенно превращаются в пластину длиной около двадцати
девяти дюймов, в которой твердая сталь охватывает более мягкую железную
сердцевину, составляющую заднюю сторону лезвия. Пластина аккуратно покрывается
глиняной смесью, причем на заднюю ее часть кладется более толстый слой глины, а
на кромку — более тонкий. Таким образом, задняя и центральная части
меча не накаляются так сильно, как кромка, когда заготовку помещают в огонь.
Поэтому-то кромка и становится тверже.

открыть спойлер
Но даже участок около кромки выкладывается глиной
не равномерно. Вот что говорит Ёсихара:

«Затем, в слое только что
наложенной глины Ёсиндо делает кончиком шпателя узкие полоски перпендикулярно
кромке меча или под углом к ней. Эти полоски являются крошечными перегородками
и создают аси, маленькие каналы, по которым мягкая сталь проникает в твердую
сталь кромки. Подобные "зубья" помогают предотвратить разрушение
лезвия. Если кромка начнет крошиться, аси остановит этот процесс».

Получающаяся таким образом неравномерность
твердости стали делает возможным и создание декоративного рисунка — одной из
ярких отличительных черт японского меча. Так называемый «хамон», узор самых
разных форм и оттенков, идет от рукояти к самому кончику лезвия. В некоторых
школах меча лезвие специально расширялось для создания большего «полотна» для
художественного украшения; другие же мастера, наоборот, спокойно и даже
несколько пренебрежительно относились к подобным артистическим изыскам, ведь
узор никак не влиял на боевые характеристики меча.

Затем идет еще один очень важный этап. Особенность
его в том, что в данном случае инструменты бессильны, и результат целиком
зависит от знаний и опыта мастера.

«Глина, покрывающая лезвие,
тщательно высушивается, и в кузнице гасится свет. Кузнец помещает облепленный
глиной меч в печь. Металл раскаляется докрасна. Только по его цвету мастер
определяет, что нужная температура достигнута, и тогда он достает меч из огня и
опускает на короткое время в кадку с водой. Это самый решающий этап во всем
процессе создания меча, требующий от мастера высочайшего технического умения и
в буквальном смысле физического и духовного единения со своим творением».

Едва ли нужно особо говорить, что именно талант и
личные качества мастера являются определяющими на протяжении всего долгого и
сложного процесса создания меча, включающего в себя выбор нужной стали,
отслеживание правильной температуры и времени нагревания и охлаждения,
многократное перегибание, ковку и постепенное придание формы материалу. Здесь
отсутствуют работа по часам, заданные стандартные промежутки времени, точный
химический анализ и четко установленный порядок действий. Все зависит от
мастера — от его тонкого
и интуитивного чувства металла, с которым он работает, чувства того момента,
когда материал достигает нужной кондиции и температуры для ковки или
закаливания. И это повторяется вновь и вновь на разных этапах и при выполнении
различных «деталей». Невозможно представить себе то, что могло бы заменить его
накопленные многими поколениями оружейников знания металлов, инструментов и
ступеней долгого и извилистого пути, равно как и его предельную концентрацию,
огромное терпение и внимание к мельчайшим деталям.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №52  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:26 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВТОРИЧНЫЕ
ПРОЦЕССЫ


Перед тем, как меч получит заказчик, изделие
проходит, особенно в наши дни, еще несколько уже менее важных этапов обработки.
Некоторые из них выполняет сам кузнец, некоторые — другие мастера.

В какой-то момент, либо когда мастер уже закончил
работу над мечом и отправляет его полировщику, либо когда отделка закончена
полностью, он выгравировывает с помощью резца свое имя на краю лезвия, который
покрывает рукоять. Одна древняя история повествует, как известный мастер как-то
прилег отдохнуть и услышал, что его сосед, тоже кузнец, работает резцом. Мастер
ворвался к соседу и обвинил его в том, что тот надписывает на рукояти только
что законченного меча его, мастера, имя, дабы продать меч подороже. Сосед
изумился и спросил, как он узнал об этом? Подсматривал? «Нет,— ответил мастер.
— Я не подсматривал, я слушал. Ты сделал больше ударов резцом, чем требуется
для написания твоего имени». Многие пытались подделывать мечи знаменитых
оружейников прошлого. Особенно пострадал в этом отношении Масамунэ, мастер
четырнадцатого века. Отличить подлинник от подделки по едва заметным деталям
может только специалист.

От кузнеца меч попадает в руки полировщика.
Раньше, во времена войн, полировщик являлся также и точильщиком. На острие меча
от постоянного «использования» образуются небольшие зазубрины, некоторые из них
«выправить» уже невозможно. От многократных полировок и заточек лезвие меча
становится все тоньше и тоньше. Наконец, слой твердой стали на кромке просто
исчезает, и таким мечом сражаться уже нельзя. Сегодня же полировщик занимается
преимущественно тем, что украшает лезвие, заостряет кромку и старается, чтобы
«природа» металла была проявлена полностью, особенно на украшенной орнаментом
части меча. Вначале используется более грубый шлифовальный камень, а затем —
мелкие крупинки из известных с древних времен каменоломен. От полировщика тоже
требуется немалое искусство, ведь можно легко нанести непоправимые царапины на
лезвие меча. Но умелый мастер за две недели работы наводит на меч сверкающий
блеск.

открыть спойлер
После чего — по крайней мере в наши дни — работа
уже идет над украшением цуба в
месте соединения лезвия и ручки. Сделать металлическую защитную чашку — не
столь уж большое искусство, хотя есть в нем и свои мастера. Рукоять состоит из
двух кусков мягкого дерева, приделанных к суживающемуся хвосту лезвия и
покрытых смешанной с разными материалами шкурой угря, держащейся на специальных
заклепках.

Наконец, меч попадает к мастеру, который делает
ножны. В военное время ножны имели лишь утилитарное значение, но в период
Токугава, когда в стране царил мир, среди аристократов стало привычным делом
похвалятся пышностью и роскошью боевого снаряжения. И тогда искусство выделки
ножен достигло своего расцвета. Так же обстоит дело и в наши дни, хотя
создаются и достаточно простые образцы. Ножны считаются идеальными, если, когда
достают меч, с их внутренней поверхностью соприкасается лишь задняя, широкая
кромка меча, а не боковые плоскости и тем более не острие. Кроме того, у края
ножен должно быть специальное блокирующее приспособление, чтобы находящийся в
ножнах меч не болтался и не терся о внутренние стенки. Очевидно, что хорошие
ножны требуют внимательной и тонкой работы. Основу ножен делают из магнолии,
которая устойчива к сырости. Если мастер работает во влажном Токио и знает, что
ножны будут храниться там, где климат сухой, он делает их чуть более
просторными, чем нужно. В последующем дерево чуть усохнет, и ножны примут необходимую форму.
На создание хороших ножен уходит несколько месяцев (хотя и не непрерывной
работы), и стоят они не менее 6000 долларов.

Теперь можно сказать, что меч закончен и готов как
для своего непосредственного применения, так и для того, чтобы польстить
тщеславию владельца и показывать его восхищенным друзьям.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №53  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:27 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ПОДЪЕМ
И УПАДОК ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ В ЯПОНИИ


Есть еще один момент — несомненно, не имеющий
аналогов в мировой истории — который невозможно опустить в повествовании о
месте меча в японской культуре, каким бы кратким оно ни было. Это рассказ о
том, как меч встретился с огнестрельным оружием. Во всех странах мира встреча
эта сразу же повлекла за собой уход меча с исторической арены. Но только не в
Японии. В те столетия, когда Японию сотрясали почти непрерывные внутренние
войны (1200-1600), в стране происходили грандиозные перемены не только в
политической, экономической и социальной жизни, но и в способах ведения боевых
действий. Конница более не являлась главной атакующей силой, как во времена
борьбы Минамото и Тайра. Среди командного состава появились воины, которые уже
не мчались сломя голову на врага, а руководили сражением из штаба. Костяк
армий, выходивших на поле боя во второй половине периода Воюющих царств
(1482-1558), предшествовавшего началу объединения страны Ода Нобунага,
составляли пехотинцы (асигару),
носившие минимум доспехов и вооруженные копьями длиной в восемь-десять футов,
которые пришли на смену старым алебардам. Отныне армии состояли из тысяч и
тысяч таких воинов. В большинстве своем они были вассалами разных даймё, но
среди них находилось и немало рекрутов, набранных из крестьян — пока Хидэёси не
запретил своим указом миграцию между сословиями.

открыть спойлер
Кроме того, во второй половине шестнадцатого
столетия, незадолго до окончательной победы Токугава, на полях сражений
появилось еще одно новшество — огнестрельное оружие. Впервые о нем стало
известно в Японии в 1543 году, когда с португальского торгового корабля на
берег сошли трое искателей приключений: «У двух из них были аркебузы и все
необходимое для стрельбы. Господин Токиката, даймё Танэгасима, увидел, как один
из них прицелился и подстрелил утку. Так огнестрельное оружие вошло в японскую
историю».

Токиката купил новое оружие за огромные деньги, и
вскоре многие мастера, делавшие прежде мечи, начали производить ружья, ибо
японские военачальники моментально поняли преимущество огнестрельного оружия
перед мечами и копьями, несмотря на все несовершенство первых образцов. Уже в
1549 году Ода Нобунага, только начавший свою едва не оказавшуюся успешной
борьбу за контроль над всей страной, заказал 500 единиц нового оружия. В
следующем десятилетии аркебузы получили широкое распространение, и
мастера-оружейники, прежде ковавшие мечи, теперь днем и ночью колдовали над
усовершенствованием огнестрельного оружия. Так, например, они придумали
специальное приспособление для защиты фитиля от дождя, что позволяло стрелку не
зависеть от погодных условий.

В 1575 году Нобунага весьма убедительно продемонстрировал
превосходство нового оружия. В решающей битве при Нагасино мушкеты показали
себя страшной, всесокрушающей силой. Нобунага расположил своих стрелков за
зигзагообразным частоколом, достаточно высоким, чтобы через него не могли
перепрыгнуть лошади, на берегу маленькой речки. Стрелки были разбиты на три
группы. Таким образом, каждая имела достаточно времени для того, чтобы
перезарядить оружие, пока две другие стреляли. Армия клана Такэда атаковала в
традиционной самурайской манере времен Тайра и Минамото: четыре шедших друг за
другом волны первоклассных всадников. Однако они были вынуждены отступить,
понеся тяжелые потери. Нобунага сделал еще один шаг к победе.

Многие даймё быстро уловили, насколько с
появлением огнестрельного оружия изменился характер войны, ведь воины,
вооруженные копьями и мечами, как бы хорошо они ни владели воинскими
искусствами, не могли соперничать с солдатами, вооруженными мушкетами. Конечно, последние не были
неуязвимыми для стрел, выпущенных из арбалетов, но, в любом случае, пуля,
выпущенная из мушкета, могла покончить с самым искусным и закованным в доспехи
всадником, прежде чем тот успел бы нанести хотя бы один удар копьем или мечом.
То же касалось и копьеносцев-пехотинцев. За огнестрельным оружием началась
настоящая погоня. В течение пятидесяти лет после битвы при Нагасино оружейные
мастера не сидели без дела, а крестьян обучали стрелять из ружей.

Огнестрельное оружие сыграло свою роль и в ходе
решающей битвы при Сэкигахара, в которой Токугава Иэясу разгромил армию даймё
западных провинций и окончательно установил свою власть во всей Японии. В
начале второго дня сражения воины Токугава сделали несколько выстрелов в
сторону лагеря на левом фланге врага, чтобы напомнить одному из командующих о
достигнутом ранее тайном соглашении — в переломный момент битвы он должен
перейти на сторону Токугава. И тогда Кобаякава Хидэаки повернул свои войска
против недавних союзников. Те не ожидали такого предательства и бежали. Иэясу
стал новым хозяином страны.

Кроме того, мы располагаем данными о том, как были
вооружены некоторые части армии Иэясу, которые лишний раз подтверждают,
насколько возросло значение огнестрельного оружия при ведении боевых действий.
Так, в одном из отрядов численностью в 3000 человек, было 420 всадников
(по-видимому, вооруженных мечами), 1200 стрелков, 850 копьеносцев, 200
лучников, о вооружении еще 330 человек не сообщается. В другом отряде,
численностью в 2000 человек, было 700 стрелков и 550 копьеносцев. Таким
образом, воины с огнестрельным оружием составляли около 40 % войск. Следует
отметить, что при осаде замка Осака в 1614-1615 годах Иэясу также задействовал
значительное количество артиллерии и мушкетов. Однако мы должны сразу же
оговориться и указать:

существовало и немало других весьма влиятельных
факторов, и военного, и общекультурного плана, которые сыграли свою роль в том,
что Япония, пережив период бума огнестрельного оружия (1575-1625), в конце
концов отказалась от
мушкетов и пушек и вернулась к традиционному мечу. Обращая взгляд в прошлое и
зная о последующих событиях, можно увидеть знаковые признаки этого
надвигавшегося отказа еще до того, как он произошел. Например, уже
упоминавшийся указ Хидэёси об «охоте за мечами», изданный в конце шестнадцатого
века. Под «охоту за мечами» подпадали и мушкеты. Впредь носить их получали
право лишь регулярные правительственные войска. Очевидно, что уже тогда в
Японии не любили вооруженное население и отрицали за гражданскими лицами
«право» иметь понравившееся оружие!

Но были и другие, более важные проявления «антиогнестрельных»
настроений. Даже в битве при Сэкигахара «главным оружием являлось копье». Есть
еще одно интересное проявление того факта, что мушкет не вытеснил полностью
меч. Как бы это ни показалось странно, но не только всадники и некоторые
пехотинцы, но и, как в стародавние времена, лучники и копьеносцы, и что уж
совсем невероятно, сами стрелки — все носили на поясе мечи. Меч уже навсегда
стал неотъемлемой частью воина. Копьеносцы, лучники, стрелки могли не иметь
самурайского звания, но они были японскими воинами, и этот высокий статус
подтверждался мечом. Меч выражал готовность каждого в любую минуту подтвердить,
что он следует кодексу бусидо и воинскому духу предков, и сразиться один на
один.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №54  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:28 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Одно время предпринимались попытки провести некую
«градацию» оружия: чтобы знатные носили меч, а оружием низов считался бы
мушкет. Однако итог оказался не только неудовлетворительным, но даже нелепым.
Ситуация стала патовой, о чем свидетельствует следующий эпизод:

«В тот же год (1584) два первых
полководца Японии встретились со своими армиями в местечке Комаки. Оба они
хорошо запомнили уроки Нагасино:

и в той, и в другой армии было
много стрелков. В результате ни одна сторона не осмеливалась начать. Никто не
шел вперед, никто не совершал великих подвигов (непредставимо для наследников
славной традиции героев "Хэйкэ моногатари"). Полководцыне
решались послать конницу прямо на мушкеты, противника. Обе армии занимались
тем, что рыли окопы, сидели в них и ждали, время от времени давая залпы из
мушкетов и стреляя разрывными бомбами из пушек, чтобы хоть как-то убить время».

открыть спойлер
Кончилось же все тем, что полководцы заключили
союз!

Середина семнадцатого века стала свидетелем одного
из самых удивительных парадоксов в истории — лучшие оружейники мира (японские)
перестали делать огнестрельное оружие! Почему это произошло? Перрин приводит
несколько доводов, объясняющих фактический отказ Японии от мушкетов и пушек.
Первая причина заключается в том, что «Япония была слишком мала, чтобы
завоевать Китай... и слишком воинственна, чтобы позволить кому-нибудь завоевать
ее». В этом в тринадцатом столетии убедился Чингисхан, а в шестнадцатом, во
время походов Хидэёси в Корею — китайцы и корейцы. Кроме того, островное
положение страны и проводившаяся с 1600 года политика изоляции в равной мере
препятствовали иностранной агрессии. Сёгунат Токугава не сталкивался с
жизненной необходимостью защиты от соседей, и это чувство безопасности не
покидало его вплоть до крушения уже в девятнадцатом веке. В качестве
компенсации оставшимся без работы оружейникам позволили вновь делать мечи и
наградили их почетными самурайскими званиями.

Вторая причина, по которой Япония в конце концов
отказалась от огнестрельного оружия — это отношение к нему самих самураев.
Историческая ситуация второй половины шестнадцатого столетия диктовала
необходимость его широкомасштабного применения, но с приходом к власти Токугава
и воцарением мира в стране в семнадцатом веке (а также исчезновением реальной
военной угрозы Японии со стороны соседей) изначальное предубежденное отношение
самураев к огнестрельному оружию вновь обрело твердую основу. Ведь, как
отмечает Перрин, самурайское сословие довольно равнодушно восприняло ружье: «Ни
один из тех, кто считал себя настоящим воином, ни один принадлежавший к
сословию буси, не
желал пользоваться им. Даже господин Ода Нобунага отказался иметь это оружие в
личном арсенале». Ружья и пушки самураям были просто не нужны. А поскольку
самураев в стране насчитывалось довольно много — около двух миллионов, или
восемь процентов населения — и, что самое главное, они являлись правящим и
доминирующим аристократическим классом, их философия в конечном счете и
возобладала.

Подобное отношение самураев к новому оружию легко
объяснимо. Ведь переход к артиллерии нанес бы смертельный удар их мироощущению
и жизненным ценностям. Воин с мечом являлся для самураев олицетворением
человека высокого социального положения, облеченного большой ответственностью,
человека отваги и чести, каковым ему позволили стать долгие годы
самоотверженных занятий боевыми искусствами — в первую очередь, фехтованием. Но
если во время сражения гремят залпы орудий, то все эти качества становятся
ненужными. Достаточно какому-нибудь необученному крестьянину, трусливому и
дрожащему от страха, направить мушкет на своего противника-самурая и выстрелить
с расстояния, не позволяющего славному воину проявить свои доблесть и искусство
владения мечом, как последний погибнет бесславной смертью. Зачем же тогда
многолетние тренировки? Мушкет грозил полным уничтожением самурайским
ценностям, а значит, и самому воинскому сословию, которое неотделимо от них.

Наконец, в числе причин отказа от огнестрельного
оружия были и так называемые «общекультурные» и «эстетические». Внутреннее
чувство говорило японцам, что ружья плохи уже потому, что они — иностранные. А
все чужеземное, будь оно материального или духовного свойства, оружие ли или
религия, прежде чем быть воспринято, должно пройти испытание на предмет того,
соответствует ли оно японским традициям и нужно ли оно вообще стране. Самураи
попробовали применить огнестрельное оружие в общегосударственном масштабе и
«сочли» его излишним.

Конечно, оно не могло вызвать в японской душе того
эстетического наслаждения, которое пробуждал в ней меч. Грубая практичность
первых примитивных ружей никак не
могла соперничать с красотой и изысканностью великолепно выделанного меча. Тем
более были лишены они мистико-религиозного символизма, воплощенного в его
истории и неразрывно связанного с владением им. Кроме того, честь воина была
заключена в его мече, и в эпоху Токугава право носить меч свидетельствовало о
высоком социальном статусе человека. Если же меч признавался произведением
искусства и передавался в семье из поколения в поколение, то он считался даже
более ценным, чем жизнь его обладателя:

«Полководец Хори Хидэмаса осаждал
господина Акэ-ти Мицухидэ в его замке Сакамото... Когда господин Акэти понял,
что замок вот-вот падет, он отправил послание: "Мой замок пылает, и скоро
я умру. У меня много великолепных мечей, которые я собирал всю свою жизнь. Я не
хотел бы, чтобы они погибли вместе со мной... Если бы вы ненадолго прекратили
штурм, дабы. я мог передать их вам, я смог бы умереть спокойно". Господин
Хори согласился. Воины остановились, и со стены замка спустили завернутые в
циновку мечи. Потом атаки возобновились, и на следующий день замок пал.
Господин Акэти умер — по-видимому, со спокойной душой».

В какой другой стране, кроме Японии, могло бы
произойти подобное!

Негативным «эстетическим свойством» огнестрельного
оружия считалось и то, что оно приводилось в действие чисто механически.
Владение мечом предполагало высокую степень скоординированности таких качеств,
как физическая сила, гибкость, чувство ритма и ум. Для того же, чтобы заряжать
ружье, прицеливаться и нажимать на курок, требуется минимум умения и сноровки. Самый
последний крестьянский рекрут мог овладеть ружьем за несколько месяцев; меч же
требовал многих лет упорных занятий и тренировок. Кроме того, было что-то
«неэстетичное» в самой позе, которую принимал человек во время стрельбы. Как
пишет Перрин:

«В Японии существовали весьма
строгие правила насчет того, как должен двигаться человек хорошего воспитания,
как он должен стоять, сидеть или преклонятъ колени. В целом считалось
желательным, чтобы человек всегда держал вместе колени и, по возможности, руки
— так называемая концентрация тела, воли и силы. Далее, считалось неприличным
разводить локти в стороны...

Человек, владеющий мечом,
особенно двуручным японским катана, естественным образом двигался в
соответствии с этими правилами. Стрелявший же из ружья скорее нарушал их».

Любопытно, как в руководствах по стрельбе времен
расцвета огнестрельного оружия пытались решить эти проблемы и максимально
«облагородить» позы стрелков:

«Солдаты вынуждены припадать к земле, чтобы
стрелять. Локти у них болят, а в бедрах сводит мышцы... Они должны расставлять
колени в стороны. Тем не менее, не допускай, чтобы носки находились на
расстоянии более семи дюймов друг от друга. Это выглядит некрасиво».

Все вышеперечисленные факторы в конечном счете
взяли верх. Новое оружие вначале пришло в упадок, а потом и вообще исчезло. Так
Япония вновь превратилась в «страну мечей» и оставалась таковой в течение
последующих двух с половиной столетий. А потом по иронии судьбы Япония
оказалась в положении врагов Нобунага в битве при Нагасино, когда в 1853 и 1854
годах 10-дюймовые морские орудия капитана Пэрри наводились на беззащитный
Токио. Самураи не могли защищаться ничем, кроме мечей. И на этот раз участь
меча уже была решена. Япония бросила все силы на производство пушек и других
современных видов вооружения. Вот только было это движение вперед или назад?
Мечи отныне стали делать лишь в качестве именного оружия армейских офицеров и
для ценителей антиквариата.

Однако традиция не сдалась без боя. Через девять
лет после того, как в 1867 году последний сёгун отрекся от власти, а
конституция Мэйдзи превратила даймё в гражданских лиц, запретила ношение мечей
в общественных местах и, по сути, лишила самурайское сословие основы его
существования, произошел еще один незначительный, но, пожалуй, самый
символичный всплеск «почтения к мечу». Отряд из двухсот бывших самураев,
облаченных в традиционные
доспехи и вооруженных мечами, атаковал армейский пост. Самураи убили около
трехсот человек, но вскоре были без труда разгромлены. Это произошло в октябре 1876
года. А на следующий год, под влиянием этого события, уже тридцать тысяч бывших
самураев восстали против нового правительства в западной провинции Сацума.
Однако они уже не ограничивались мечами и копьями, а использовали все доступное
им огнестрельное оружие. Мятеж подавили, но лишь через шесть месяцев
ожесточенных сражений. Эпоха самураев и мечей ушла безвозвратно, наступила эра
пушек и регулярных армий.

ИСКУССТВО ВЛАДЕНИЯ
МЕЧОМ

В течение семи столетий воинское сословие и его
культура доминировали в Японии, а еще более долгое время меч считался не только
главным оружием, но и национальным символом. Поэтому неудивительно, что в
подготовке самурая искусству владения мечом уделялось неизменное и
первостепенное внимание. Как уже отмечалось в главе 4, меч принял свои
классические очертания в ходе многовекового опыта сражений. После войны между
кланами Гэндзи и Хэйкэ в конце двенадцатого столетия стало ясно, что именно
мастерство обращения с мечом в значительной степени определяет исход любого
сражения. Так было вплоть до появления в Японии огнестрельного оружия уже в
шестнадцатом веке.

Вот почему воины, хорошо орудовавшие мечом, всегда
высоко ценились, а поскольку «сделать» такого воина можно было лишь в ходе
долгих тренировок, в мастерах фехтования нуждались абсолютно все — главы
кланов, даймё, сёгуны и временами даже императорский двор. Будущие самураи
начинали овладевать мечом в самом раннем детстве: в пять лет они носили
деревянные мечи, чуть позже — детские стальные, а в подростковом возрасте они
брали в руки уже настоящий взрослый меч. В 15-16 лет самурай участвовал в своей
первой битве. И между сражениями воин продолжал неустанно совершенствовать
боевое мастерство, особенно искусство фехтования, доводя его до автоматизма.
Вполне естественно, что при таких условиях развивалась и «система» своеобразной
конкуренции, когда будущие «работодатели» устраивали поединки в поисках
закаленных в боях воинов для обучения молодых, а мастера фехтования стремились
получить место наставников. Вскоре по всей стране появились школы фехтования
(рто), причем в каждой из них были свой главный учитель и особый метод. Мы
хотели бы сперва сказать несколько слов, какими качествами должен был обладать
хороший фехтовальщик, и какие технические приемы использовались для развития его
природных способностей.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №55  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:30 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ПОДГОТОВКА
САМУРАЯ


Прежде всего воина обучали набору стандартных
ударов — колющих и рубящих — применяемых при нападении и обороне, а также
правильному движению тела при их нанесении (постановка ног, соблюдение
равновесия, как и где держать меч в различных ситуациях и прочее). Нападение и
защита рассматривались как взаимосвязанные составляющие: любая агрессивная
тактика в идеале должна была включать в себя и оборонительный маневр. Кроме
того, на каждую защитную уловку имелось свое наступательное «противоядие».

Например, против классического атакующего удара —
так называемый «удар, рассекающий череп», который наносился длинным мечом
(катана) сверху вниз — существовал такой защитный прием: воин приседал и
отвечал колющим выпадом в грудь или шею нападающего. Можно было увернуться от
удара и чуть отклонившись в сторону, а затем, воспользовавшись тем, что
противник потерял равновесие, ударить его жезлом, копьем, коротким мечом или
боевым железным веером.

Применялась, особенно в поздний период, в эпоху
Токугава, и техника «меч не-меча». До нас дошло описание, как однажды ее
применили против Токугава Иэясу. Ягю Мунэёси, бывший уже в годах, слыл великим
мастером этого искусства, и в 1594 году Иэясу попросил его продемонстрировать
свое умение. Несколько лучших воинов Иэясу поочередно пытались «зарубить»
Мунэёси, но тому все время удавалось уклониться от их ударов и повалить
противников на землю. Потом сразиться с мастером решил сам Иэясу:

открыть спойлер
«Мунэёси наклонился вперед, так
что руки его свисали до колен. Раскачивая руками, он смотрел на Иэясу. Иэясу
поднял меч высоко над головой и с силой ударил, намереваясь рассечь голову
Мунэёси. Но в последний момент Мунэёси вывернулся и отвел удар, схватив меч за
рукоять. В следующее же мгновение меч полетел по воздуху. Держа Иэясу левой
рукой (любой другой, менее знатный человек был бы. брошен наземь), Мунэёси лишь
слегка ударил его кулаком правой руки в грудь. Иэясу... пошатнулся.
Нахмурившись, он произнес: "Я восхищен! Вы победили"» (Су-гавара).

Идеал Ягю Синкагэ («Новая Тень») гласил, что «меч
должен не убивать, а лишь дополнять силу его владельца». После поединка Мунэёси
из вежливости выдал Иэясу свидетельство о посвящении в секреты метода
фехтования Ягю (чем Иэясу необычайно гордился), а в ответ получил гарантии
покровительства и предложение занять пост учителя фехтования. Но отказался,
сославшись на преклонный возраст, и предложил вместо себя своего сына Ягю
Мунэнори. Сам же он вскоре стал монахом в своей родной деревне Ягю. Однако
упоминаний о том, что Иэясу либо кто-нибудь из его вассалов взяли на вооружение
технику Мунэёси, не сохранилось.

Конечно, более-менее стандартный набор правил
положения меча в поединке с противником существовал. Например, если держать меч
низко, это значит подвергнуться дополнительной опасности пропустить рубящий или
колющий удар в голову или туловище. Но для хорошего воина знание противником
данного правила трудностей не представляло. Так, однажды юный Цука-хара
Бокудэн, желая прославиться, вызвал на поединок известного в округе воина по
имени Отиаи Торадзаэмон. Когда противники стали лицом к лицу, Бокудэн низко
опустил меч, что Отиаи счел признаком либо беспечности, либо излишней
самоуверенности. Увы, он ошибался:

«Поединок закончился почти
мгновенно. Молодой воин слегка наклонился вперед, мечи сверкнули на солнце и...
Отиаи лежал на спине, а у его плеча стоял Бокудэн со своим великолепным
мечом... Не могло быть сомнений, что он рассек Отиаи надвое одним ударом»
(Сугавара).

Кажущаяся беспечность Бокудэна свидетельствовала
как раз об обратном: о высокой технике фехтования вкупе с тактическим мастерством.
За то долгое время, пока различные фехтовальщики и их последователи (школы, рю)
развивали и совершенствовали свои особые методы, появилось огромное множество
разнообразных типов ударов. Так, в одном списке упоминаются следующие:
«Японским мечом можно нанести шестнадцать ударов, и каждый из них имеет свое
имя, например: "удар в четыре стороны", "чистильщик",
"круговой удар", "укол острием", "разрубающий
туловище", "раскалывающий грушу", "удар грома",
"косой удар" и так далее» (Бринкли).

По всей видимости, большинство из
вышеперечисленных ударов предназначено для применения в классическом поединке —
дуэли один на один. Но что делать, если на тебя напали неожиданно или если
атакующих много? Вспомним, что еще в ранний период и всадники, и пешие воины стали
носить меч лезвием не вниз, а вверх. Мы говорили, что когда меч находится в
таком положении, нет необходимости вытаскивать его, поднимать над головой и уж
затем наносить атакующий или оборонительный удар. Эффективным становится уже
само движение до-ставания меча.

Техника доставания меча с одновременным нанесением
удара непрерывно совершенствовалась и со временем превратилась в главный
элемент мастерства фехтования в целом, получив название иаидзюцу. Преимущества такого рода техники
будут очевидны, если учесть, что в те времена во многих японских домах
«стенами» между комнатами служили тонкие раздвижные ширмы (сёдзи), сделанные из бумаги, которые
можно было легко сломать рукой или проткнуть мечом. Техника иаидзюцу позволяла
нанести удар из любого положения, сидячего или стоячего, вне зависимости от
того, успел человек приготовится к бою или нет. Естественно, что подобную
технику он мог применить почти всегда. Пока нападавший готовился к удару,
подвергшийся атаке имел возможность уклониться и одновременно достать свой меч
направленным вовне или
вверх ударом, напоминающим удар хлыстом, и тем самым если не убить, то
обескуражить противника. Если же на улице самурая внезапно атаковали несколько
врагов, то первым «достающим» ударом он выводил из строя ближайшего к нему
противника, а затем уже расправлялся с остальными.

Вот одно из упражнений на совершенствование
техники иаидзюцу:

«По команде воин, сидевший на
корточках на середине циновки (часто у него были завязаны глаза), вскакивал и
одним движением доставал из ножен меч и наносил удары, по четырем или более
"мишеням", закрепленным на шестах по краям циновки. После чего, не
прерывая единого движения, он убирал меч и вновь садился на корточки. Время,
затраченное им на все эти действия, засекалось и в ходе тщательных и долгих
тренировок уменьшалось до долей секунды» (Ратти и Вэстбрук).

Этот метод тренировки ставил своей целью соединить
оценку ситуации и нанесение удара в один молниеобраз-ный рывок.

В технике иаидзюцу явно просматривается желание
максимизировать два самых важных элемента в искусстве владения мечом (да и
руками тоже): скорость и плавность движений. Что касается скорости, то для
достижения высокого мастерства в фехтовании абсолютно необходимо уметь
правильно выбирать время для нанесения удара. Многие истории о знаменитых
поединках свидетельствуют: острое чувство момента, когда надо атаковать или
контратаковать, является решающим. Это чувство можно скрыть, прикинувшись
рассеянным или неподготовленным (как Бокудэн); оно позволит нанести контрвыпад спустя
мгновение после того, как противник напал; наконец, оно даст возможность по
блеску глаз, по дрогнувшему мускулу, по изменению выражения лица или положения
тела уловить намерения врага. Как мы увидим в описании знаменитого поединка
между Мусаси и Ганрю, выбор времени для нападения и доли сантиметра решают
вопрос жизни и смерти.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №56  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:30 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
В технике иаидзюцу не менее важна и плавность. Движение
с мечом в некотором смысле напоминает собой танец: стойка — изменение, одно
перетекает в другое столь мягко, что различия между ними никто не заметит.
Когда несколько противников атакуют одного, воин проделывает настоящие пируэты
между ними, сначала нанося удар сверху вниз, а потом плавно занимая другую
позицию и поражая противника снизу вверх. Вращаясь, наклоняясь, кружась на
месте и при этом непрерывно размахивая мечом, он исполняет настоящий танец
смерти.

В любой ситуации — будь то официальный поединок,
столкновение в ходе кровавой битвы или внезапное нападение — воин должен сам
решать, когда ему нанести удар и какой именно. Не менее важно уметь быстро и
точно оценить противника, его способности и технику. Во время сражения времени
на раздумья не оставалось, при классических же поединках, которые участились в
период Токугава, времени — но никак не «отдыха» — изучить противника было чуть
больше. О тактике противника и его «школе» позволяли догадаться расстановка
ног, положение тела, наконец, то, как он держит меч. В упоминавшемся выше
поединке между Иэясу и Мунэёси последний именно по изменению положения ног
противника уловил тот момент, когда нужно было чуть отклониться в сторону. В
результате Иэясу потерял равновесие.

О характере и внутреннем состоянии человека
говорили его глаза, глаза выдавали его чувства и настроения. Подтверждение тому
— два описанных в источниках случая. Первый из них привел к появлению новой
школы фехтования. Мунэёси, слывший уже великим мастером, проделал большой путь,
чтобы померяться силами с другим воином, основателем школы Синкагэ по имени
Камиидзуми Нобу-цуна, о котором рассказывали удивительные вещи. Нобу-цуна,
получив официальный вызов, попросил сразиться с Мунэёси своего лучшего ученика
Хикида Тоёгоро:

открыть спойлер
«Они двигались кругами, и каждый
глядел на другого, пытаясь застать противника врасплох, как вдруг Хикида
ринулся вперед. Громко закричав, он ударил мечом. Фукуро-синаи (бамбуковая
палка) Хикида с треском ударила Мунэёси по лбу...

Мунэёси, не веря в свое
поражение, взмахнул деревянным мечом, пытаясь контратаковать, но он не успел
этого сделать, ибо Хикида вскрикнул и вновь ударил его по плечу».

Тут наблюдавший за поединком Нобуцуна сказал, что
лично сразится с проигравшим Мунэёси. Поколебавшись, Мунэёси снова взял меч:

«Они посмотрели друг на друга...
Внезапно Мунэёси бросил свой меч, упал на колени и низко поклонился...
"Учитель Нобуцуна, позвольте мне стать вашим учеником!"» (Сугавара).

Так возникла славная школа Ягю Синкагэ. Позднее ее
представители были приняты на службу сёгунатом Токугава. Как школа боевых
искусств она существует и поныне. Нобуцуна разглядел в Мунэёси исключительные
способности и мастерство, несмотря на то, что тот проиграл поединок. В течение
двух лет Мунэёси считался первым учеником, после чего Нобуцуна поделился с ним
самыми сокровенными тайнами своего метода и назначил преемником.

Вторая история повествует о том, как один даймё
попросил Ягю Мицуёси, внука основателя школы Синкагэ, дать несколько уроков его
воинам. Когда все воины встали перед Мицуёси, готовые к поединку, он посмотрел
на них и вдруг быстро отступил назад и сел. Карасуяма Дэнд-заэмон, один из
воинов, тоже быстро удалился в соседнюю комнату. Позднее выяснилось, что
Карасуяма, прибывшего с поручением к даймё, здесь никто не знал. Но Мицуёси по
осанке и блеску глаз сразу же распознал в нем великого фехтовальщика и не
пожелал «учить» его (Сугавара).

Именно в школе Синкагэ возникла так называемая
«философия взгляда»: как нужно смотреть на противника, чтобы обеспечить себе
победу. Сугавара утверждает, что это была первая школа, которая активно
включала «духовный элемент в теорию боевых искусств». Вот как она предписывала
смотреть на потенциального врага:

«Во всех видах боевого
искусства, во всех изящных искусствах и уж тем более в человеческом поведении в
целом движения человека определяются его разумом... В школе фехтования Кагэ
воин читает разум-противника по его стойке и движениям... Какой же разум может
проникнуть в разум противника? Только тот, что натренирован и возвышен до состояния
совершенной свободы. Разум должен быть ясен и чист как зеркало, способное
отражать малейшие изменения разума противника... Когда стоишь лицом к лицу с
врагом, не обнаруживай свой разум. Напротив, отражай разум противника подобно
тому, как вода отражает луну» (Сугавара).


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №57  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:31 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВОЗНИКНОВЕНИЕ
ШКОЛ ФЕХТОВАНИЯ


Ниже, говоря о необходимых для достижения хорошего
уровня фехтования качествах и использовавшихся для его обретения методах
обучения, мы приведем примеры из жизни прославленных мастеров меча и знаменитых
наставников. Многие из них жили в шестнадцатом столетии и в эпоху Токугава.
Конечно, и ранее, в столетия войн, их было немало, но школы (рю) в подлинном
смысле слова окончательно сформировались и процветали уже в мирный период.
Группа учеников собиралась вокруг учителя и его метода (у наставника бывало
сто, двести и даже более учеников) — так возникала школа. Количество их быстро
возрастало, и вскоре фехтование превратилось из боевого мастерства в
своеобразное изящное искусство, которое ставило главной целью совершенствование
человека. Это, в свою очередь, привело к тому, что в процессе обучения духовный
фактор стали считать наиболее значимым (о чем мы уже говорили в связи со школой
Синкагэ). Начался новый этап влияния дзэн на искусство фехтования.

Параллельно развивалась и своеобразная «методика
аттестации», которая являлась необходимым условием обретения воином
известности, славы, а порой и благополучия. В течение многих столетий, а
особенно во время передышек между большими войнами, честолюбивые фехтовальщики
постоянно искали способа заявить о себе в надежде поступить на службу к
какому-нибудь господину или же привлечь учеников и организовать некое подобие
школы. И практически во всех провинциях были свои местные знаменитости, которых считали великими мастерами — по
крайней мере до тех пор, пока с ними не расправлялся какой-нибудь странствующий
воин.

открыть спойлер
Даже известный учитель фехтования не мог позволить
себе отказаться от вызова на поединок, ибо это было чревато потерей авторитета
и учеников. Однако достаточно уверенно чувствовавшие себя мастера порой
отклоняли вызов под тем или иным предлогом, а самые знаменитые — просто
отсылали неизвестного нахала с мечом прочь или же предлагали ему сразиться с
кем-нибудь из учеников. Отказ от поединка многие считали равноценным признанию
страха перед противником, ничем не отличающимся от поражения в соперничестве с
более сильным. Даже великий Мунэнори, учитель сёгуната Токугава, всеми
способами избегавший поединка с Оно Тадааки и при этом хваливший его перед
сёгуном Хидэтада, тем самым слегка подпортил свою репутацию. Появились слухи,
что он сам тайно брал уроки у Оно Тадааки.

Честолюбием отличался не только ищущий службы
странствующий воин. Путешествовали по стране и признанные мастера, надеясь
усовершенствовать и отточить свою технику в поединках с другими известными
наставниками и выяснить, есть ли кто-нибудь, кто превосходит их. (Несомненно,
что тщеславие и уверенность в собственных силах являлись важным психологическим
компонентом искусства фехтования!) Кроме того, все время рождались новые
молодые звезды, у которых не было иного пути прославиться. Так, в уже
описывавшемся поединке Бокудэна с известным воином Отиаи первый хотел доказать
себе и остальным ценность своего метода «кажущейся неподготовленности», который
позволял ввести противника в заблуждение, расслаблял его и давал возможность в
последний момент увернуться от его удара и нанести собственный. Бокудэн любил
называть свое изобретение методом «одного удара», которое за ним и закрепилось.
А великий фехтовальщик Мусаси сознательно выбирал самых известных и умелых
противников, чтобы проверить свое мастерство и совершенствовать его дальше.

Поединок мог иметь несколько исходов. Если
противники сражались на настоящих мечах, то бой нередко заканчивался гибелью
одного из них. Так должна была закончиться
дуэль Бокудэна и Отиаи, но Бокудэн пощадил своего противника. Однако еще за
столетие до периода Токугава на дуэли наложили ряд ограничений, а вскоре после
1600 года поединки на стальных мечах запретили вовсе (хотя, конечно, они тайно
происходили за пределами Эдо). Нередко деревянные или бамбуковые мечи,
издававшие при соприкосновении с телом громкий звук, заменяли. Но и деревянный
меч при сильном ударе мог убить или серьезно ранить человека, поэтому самураи
стали надевать защитные шлемы и доспехи.

Побежденный воин, будь то бросивший вызов или
учитель, оставаясь в живых, терял лицо. Отиаи знал, что если Бокудэн победит,
он утратит свое положение. Вот почему он попытался предательски убить Бокудэна,
прежде чем тот покинул место схватки, но погиб сам. Кроме того, бросивший вызов
мог занять место побежденного учителя, или же проигравший — стать учеником
победителя, как это случилось с Мунэёси, уступившим первому ученику Нобуцуна и
ставшим, в свою очередь, его учеником. Конечно, подобным образом преемники
выбирались не часто. Обычно учителю наследовал его сын. Наследнику, призванному
продолжать традицию школы, мастер передавал самые сокровенные секреты своего
метода обучения. Он делился не только методологией, но и опытом духовного
совершенствования, порой демонстрируя их на словах и личном примере, а порой
зашифровывая в непонятных непосвященному посланиях, которые сегодня практически
невозможно прочесть. Иногда, если учитель не находил достойного преемника,
тайна его умирала вместе с ним.

Как правило, наследнику выдавалось свидетельство,
подтверждающее его главенство, которое ценилось необычайно высоко. Так,
передача свидетельства Ито Иттосаи Кагэхиса, жившим в шестнадцатом веке и
основавшим престижную школу Ито, стоила одному из претендентов на него жизни. В
молодости Ито победил собственного учителя и объяснил свой успех так:

«Учитель, вы напали на меня.
Все, что я делал — это инстинктивно защищался. То состояние сознания, которое я
обрел, позволило мне достичь цели. Пытаться победить — это пустое, стремиться
избежать поражения вот что существенно» (Сугавара).

«Метод» он обрел, защищаясь от напавшего на него
однажды сзади разбойника. Позднее Ито превратил его в особый тип техники
«одного удара». Своим первым учеником он сделал паромщика по имени Дзэнки,
который бросил ему вызов и отважно бился жердью. Через несколько лет обучения
Дзэнки попросил Ито дать ему свидетельство, подтверждающее уровень мастерства,
но учитель отказал. Вскоре появился еще один одаренный ученик — Мигогами
Тэндзэн. Дзэнки продолжал просить у учителя свидетельство, и какое-то время
спустя Ито объявил условие, при котором он выдаст его: два ученика-претендента
должны драться за него насмерть.

В назначенный день поединок начался. Противники
отчаянно сражались, как вдруг Дзэнки, притворившись, что готовится к решающей
атаке, нырнул вниз, бросился вперед, схватил заветный свиток и побежал прочь —
Ито и Тэндзэн погнались за ним. Тэндзэн оказался проворнее и догнал вора.
Убегая, Дзэнки вырвал с корнем молодое деревце, намереваясь защититься им. Но
это не спасло его. Тэндзэн разрубил дерево на части, расправился с Дзэнки и
стал преемником Ито (Сугавара).

Великого фехтовальщика отличало еще одно качество
— сверхъестественное чувство опасности. Отчасти его можно считать следствием
тренировки, ведь самурая учили в любую минуту быть готовым к сражению и
возможной смерти. Но также несомненно, что оно являлось и врожденным свойством,
выпестованным в ходе дзэнской практики. Известно много случаев, когда именно
эта необычайная чуткость спасала жизнь знаменитым мастерам меча. Приведем лишь
два примера из жизни Мунэнори, наследника школы Ягю Синкагэ и учителя сёгунов
Токугава. Как-то сёгун Токугава Иэмицу, недовольный результатами своих занятий
фехтованием с Мунэнори, решил проверить, насколько на самом деле хорошо развито
у того ощущение опасности:

«Войдя на аудиенцию к сёгуну,
Мунэнори сел и положил ладони на татами, как делали все вассалы, выказывая тем
самым свое почтение господину. Внезапно Иэмицу схватил копье и попытался
ударить "ничего не подозревавшего" Мунэнори — и с удивлением
обнаружил себя распростертым на полу! Мунэнори почувствовал намерение сёгуна
еще до того, как тот сделал первое движение, и сбил его с ног, когда он
собирался нанести удар» (Сугавара).

А вот другой пример. Он тем более удивителен, что
в данном случае догадаться о таящейся угрозе по выражению лица или положению
тела было просто невозможно. Однажды, весенним днем, Мунэнори любовался в своем
саду цветущими вишнями и пребывал в удивительно безмятежном расположении духа.
Позади него, как и положено по обычаю, стоял слуга с поднятым вверх мечом. И
вдруг Мунэнори пронзило ощущение близости беды; он огляделся по сторонам, но не
заметил ничего необычного. Он перешел в другую комнату и сел, погруженный в
тревожные думы; за спиной его вновь встал слуга. На вопрос слуги о том, что его
беспокоит, Мунэнори ответил:

«Когда я наслаждался в саду
видом цветущих вишен, я вдруг почувствовал дуновение опасности. Я быстро собрал
все свое внимание, но не увидел около себя врага. Не была ли это галлюцинация?
Если да, то мне нет оправдания. Это непростительно. Я отдал много лет (тогда
ему было уже около шестидесяти) постижению искусства фехтования и считаю умение
распознавать признаки, предшествующие движениям противника, воплощением данного
искусства. Если же ощущение близкой опасности оказалось лишь галлюцинацией,
значит, мой уровень мастерства далек от должного».

И тогда слуга пал ниц и признался, что пока
Мунэнори любовался цветущими вишнями, у него промелькнула мысль: «Если бы я
ударил господина сзади мечом в тот момент, когда он забылся, то даже мой
господин, Мастер меча, не имеющий себе равных, не смог бы отразить нападение»
(Сугавара).

Здесь важно отметить два момента. Во-первых,
главной целью изучения и практики фехтования является не только овладение
искусством меча, но и развитие духовных качеств человека. Необходимо учитывать
«японско буддийский»
контекст искусства фехтования. Если человек рождается в определенной семье,
имеющей традиционный род занятий (в нашем случае — самурай), то этим
исполняется «божественное», или кармическое, предначертание. Воину суждено
следовать пути и исполнять свой долг. Если ему удастся это, то он сможет
исчерпать собственную судьбу. Совершенство в каком-либо деле есть прежде всего
личное совершенство. Кроме того, безупречность понималась шире, чем просто
необходимый набор умений: человек обретал превосходные качества — предельную
чуткость и ясность ума. Взаимосвязь этой ясности ума с дзэнскими учением и
практикой мы рассмотрим ниже.

Во-вторых, центральной для концепции искусства
фехтования Мунэнори является «философия разума» — еще одна составляющая
состояния «ощущения опасности». Смысл ее в том, что разум человека должен
уподобиться зеркалу, дабы никакие пятна (то есть идеи, чувства) не замутняли
его способности к непосредственному восприятию окружающей действительности или
внутреннего состояния противника. Если разум-зеркало закрыт собственными
переживаниями, надеждами, страхами, ощущениями и раздумьями, человек перестает
ясно чувствовать то, что происходит вокруг него, будь то опасность или
настроение противника. Мунэнори на протяжении многих лет занятий фехтованием
никогда не забывал о самодисциплине, поэтому разум его, свободный от подобных
«пятен», позволил уловить даже мимолетную мысль слуги об уязвимости хозяина.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №58  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:32 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
МИЯМОТО
МУСАСИ


В качестве вступления к рассказу о жизни Миямото
Мусаси (1584-1645) можно привести слова Эдвина Рейс-хауэра из его предисловия к
роману Эйдзи Ёсикава «Мусаси»:

«В мирную эпоху самураи могли
позволить себе отказаться от столь ненавистного им огнестрельного оружия и
вновь взять в руки традиционный меч. Однако поскольку возможностей использоватьмеч в
битве стало немного, боевые навыки постепенно превратились в боевые искусства.
Теперь главное внимание в фехтовании уделялось внутреннему самоконтролю и
духовному совершенствованию, а не боевой эффективности, тем более, что
проверить последнюю на практике было трудно. Так появилась мистика меча, более
похожая на философию, чем на военное искусство».

Мы уже отчасти говорили о качественных изменениях
в фехтовании, но жизнь и судьба Мусаси дают нам возможность увидеть, как они
воплотились в конкретном человеке. Никакого внезапного перехода от поединков
насмерть к проповеди «просветления через фехтование», конечно, не было. Но было
постепенное обращение Му-саси-свободного ронина, жаждущего померяться силами с
каждым, кто вызовет его на бой, или самому бросить перчатку любому, в
Мусаси-художника, каллиграфа и испытавшего влияние дзэн философа и
государственного деятеля. Считается, что первый период его жизни заканчивается
после драматического поединка с Ганрю. Вся же остальная жизнь — это жизнь
мастера-мудреца.

открыть спойлер
Сам Мусаси всегда говорил, что родился в деревне
Миямото (провинция Харима) в 1584 году. Отец его также занимался фехтованием.
Очень быстро молодой Мусаси овладел всем, чему его мог научить отец, между ними
стали возникать ссоры, и вскоре Мусаси покинул отчий дом и отправился в
странствие. Он отличался прямым воинственным нравом, никогда ни при каких обстоятельствах
не отказывался от поединка и думал только о совершенствовании своего искусства.
Особенно его интересовала техника фехтования двумя мечами одновременно — с
длинным катана в правой руке и коротким мечом в левой — хотя описания его
современников свидетельствуют, что в поединках он часто пользовался и
классическим ударом двумя руками. Именно так он расправился с Ганрю.

Мусаси был личностью неординарной во всех
отношениях. Современникам казалось, что он имеет прямо-таки врожденную
неприязнь к чистоте тела. Согласно всем описаниям, он любыми путями избегал
мытья, как будто оно могло привести к роковым последствиям, и ходил в грязной и рваной одежде.
Даже в последние годы жизни, когда он несколько помягчел и согласился, после
мятежа Симабара (1637-1638), занять должность у одного даймё, он являлся на
аудиенцию к своему господину Хосокава Тадатоси одетый в короткий полуплащ
(хаори) и длинную рубашку (хакама), с длинными, спутанными и нечесаными
волосами.

Сугавара полагает, что слова Мусаси, сказанные им
на склоне лет другу, позволяют понять, почему он ходил в таком неряшливом и
отталкивающем виде. Когда друг пришел к нему, смертельно больной Мусаси лежал в
постели. Друг начал что-то говорить, но Мусаси, казалось, не слушал его,
погруженный в свои думы. Вдруг он вскочил, задрал со лба волосы и закричал:
«Посмотри на это! Посмотри на эти рубцы экземы, которые у меня с самого
детства... Я не могу бриться (от лба до макушки, как все самураи). Я не могу
завязывать волосы в узел!» Сугавара делает предположение, что, возможно, именно
этот врожденный недостаток психологически повлиял на Мусаси и заставлял его
чувствовать себя изгоем среди самурайского сословия.

Кроме того, скитальческий образ жизни Мусаси мог
стать следствием как его собственного раннего боевого опыта, так и состояния
всего японского общества в первые годы после битвы при Сэкигахара в целом.
Похоже, что Мусаси, которому тогда едва исполнилось шестнадцать лет, принял
участие в сражении, причем на стороне проигравших. Ёсикава утверждает, что его,
раненого, вытащил с поля боя Такуан Сохо, дзэнский монах, впоследствии
пользовавшийся значительным влиянием при дворе сёгуната в Эдо. Если так, то
Мусаси ничего не оставалось, как вступить на тернистый путь ронинов — тех, чьи
хозяева были лишены владений пришедшим к власти Токугава, и потому потерявших
место службы — и пытаться прожить своим мастерством фехтования.

Быть может, такая судьба и подходила ему,
прирожденному одинокому волку. Он стал странствующим фехтовальщиком, неустанно
совершенствующим свое искусство и готовым принять вызов от любого. Мы читаем о
многочисленных поединках, проведенных им за эти годы. Порой он сражался с
внешне превосходящими его противниками, но ему всегда удавалось выйти из
поединка Целым и невредимым благодаря отточенной технике владения мечом и, что
не менее важно, необычной тактике, которая всегда приводила соперников в
замешательство. Он часто являлся на поединок позже назначенного времени
заставляя тем самым противника терять спокойствие и хладнокровие.

Незадолго до своей смерти Мусаси написал «Книгу
пяти колец», в которой обобщил свой богатый опыт, накопленный во многих
поединках:

«С молодых лет мое сердце питало
склонность к Пути стратегии. Мой первый поединок состоялся, когда мне было
тринадцать лет. Тогда я победил воина синтоистской школы по имени Арима Кихэй.
Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я одолел известного воина Тадасима
Акияма. Когда мне был двадцать один год, я отправился в столицу, где участвовал
в поединках со многими мастерами и ни разу не потерпел поражения.

Впоследствии я путешествовал из
провинции в провинцию и мерялся силами со стратегами многих школ, и при этом,
проведя не меньше шестидесяти поединков, не уступил ни одному из них».

Так он жил до двадцати восьми лет, когда, в 1613
году состоялся его поединок с известным фехтовальщиков ГанрЮ (Сасаки Кодзиро),
основателем школы Ганрю в Вджной Японии, прославившимся своим блестящим
владением длинным мечом. (Далее мы следуем художественной версии Ёсикава.)
Мусаси, путешествуя по Кюсю, узнал, что Ганрю находится там же, и вызвал его на
поединок. Хотя на поединки на стальных мечах в то время уже был наложен
официальный запрет, местные власти смотрели на это сквозь пальцы. Местом для
пое-ДИНка выбрали маленький островок, временем — восемь часов утра. Посмотреть
за противоборством двух мастеров собралась огромная толпа сторонников Ганрю.
Все с нетерпением ждали появления бросившего вызов смельчака, а сам Ганрю
нервно ходил по берегу реки, поглядывая в ту сторону, откуда должен был
появиться Мусаси. Так прошло около двух часов. Толпа начала склоняться к тому, что Мусаси испугался
и бежал. Ганрю же просто кипел от гнева, ибо не исключал, что Мусаси опаздывает
намеренно.

Наконец, уже около десяти часов, показалась
плывущая по реке лодка, в ней сидел Мусаси. Волосы его были перевязаны
тесемкой. Он плел из бумаги пояс, намереваясь подвязать им ниспадавшее платье.
Затем он взял короткий меч и принялся строгать лежавшее в лодке сломанное
весло. Он намеревался оставить оба своих меча в лодке, а «оружием» ему должен был
послужить этот обрубок весла. Мусаси приближался к острову; Ёсикава так
описывает его состояние:

«Жизнь и смерть казались ему
лишь пеной. Он чувствовал, как кожа его покрывается пупырышками, но не от
холодной воды, а от пробивавшей тело дрожи. Разум его поднялся над жизнью и
смертью, но тело еще не достигло гармонии с разумом. Когда не только разум, но
каждая пора кожи забудет о поединке, внутри его существа не останется ничего,
кроме воды и облаков».

Лодка уткнулась в прибрежную отмель, и Мусаси
выскочил из нее с деревянным «мечом» в руках. Ганрю обрушился на него с
обвинениями в бесчестной тактике, но Мусаси лишь тихо ответил: «Ты проиграл,
Кодзиро». Противники какое-то время маневрировали, выбирая позицию, «их жизни
растворились в смертельном поединке, а сознание полностью освободилось».
Внезапно Ганрю издал пронзительный крик, «Мусаси немедленно ответил тем же».
Ганрю нанес удар: меч прошел в миллиметре от кончика носа Мусаси. Подняв меч
высоко над головой, воодушевленный Ганрю бросился в атаку. Но Мусаси, к
удивлению Ганрю, смело шагнул ему навстречу и выставил «меч» вперед, готовый
нанести удар в глаза противнику. Решающий момент настал; Ганрю ничего не смог
противопоставить тактике Мусаси:

«Мусаси подпрыгнул
и в воздухе поджал ноги. В результате, когда он приземлился на согнутых ногах,
его рост сократился с шести футов до четырех или даже менее... Меч Ганрю лишь
рассек воздух над его головой, задев кончик обвязывавшей голову тесемки.

Ганрю подумал, что задел голову
противника, и •широкая улыбка разлилась по его лицу. Но в следующее мгновение
голова его раскололась как тыква под ударом деревянного меча Мусаси...

Мусаси смотрел на плывущее в
небе маленькое облако. Душа его возвращалась в тело, и он вновь обретал
способность различать себя и облако, свое тело и вселенную...

Что же помогло Мусаси победить
Кодзиро (Ганрю)? Мастерство? Помощь богов? Сам Мусаси понимал, что ни то и ни
другое, но не мог выразить свои мысли словами. Несомненно лишь, что это было
нечто более важное, чем сила или божественное провидение.

Кодзиро верил в меч силы и
искусства. Мусаси же доверял мечу духа. Вот единственное, что их различало»
(Ёсикава).

Сугавара полагает, что этот поединок стал
пограничной чертой в жизни Мусаси. Отныне искусство фехтования являлось для
него способом духовного самосовершенствования. (Ёсикава говорит, что Мусаси
отдал должное великому мастерству и боевому духу Ганрю.) Практически сразу же
после поединка Мусаси отправился в Киото и основал там собственную школу —
победа над Ганрю принесла ему широкую известность и славу. Существуют
предположения, что спустя два года он принимал участие в сражениях при Осака.
Рейсхауэр считает, что он вновь выступил на стороне противников Токугава.
Однако надпись на монументе на могиле Мусаси, предположительно поставленном его
приемным сыном, гласит: «(Подвиги, совершенные Мусаси во время сражений) столь
величественны, что выразить это не в состоянии даже языки морей и языки долин.
Поэтому я недостоин того, чтобы начертать надпись» (Ёсикава). Если подвиги его,
совершенные на стороне врагов Токугава, так несравненны, то как же он мог
избежать преследования сёгуната? А Виктор Харрис, например, твердо убежден, что
при Осака Мусаси сражался за Токугава.

Как бы то ни было, участвовал Мусаси в битве при
Осака или нет, сражался он за Токугава или против него, это не принесло ему
никакого вреда. Какое-то время он служил учителем фехтования у господина Акаси
(недалеко от сегодняшнего Кобэ). Однажды ему бросил вызов некий выскочка.
Мусаси взглянул на него и его украшенный ленточками меч и велел принести
вареный рис. Он положил одно зернышко на голову мальчика-пажа, размахнулся и со
всей силы ударил по нему мечом — зернышко разлетелось надвое! Он повторил это
еще два раза, после чего нахал в страхе бежал, а вслед ему гремел голос Мусаси:
«Ты и твой пустой хвастливый меч! Красная ленточка — это ничто!» (Сугавара). В
одном из поединков на деревянных мечах Мусаси, орудуя длинным и коротким мечом
одновременно, легко одолел своего противника, который в смятении просто
напоролся лицом на меч Мусаси и получил глубокую рану. Так Мусаси впервые
продемонстрировал свой знаменитый стиль Энмё — фехтования двумя мечами. Будучи
принужденным вступить еще в один поединок, он победил соперника одним лишь
железным веером. После чего Мусаси вновь отправился в путешествие по стране. Он
не принимал вызова на бой и не вызывал никого сам, но давал уроки молодым
воинам.

Затем он несколько лет скромно прожил в Эдо,
дважды уклонившись по неизвестным причинам от поединка с Мунэнори, в ту пору
учителем фехтования самого сёгуна. У него был любовный роман с одной столичной
куртизанкой, о которой мы также почти ничего не знаем. Этот период его жизни
закончился, когда в 1637 году на Кюсю, самом западном из четырех крупнейших
японских островов, вспыхнул мятеж Симабара. Мусаси было уже пятьдесят четыре
года, но он поспешил туда, чтобы предложить свои услуги одному господину,
вассалом которого он ранее недолгое время являлся. Часть, в которой он
находился в Симабара, так ни разу и не вступила в сражение. Зато на Кюсю Мусаси
вновь встретился с человеком, за двадцать пять лет до того устроившим его
поединок с Ганрю, теперь вассалом даймё клана Хосокава, который порекомендовал
своему господину предложить Мусаси пост советника.

Несколько раз в течение двух лет Мусаси отклонял
повторявшиеся приглашения от Хосокава Тадатоси. Он исколесил Кюсю, занимаясь
каллиграфией и живописью. В конце концов Мусаси все-таки согласился поступить
на службу к Хосокава с очень скромным годовым содержанием в 300 коку. Несмотря
на это, он быстро достиг влияния и пользовался авторитетом, и Тадатоси очень
ценил его советы. Пожалуй, то был самый безмятежный и счастливый период в жизни
Мусаси, запоздалое тихое пристанище после бурной бродячей жизни, которое он
обрел лишь в пятьдесят семь лет.

Но «золотая осень» продлилась недолго. Через два
года Хосокава умер — вскоре после того, как Мусаси написал по его просьбе
«Тридцать пять статей по искусству фехтования». Возможно, смерть Тадатоси
подорвала душевное состояние Мусаси, хотя сын Тадатоси продолжал оказывать ему
дружеское внимание. Здоровье его начало ухудшаться; он стал совершенным
затворником и удалился в близлежащую пещеру, где и написал уже упоминавшуюся
«Книгу пяти колец». Умер он 19 мая 1645 года.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №59  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:34 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ПОСТСКРИПТУМ:

ПУТЬ
МЕЧА — ВЕЛИЧИЕ МУДРОСТИ МУСАСИ


Мусаси оставил два сочинения о правильном Пути
использования меча. Первое, «Тридцать пять статей по искусству фехтования»,
было написано по просьбе его господина Тадатоси незадолго до кончины
последнего. Второе же, «Книгу пяти колец», он закончил уже перед самой смертью.
Эти две книги позволяют нам хотя бы отчасти проникнуть в то, как Мусаси понимал
принципы искусства меча, которые, по его собственным словам, он искал двадцать
лет. Мы приведем лишь один фрагмент из «Тридцати пяти статей», который показывает,
как Мусаси уже в зрелые годы рассматривал столь необходимое каждому хорошему
фехтовальщику чувство проницательности :

«Большинство людей предпочитают
смотреть в глаза противнику. В таком случае, глаза должны быть уже, чем обычно,
но разум должен быть широк.

Зрачки должны быть неподвижными.
Когда противник рядом, смотри так, как если бы глядел вдаль. И тогда сможешь
видеть не только лицо противника, но и все его тело, что позволит предугадать
любой атакующий выпад с его стороны. Я считаю, что существует два типа глаз:
одни просто смотрят на вещи, а другие смотрят вглубь вещей и проникают в их
внутреннюю природу. Глаза первого типа не должны быть напряжены (чтобы видеть
как можно больше), а глаза второго типа — сосредоточены, (дабы ясно различать
разум противника). Иногда человек по глазам может прочесть разум другого. В
фехтовании можно позволить глазам выразить предельную решимость, но никогда не
позволяй им выдать свой разум».

Таков стиль Мусаси, да и любого хорошего
фехтовальщика — подавить противника своей волей к победе и несокрушимым духом,
и в то же время быть внимательным и «прислушиваться» к разуму противника и его
возможной тактике. В целом же сочинение представляет собой своеобразный учебник
по фехтованию, в котором содержится много советов технического характера.

открыть спойлер
«Книга пяти колец» — совершенно иная. Это в
большей степени философия и психология фехтования, описание «стратегии»
искусства меча, да и вообще любой стратегии. Вновь и вновь Мусаси подчеркивает,
что читатель обязан «постигать», то есть не просто читать, а тщательно
обдумывать и впитывать в себя написанное им, «поглощать» содержание своим
разумом и телом. «Книга пяти колец» — это не описание технических приемов, а
методология духа.

Мусаси критикует большинство школ фехтования
своего времени за то, что они говорят лишь о технике, а не о том, что является
самым главным, не о духе фехтовальщика. Ведь именно этому его научил поединок с
Ганрю, который превосходил Мусаси в мастерстве и, кроме того, сражался
настоящим мечом. Но Мусаси даже со своим деревянным «мечом» одержал верх, ибо решающее
преимущество ему дало внутреннее наитие. Он оказался мудрее в выборе тактики и
момента для нападения. В течение двадцати лет он неустанно совершенствовал это
внутреннее чувство, пока к пятидесяти годам не постиг представленный в «Книге
пяти колец» Путь стратегии полностью. Вот лишь несколько из его стратегических,
или интуитивных, принципов:

«Стратегия
против только техники

С ранних лет мое сердце
склонялось к Пути стратегии. Я полностью отдавал себя тренировке рук,
закаливанию тела и обретению духовного совершенства в фехтовании. Если
посмотреть на представителей других школ, рассуждающих о принципах, но
уделяющих главное внимание лишь технике рук, то даже если они внешне выглядят
весьма искусными, на самом деле они ни в малейшей степени не обладают подлинным
духом.

Уничтожающий
удар

Если вы с противником атакуете
одновременно, одним движением руби ему голову, руки и ноги. Если ты смог одним
ударом поразить сразу несколько целей, это — "непрерывный удар".

Стремись
нанести удар

Когда бы вы ни скрестили мечи с
противником, думай не о том, ударить его с силой или нет; думай просто о том,
чтобы нанести удар и убить его. Ставь перед собой одну-единственную цель —
убить врага... В любом случае. Путь стратегии заключается в том, чтобы убить
врага, и этот Путь не нуждается в изяществах.

Следуй
собственному ритму, старайся разрушить ритм, противника

В противоборстве стратегий
следуй за противником. Атакуй, когда дух его слаб; ошеломи и напугай его,
вызови его раздражение. Если ритм врага нарушился, воспользуйся преимуществом,
и тогда сможешь победить. Не кричи, когда размахиваешь длинным мечом. Кричи во
время поединка, чтобы поймать его ритм.

Старайся
проникнуть в замыслы противника

"Стать врагом" значит
мысленно поставить себя на место врага.

Будь гибким

Я не люблю закрепощенности ни в
длинном мече, ни в руках. Закрепощенная рука — мертвая рука. Пластичная рука —
живая рука... Как бы ты ни держал меч, главное — чтобы можно было нанести удар
в соответствии с ситуацией, местом и положением по отношению к врагу.

Путь Пустоты

Когда дух твой не замутнен,
когда ты свободен от малейшей тени замешательства, тогда подлинная Пустота
воплощена... Пустотой я называю то, что не имеет ни начала, ни конца. Обрести
этот принцип значит не обрести этот принцип. Путь стратегии — это Путь
природы».

Как мы должны понимать Мусаси, когда он в стиле
«просветленного» дзэнского наставника говорит, что к пятидесяти годам постиг
Путь стратегии? В одном из последних пассажей своей книги он выражает это еще
более величественно: «Используйте стратегию широко, верно и открыто. Когда вы
задумаетесь о вещах в широком смысле и выберете Пустоту в качестве Пути, вы
постигнете Путь как Пустоту». Таким образом, Мусаси утверждает, что через искусство
фехтования он обрел всепро-ницающее знание космического принципа Пустоты,
реализация которого есть основание подлинной мудрости.

Если попытаться выделить главную цель, которую
упорно и настойчиво проповедует «Книга пяти колец», то ее можно сформулировать
так: научить воина-самурая побеждать противника в стиле Ни-то Ити, намного превосходящем стили
всех других школ фехтования. Для Мусаси Путь воина — это Путь Пустоты: «Люди
должны совершенствовать свой собственный Путь». «Путь воина заключается в том,
чтобы овладеть добродетелью (особыми качествами) оружия». Вселенная реализуется
через особенное — в
данном случае через меч. Поэтому подлинный Путь самурая состоит в том, чтобы
через культивирование в фехтовании свободы Пути Пустоты стать насколько возможно
более совершенным мастером меча.

Мусаси заявляет, что он, после того, как полностью
постиг Путь стратегии (меча), более не следовал никакому «конкретному Пути». Он
не прибегал «ни к закону Будды, ни к учению Конфуция». Можно ли верить ему? Или
какие-то элементы даосизма и дзэн-буддизма столь глубоко проникли в японскую
культуру в целом — и самурайские традиции в частности — что в своем «Пути»
Мусаси почти бессознательно воплощал их сокровенную сущность? И сохраняются ли
сегодня в японском отношении к жизни эти даосско-дзэнские элементы?

В дальнейшем мы поговорим и об этом, а пока, в
следующей главе, мы попытаемся выяснить, какую на самом деле роль играл дзэн в
подготовке самурая к сражению и что в связи с этим можно сказать о природе
самого дзэн-буддизма.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №60  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:35 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
БУСИДО: ЦЕННОСТИ
САМУРАЯ


По самым разным причинам — островное положение
страны, горные цепи, отделяющие один район от другого, сильные семейные и
клановые связи, наконец, специфика исторического развития — японское общество в
течение длительного времени оставалось сословно-замкнутым. Начиная еще с эпохи
Хэйан, все слои населения — от придворной аристократии до париев, все сословия
и профессиональные группы подчеркивали и охраняли присущие собственно им и
только им отличительные черты, причем порой весьма агрессивно. Но именно в
период Токугава, когда в стране господствовали самураи, замкнутость и
кастовость, всегда занимавшие в мировоззрении воина одно из первых мест, стали
частью философии общественной жизни и управления и достигли своего наивысшего
воплощения.

О мироощущении самурайского сословия мы можем
судить по дошедшим до нас сочинениям, которые большей частью представляют собой
внутренние уставы и «правила» домов и кланов. Эти обрывчатые «завещания»,
написанные высокопоставленными вассалами и главами домов, отражают понимание их
авторами места самураев в обществе и сущности воинского духа. По форме они
представляют собой сугубо доверительные «советы» и наставления, часто
изложенные в виде максим. Естественно, что различный социальный статус и личные
воззрения конкретных людей привели к появлению разных концепций и идей
относительно того, что значит быть самураем. Определенное влияние на эти
сочинения накладывало время и место их создания, хотя в них во всех прослеживается ряд
общих тем. Так, например, когда при Токугава в стране воцарился мир и вчерашним
воинам суждено было стать управляющими, счетоводами и секретарями, самураям
пришлось переосмысливать и свои ценности, и свою роль в обществе.

открыть спойлер
Некоторые из этих сочинений, изначально не
предназначавшихся для чужих глаз, впоследствии были опубликованы, и именно по
ним мы можем судить о том, что самураи думали о самих себе. Пожалуй, самое
знаменитое из подобных сочинений — «Хагакурэ» (любимая книга великого писателя
и самурая двадцатого века Мисима Юкио (1925-1970)), написанное в начале
восемнадцатого столетия преданным вассалом одного из влиятельных западных
даймё. В это время, век спустя после воцарения Токугава, самурайское сословие
усиленно приспосабливалось к непривычной для себя мирной роли, старалось не
утратить и «аутентичного» самурайского духа.

Еще одно сочинение — «Будосёсинсю», или «Кодекс
самурая». Оно было создано за тридцать-сорок лет до «Хагакурэ» и принадлежит
кисти Дайдодзи Юдзана Си-гэсуки. Наиболее же известной западному миру является
книга Инадзо Нитобэ «Бусидо: душа Японии». Именно благодаря ей слово «бусидо»
вошло в западный лексикон. Она написана в начале нашего столетия и рисует
несколько романтизированный и идеализированный портрет самурая, одновременно
пытаясь «подогнать» традиционные ценности самурая под западные этические
стандарты.

На основе доступных нам документов и исторических
материалов можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что называть
ценности самурая «кодексом», как это сделал Нитобэ, пожалуй, слишком сильно.
Они не были едиными для всех, и никогда никем «официально» не утверждались;
ценности самурая в огромной степени зависели от клана, которому он служил, и
времени, в которое он жил. В лучшем случае, существовали какие-то общепринятые
правила поведения в обществе. При режиме Токугава некоторые самурайские обычаи,
например, ритуалы и «установления», связанные с сэппуку (самоубийство),
стандартизировались. К этому можно добавить существовавшую еще с незапамятных
времен предрасположенность японской культуры к тщательной регламентации
социального этикета в целом.

Данную модель поведения едва ли можно называть
собственно этикой, как это пытается делать Нитобэ. Гораздо более точным
суждением о природе бусидо нам представляется характеристика, данная Роджером
Эй-мсом:

«Бусидо, сущностью которого
является решимость умереть, нельзя считать этической системой в строгом смысле
слова... По сути, оно не выражает ни какой-либо особенной модели поведения, ни
нормативных стандартов. Наоборот, бусидо свободно от каких бы то ни было
скрытых предписаний в отношении заданных верований или ценностей. Конечно,
следовавший бусидо самурай выбирал ту линию поведения, которая наиболее
соответствовала господствующей морали, или, точнее, он рождался в такой
социальной обстановке, когда выбор этот был предопределен».

Таким образом, само слово «бусидо», «Путь воина»,
нуждается в пояснениях. «Буси» изначально называли воинов, принадлежавших к
высшим слоям общества. Соответствующая китайская идеограмма состоит из двух
компонентов, общий смысл которых интерпретировался по-разному. В любом случае,
в Китае данный термин обозначал принадлежность к высшей «касте», в руках
которой находилось управление. И в Китае, и в Японии необходимыми составляющими
облика «благородного человека» считались два начала — ученость и военное
искусство. Слово «буси» впервые появляется в «Секи Нихонги» (завершена в 797
году) в следующем пассаже:

«Светлейший владыка (император) сказал:
"Ученые люди и воины — это те, кого ценит народ"». Слово же «бусидо»
как официальное обозначение должной модели характера и поведения воина, которое
иногда кратко определяют как «верность, самодисциплина, хладнокровие», вошло в
обиход лишь в конце шестнадцатого столетия, перед началом мирной эпохи
Токугава.

Термином «самурай» — которым уже в наше время
стали называть всех воинов подряд — начали пользоваться в десятом веке. Тогда
так называли профессиональных солдатов невысокого звания, находившихся на
службе у государства, но отнюдь не всадников-аристократов, описанных в «Хэйкэ моногатари».
Однако со временем, когда изменились и социально-политический климат, и армия в
целом, слово «самурай» практически полностью вытеснило слово «буси». К периоду
Токугава (1600~1867) — эпохе единоличного правления сёгуна (верховного
полководца) и его сторонников — самураем называли всякого, кто имел право
носить два меча, за исключением разве что самураев высшего ранга — даймё.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.

Текущее время: 27 сен 2020, 15:34

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти:  

 

 

 

cron