К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 27 сен 2020, 14:17

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
Автор Сообщение
Сообщение №16  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:48 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

ВОИН,
ПРАКТИКУЮЩИЙ ДЗЭН


Следует сказать и еще об одном авторе, Одагири
Итиуне, который в течение большей части своей жизни самозабвенно пытался
соединить искусство фехтования и не-сознания. Он также был современником
великого мастера Мунэнори. Не будем забывать, что в Японии в это время царил
мир, и потому язык Итиуна можно назвать терминологией скорее искусства, чем
настоящего боевого мастерства. То же самое отчасти можно сказать и о Судзуки.

Итиун охотно употребляет такие понятия, как меч
«не-действия», «не-искусства», «не-техники», «опоры ни на что» и так далее,
который не обладает ничем «даже напоминающим искусство фехтования». Воин должен
действовать в соответствии с космическим Небесным разумом, который воплощен в
глубинной, не воспринимаемой умозрительно, простоте человеческого существа.
Используя свой принцип «меча не-действия», Итиун возводит искусство фехтования
к «первоначальной природе, которая проявляет себя в той или иной конкретной
ситуации, меняющейся от мгновения к мгновению. Воин не должен ни показывать
храбрость, ни проявлять робость. Едва ли должен он и осознавать присутствие
врага или даже воспринимать себя противостоящим кому-либо. Он будет действовать
так, будто занимается чем-то повседневным, например, ест свой завтрак. Пусть
фехтовальщик держит меч так, словно у него в руках палочки, которыми он берет
кусок пищи... Если же он делает еще что-либо, значит, он не постиг путь этой
школы».

открыть спойлер
Воин должен отбросить всякие мысли о правильных
методах, стратегии и используемых им уловках. Он просто, спокойно,
«бессознательно», или «не-сознательно» сближается с противником и наносит удар
так, как велит и подсказывает его внутреннее, неопределимое «я», направляющее
его меч. Об этом же часто говорил и Судзуки. Воин, практикующий дзэн, должен
быть твердо убежден в одном (что, правда, несколько не соответствует
излагавшемуся выше): «Я единственный и несравненный фехтовальщик во всем
мире!», подобно тому, как Будда воскликнул при рождении, что он — самый
почитаемый. Непревзойденная уверенность в собственных силах гарантирует успех
без всяких мыслей о нем и обеспечивает победу через пренебрежение к ней!

Таким предстает «дзэнское» сознание применительно
к искусству фехтования. Но допустим, что сознание воина проникнуто духом дзэн,
что он открыл в себе самом прежде неизвестное подсознательное или
бессознательное «я» и его могучую силу. Каким же тогда будет механизм этого
идущего изнутри фехтования? В первую очередь необходимо полностью сосредоточить
свое сознание на том, что непосредственно перед тобой. Но что это? Как
утверждает автор «Хагакурэ», «сущность фехтования состоит в том, чтобы отдать
всего себя одному делу — уничтожению своего противника». А Судзуки добавляет: «Пока вы обеспокоены
собственной безопасностью, вы никогда не победите в поединке».

Воину стоит обрести состояние ребенка, который
только начал постигать мир, ведь ребенок живет в «абсолютном настоящем», о
котором он ничего не знает и потому совершенно в нем не заинтересован. Для него
важны только наличествующие в данный момент времени объект или ситуация.
Внимание сконцентрировано и заострено. Вот что пишет Судзуки:

«Идеальный фехтовальщик
воспринимает врага (и не только врага) не в большей степени, чем себя самого,
являясь лишь безразличным наблюдателем фатальной драмы жизни и смерти, в
которой, тем не менее, он играет главную роль. Какие бы, тревоги его ни
одолевали, он выше самого себя, он выходит за пределы, дуалистического
восприятия ситуации. Но при этом он не превращается в созерцательного мистика,
он—в средоточии смертельной битвы».

В данной деперсонализированной ситуации все личные
заботы и тревоги должны быть отброшены. «Вот почему воину советуется
освободиться от мыслей о смерти или желания поскорее закончить сражение. Пока
присутствуют какие бы то ни было "мысли", беды не избежать».
Несомненно, что здесь присутствует определенный парадокс, ведь подобное
отношение «ставит проблему смерти в ее наиболее острой и угрожающей форме. Если
человек сделает хоть одно неверное движение, он обречен». Человек сражается за
свою жизнь, но при этом он должен оставаться безразличным к ней, как и ко всему
остальному. В противном случае он погибнет.

Итак, что же нужно сделать, чтобы достичь
состояния полной эмоциональной отрешенности от ситуации, столь необходимого для
«успеха», то есть для того, чтобы сохранить свою жизнь и честь? Все, абсолютно все должно быть «передано»
внутреннему, подсознательно-бессознательному «я». Здесь нет ни времени, ни
места для мысли. Тэссю Ямаока
(1836-1888), изучавший и искусство фехтования, и дзэн, доводил своих учеников
до полного физического истощения — а значит, и «отсутствия мыслей» — а затем
ставил перед ними какую-нибудь новую задачу, которая «неожиданно освобождала прежде сокрытые в них
источники энергии». (Так, один лесоруб, спасаясь бегством от индейцев,
перепрыгнул через глубокую расселину в двадцать шесть или двадцать семь футов
шириной, установив тем самым рекорд по прыжкам в длину надолго вперед! Индейцы
тогда вырезали на скале изображение летящей индейки.) Судзуки, преклоняясь
перед воином, практикующим дзэн, говорит:

«Когда лишь один инстинкт,
особенно в своем чисто онтологическом (то есть глубинном и подлинном) аспекте,
действует без всякого умозрительного вмешательства, ничто не сравнится с его
естественной силой. Но если его сдерживает или обуславливает понятие, он
колеблется, озирается по сторонам, поддается гнетущему чувству страха, и тогда
слепая инстинктивная мощь рушится или в значительной степени ослабевает».

«Сдерживающее понятие» приведет воина к смерти.
Поэтому он дает своим естественным способностям возможность обрести полную
осознанную свободу от «мыслей, чувств и привязанностей любого рода». Подобное
состояние сознания называется «отсутствием эго», или не-со-знанием.

«Когда действия напрямую связаны
с вопросом жизни и смерти, следует отбросить воспоминания и предположения, дабы
они не мешали быстроте мышления и молниеносной реакции. Человек становится
игрушкой в руках бессознательного. Бессознательное и инстинктивное полностью
вытесняют сознательное. Это и есть философия шунъяты (пустоты)» (Судзуки).

Конечно, не следует полагать, что Судзуки и мастера
фехтования возводили все к естественному, несведущему и спонтанному внутреннему
инстинкту. Их концепция — отнюдь не апофеоз доверия звериному началу. Как раз
наоборот. Воин полагается на в высшей степени вышколенное
подсознательно-бессознательное; он обязан быть образованным человеком. Школа
фехтования Ягю учила: «Сказать,
что ты постиг искусство, можно только тогда, когда техника владеет твоими телом
и конечностями независимо
от сознания» (Судзуки). И еще: «Не-сознание следует высвободить, оно должно
полностью определять поле ментальности, так, чтобы главное — сила инстинктивной
несопротивляемости — свободно использовало и применяло сознательно накопленное
знание. Вот что значит овладеть Мечом тайны Ягю».

Данный аспект синтеза искусства фехтования и дзэн
Судзуки суммаризирует так:

«Как бы великолепно тот или иной
человек ни владел искусством, он не сможет в полной степени постичь техническое
мастерство, пока не избавится от всех психологических препятствий и не обретет
состояние пустоты сознания, пусть даже для этого ему придется расстаться со
всеми приобретенными ранее навыками. Ведь только в таком случае его тело сможет
впервые и в полной степени проявить накопленное за годы тренировки искусство.
Оно будет двигаться как будто автоматически, без всякого сознательного усилия
со стороны воина. Его движения станут совершенной моделью игры с мечом. Все
техническое мастерство присутствует, но сознание абсолютно не ведает этого».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №17  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:49 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Вот в чем заключается предельное развитие
«внутреннего состояния духовной дисциплины и самоконтроля, которое позволяет
реагировать и действовать». Вот «подлинная гармония духовных качеств:
восприятия, сознания, концентрации и физической способности претворения и
исполнения» (Ратти и Вэстбрук).

Путь к овладению искусством фехтования является
исключительно «дзэнским и японским», однако ему можно найти параллели и в
других сферах. Возьмем, например, игру на фортепиано (или других музыкальных
инструментах). В процессе подготовки к концерту можно выделить три
взаимосвязанных аспекта (или этапа). Самая очевидная часть — это
сосредоточенная и напряженная техническая работа. (Так и фехтовальщик
практически непрерывно тренирует свои удары.) Затем идет запоминание самой
музыки, партитуры и звуков. Наконец, должно присутствовать интеллектуальное и
эмоциональное овладение содержанием музыки. Что пытается «высказать»
музыкальное произведение? Как выразить при игре все звуковые нюансы и таящиеся
в музыке чувства? Музыкант должен полностью «отдаться» музыке, ее воплощению,
ее голосу, ее настроению.

Когда перечисленные выше составляющие обретают
полную духовную и физическую гармонию, сливаются в нераздельном единстве,
музыка и музыкант готовы к концерту. Во время концерта (когда наступает «момент
истины») музыкант отрешается от сознательных мыслей о том, какие ноты играть,
какими пальцами брать тот или иной аккорд, наконец, как, «крещендо» или
«диминуэндо», исполнять последовательность нот. Все это уже давно запечатлелось
в его сознании и вошло в его тело. Музыка, рождающаяся из гармоничного единства
разума и пальцев, чувства и его физического воплощения, оживает. Она предстает
одновременно и внутренним, и интеллектуальным творением.

открыть спойлер
Существовал и еще один аспект «дзэнского»
фехтования, необычайно важный, но упомянутый нами лишь мимоходом: как победить
страх смерти. Самурай, как профессиональный воин, главной заповедью поведения
которого была готовность погибнуть в битве в любой момент, сталкивался со
смертью чаще, чем кто бы то ни было. Как любой профессиональный солдат он знал,
что смерть является неотъемлемой частью его жизни. Такую жизнь, очень часто
заканчивавшуюся преждевременной гибелью, выбирали за многотысячелетнюю историю
войн и сражений миллионы и миллионы людей. И тем не менее, всегда ведь остается
какое-то сожаление по поводу смерти, какая-то духовная, эмоциональная или даже
физическая попытка уклониться, отсрочить момент ее неотвратимого приближения.

Мы не вправе предполагать, что самураи в этом
отношении отличались от воинов других рас и культур. Конечно, религиозные
верования часто служили нравственной опорой воина в его битве за «правое дело».
Так, согласно мусульманскому учению, смерть в «войне с неверными» (джихад)
открывает воину двери в рай. Точно так же и крестоносцы средневековья, шедшие в
поход во имя освобождение Гроба Господня, были уверены, что место в раю на случай
смерти в сражении за ними зарезервировано. Давал ли буддизм подобную
утешительную надежду? Как мы помним, центральным в буддизме было учение о
неуничтожимости индивидуального потока жизненной силы, который постоянно
воплощается в той или иной форме — человеческой ли, животной или форме духа. И
так происходит до тех пор, пока индивидуум, либо благодаря личным усилиям, либо
благодаря беспредельной мудрости будды Амитабхи не сможет «вырваться из круга
смертей и перерождений» и обрести нирвану. Ко времени написания «Хэйкэ
моногатари» (начало тринадцатого века) влияние буддизма было уже достаточно
велико, а потому умиравший «ожидал» последующего перерождения. Это могло быть
временное пребывание в аду, перерождение в человеческом облике (многие воины
желали возродиться самураями клана прежнего господина) или же «незаслуженное»
перерождение в Западном Раю благодаря милосердию будды Амитабхи.

Дзэн говорил обо всем этом в значительно меньшей
степени по сравнению с другими школами буддизма, а некоторые современные
последователи дзэн вообще отрицают подобные верования; для них настоящая,
нынешняя жизнь и является «тем». Однако на протяжении долгой истории дзэн
большинство его последователей были убеждены в вечной власти кармической силы,
каждый раз обрекающей индивидуума на новое перерождение, пока он сам не
проложит себе путь к освобождению через просветление. Так же обстояло дело и в
эпоху самураев в Японии. В случае с дзэн мы имеем дело с несколькими
обуславливающими факторами. Во-первых, дзэн уделяет большое внимание «вечной
сейчасности» момента. Настоящий момент — единственный, хотя бы частично
контролируемый человеческим существом; это сущностная реальность человеческого
существования. Во-вторых, дзэн всегда подчеркивал глубинную идентичность, или,
лучше, внутреннюю взаимосвязь возникновения—исчезновения, жизни—смерти как
звеньев одной цепи. Смерть выходит из жизни, и жизнь возникает из смерти или
небытия. Что же является подлинной реальностью? Вот что писал один неизвестный
дзэнский поэт:

Некоторые полагают, что ударить
значит ударить:

Но ударить не значит ударить,

а убить не значит убить. Тот,
кто наносит удар, и тот, кто его принимает — Они не более чем сон, которого
нет.

Эти слова можно рассматривать как дзэнское восприятие
«жизни» в целом. В какой степени оно применимо к фехтованию?

Не думать, не отражать —
Совершенная пустота:

И все же здесь что-то движется,

Следуя своим путем...

Победу, еще до сражения,

Одержит только тот,

Кто не думает о себе,

Скрывшись в не-сознаниии
Великого Первоначала.

Воин спрашивает дзэнского наставника:

«"Если человек находится на
распутье жизни и смерти, как должен он поступить?" Наставник отвечает:
"Отбрось всякие различения, пусть один только меч безмятежно
сопротивляется небу". "Один меч" — это не меч жизни и не меч
смерти, это меч, из которого рождается мир двойственности и различении, это сам
Вайрочана-будда. Обрети его, и ты узнаешь, как действовать там, где расходятся
пути.

Меч здесь олицетворяет силу
интуитивной или инстинктивной прямоты... Она движется вперед, не оглядываясь ни
назад, ни по сторонам» (Судзуки).

Впрочем, некоторые дзэнские наставники считали,
что за пределами дуализма жизни и смерти существует иная реальность, с которой
воин сталкивается лицом к лицу в момент схватки. Кэнсин Уэсуги (1530-1578),
великий полководец эпохи Воюющих царств, тоже изучал дзэн. Вот что он говорил:

«Те, кто цепляются за жизнь —
умирают, а те, кто бросают вызов смерти — живут. Самое главное — это сознание.
Всмотрись в свое сознание и укрепись в нем, и тогда поймешь, что в тебе есть
что-то, что выше рождения и смерти, что не горит в огне и не тонет в воде...
Тот, кто не хочет расстаться с жизнью и броситься в объятия смерти, не есть
настоящий воин» (Судзуки).

Очень нелегко определить, являются ли эти слова
простой декларацией самурайской готовности к смерти или гордой констатацией
превосходства человеческого духа в его наивысшем проявлении над всеми
превратностями жизни, и даже смерти. Или они являются «символом веры» в то, что
человек, выходя за пределы создаваемых разумом двойственности и обманчивых
различении типа хорошее—плохое, внутреннее—внешнее, человек—космос,
жизнь—смерть, по сути, обретает бессмертие? Судзуки в своей интерпретации, о
которой мы будем говорить ниже, склоняется к тому, что речь идет как раз о
последнем. Интуитивное существование, обретенное через дзэнское пробуждение,
позволяет человеку вырваться из дихотомии жизни и смерти. Ведь он уже проник в
саму Реальность!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №18  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:51 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Тем не менее, мы должны признать, что сфера
применения дзэнских принципов, проповедуемых такими наставниками, как Такуан, и
использование самураями дзэн на практике в целом были чрезвычайно узкими и
сугубо утилитарными. Ведь цель «самурайского дзэн-буддизма», в том числе и
проповедовавшегося великими учителями, оставалась простой и жестокой: дзэн
призван был сделать воина абсолютно бесстрашным в бою, не думающим о смерти и
не избегающим ее, что позволило бы ему убить еще больше врагов. Два приводимых
ниже пассажа прекрасно иллюстрируют эту главную направленность. Перефразируя
Масахиро Адати, основавшего в конце восемнадцатого столетия свою школу
фехтования, Судзуки пишет:

«В постижении искусства ученику
следует быть активным и деятельным. Но в поединке сознание его должно быть
спокойным и безмятежным, как будтона самом деле ничего не происходит... Он
спокойно ступает по земле и не смотрит на противника свирепыми глазами... Он
ведет себя так же, как и в обычной повседневной жизни. Выражение его лица не
меняется. Ничто не выдает тот факт, что он вот-вот вступит в смертельный
поединок».

И что же будет беспокоить его более, чем мысль о
смерти, чем само присутствие смерти?

«Не может быть сомнений, что
многие воины феодальной эпохи посвящали себя изучению дзэн для того, чтобы
обрести состояние абсолютного не-со-знания для исполнения своего
предназначения. Общеизвестно, что мысль о смерти является камнем преткновения в
исходе поединка жизни и смерти. Преодолеть эту мысль, являющуюся главным
препятствием на пути свободного и спонтанного использования приобретенной техники
— вот наилучший способ практикования дзэн для воина» (Судзуки).

открыть спойлер
Таким образом, дзэн тоже внес свой вклад в боевое
искусство самураев. Он открыл воину для использования в бою сферу
инстинктивно-подсознательного, средоточием которой является хара. По крайней
мере, некоторым это позволяло ощутить свое единение с Предельной Реальностью,
Пустотой, не-сознанием. Ведь в приведенном выше художественном описании
поединка Мусаси с Ганрю состояние сознания первого в решающий момент поединка
интерпретируется именно в таком контексте. Более высокий уровень дзэнской
«духовности» позволил Мусаси победить превосходившего его в технике Ганрю.
Конечно, Мусаси нельзя считать обычным самураем. Он был великим мастером и
учителем фехтования, одним из лучших в истории Японии. И уровень его познаний и
опыта нельзя принимать за данность для «среднего» самурая.

В целом же для самураев, практиковавших дзэн в
эпоху войн (1200-1600), медитация и духовная дисциплина в первую очередь
служили средством укрепления того самого «уровня внутреннего самоконтроля»,
который позволял им оставаться во время сражения невосприимчивыми ко
всевозможным внешним обстоятельствам, будь то случайность, желание победить,
жажда славы и успеха, а
особенно — страх смерти. Интенсивная дзэнская медитация, восприятие дзэнского
учения о пустоте различения жизни и смерти и признание настоящего момента
действия в качестве единственной реальности должны были вкупе с
профессиональной смелостью и подготовкой вылиться во время битвы в
непоколебимое презрение к смерти.

Действительно, по мнению некоторых ученых, главная
привлекательность дзэнской медитации для самураев состояла в том, что она
позволяла им победить страх смерти, той самой смерти, что являлась неизменной
составляющей «призвания» воина. Как бы коан и медитативная дисциплина ни
улучшали уровень мастерства воина, в первую очередь он желал получить от них
некую духовную опору, усиливающую и подкрепляющую волю и желание смерти. Вот
как характеризует данное предназначение медитации Эймс:

«Решимость умереть, сила и
напряженность этого желания в процессе медитации постоянно укреплялись и
становились стержневой нитью опыта бу-сидо. Такова главная составляющая
менталъности буси (воина) от момента принятия решения до его осуществления.
Намерение должно быть тотальным и всеохватывающим. Оно полностью завладеет
воином только после тщательного обдумывания и приятия единственного принципа.
"Смерть" становится основным смыслом "жизни"».

Естественно, что постижение самураем данного
принципа соответствовало и интересам его господина. Самурай, воспитанный в
готовности к смерти, будет лучшим воином. Весьма сомнительно, однако, что
обычный самурай переживал опыт фундаментального духовного перерождения, то есть
становился «ревностным буддистом» в общепринятом смысле слова, или что он
обретал через медитацию глубокое пробуждение. Хотя «аромат» буддизма и все,
связанное с ним, несомненно, оказали на самураев определенное влияние. (Судзуки
утверждает, что дзэн имел мало или вообще не имел ничего общего с
институционализацией и ценностями интеллектуализиро-ванной религии и морали,
что дзэн был гораздо глубже (выше?)
всего этого.) Самурай вполне мог, не предавая своих религиозных идеалов,
призвать на помощь и синтоистских божеств (ками), в частности Хатимана, бога
войны, и буддийских бодхисаттв. Менее вероятно, что он, «исповедуя» дзэн для
чисто «практических» (психологических) целей, по-прежнему искал прибежища и
успокоения в милосердии будды Амитабхи, повторяя нэмбуцу. Скорее всего, одной
школы буддизма (дзэн) для него было вполне достаточно.

И все-таки, главной целью практикования воинами
дзэнской медитации являлось обретение психологической опоры для технических
навыков и умений, которая была особенно необходима в решающий момент сражения,
когда на карту оказывалась поставленной жизнь. Ведь господин, посылая самурая в
монастырь для обучения, едва ли хотел, чтобы его воин превратился в буддийского
святого. Он желал получить более совершенного воина. Пожалуй, именно поэтому в
период Токугава самураи не столь уж часто практиковали медитацию, что не
удивительно. Ведь в ту эпоху самурай больше заботился о том, чтобы смахнуть
пыль и налет ржавчины с меча, чем о том, как использовать меч в поединке жизни
и смерти.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №19  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:52 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

ДЗЭНСКИЙ МЕЧ:

СОВРЕМЕННАЯ
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

ПРОШЛОЕ
И БУДУЩЕЕ


В средневековой Японии, когда воинское сословие
доминировало в политической и культурной жизни страны, а дзэн-буддизм находился
в зените своего влияния, ни у кого не вызывало удивления или вопросов то, что
именно дзэн как буддийская школа активно участвовал в повышении уровня боевого
мастерства воина. Как прежде школы Тэндай и Сингон воспринимались как
покровители и защитники страны и ее правителей от напастей человеческих и
сверхъестественных, так и теперь дзэн достаточно легко вписался в ту же схему.
А поскольку дзэн вышел на первые позиции в то время (начало тринадцатого
столетия), когда политическая власть в Японии находилась в руках регентов
Ходзё, и поскольку его идеология наиболее соответствовала мировоззрению воина,
именно дзэн стал основной религией военного сословия. Причем дзэн не проявлял
никаких признаков воинственности или агрессивности: дзэнские храмы не имели
огромных земельных угодий (как храмы школ Тэндай и Сингон), а последователи
дзэн-буддизма не вынашивали каких-то особых политических амбиций (как представители
секты Икко школы Чистой Земли). Случилось так, что дзэнское отношение к жизни
оказалось особенно близко характеру правящего воинского сословия и его целям. В
результате обе стороны объединили свои усилия, причем ни с той, ни с другой
стороны не возникало вопросов о
том, как мог мирный и не воинственный буддизм «породниться» с самураями.

Ко времени второй мировой войны дзэн уже никак
нельзя было назвать религией солдат, моряков и летчиков, бившихся, как и их
предки-самураи, на полях сражений. Как мы увидим, если элементы какого-то
вероучения и проглядывали здесь, то это скорее был синтоизм, но никак не
буддизм. В сознании гражданского человека, призванного на военную службу, место
дзэн заняла «религия» имперского национализма, провозглашавшая высшим и
священным долгом служение до последнего вздоха божественному императору,
получившему небесный мандат на управление Азией и Тихим океаном.

открыть спойлер
Однако остается еще один важный вопрос: влияние
дзэн, как побуждающего воина к действию учения, на самом деле сошло на нет, или
же просто стало менее очевидным? Несомненно, что основные элементы
дзэн-буддизма прочно закрепились в японской культуре, в мировоззрении, да и во
всей жизни японцев. Внутренний, интуитивно-инстинктивный и чувственный, а не
рациональный подход к жизни и смерти, а также асимметричность в искусстве стали
отличительными признаками японского характера и поведения, которые, по сути,
приобрели черты универсализированного и «секуляризированного» дзэнского духа. У
Судзуки в его книге «Дзэн и японская культура» есть один интересный пассаж. В
главе «Дзэн и самураи» он пишет:

«У японцев, быть может, и нет
философии жизни, но у них определенно есть философия смерти, которая порой
может казаться безрассудной. Мировоззрение самураев, глубоко проникнувшихся
духом дзэн, распространилось даже среди простого народа. Люди, пусть и не
постигавшие Путь воина, восприняли мировоззрение самураев, и готовы были
пожертвовать собственной жизнью во имя всего, что они сочтут достойным. Это
неоднократно доказывали войны, в которых Япония принимала участие. Один
исследователь японского буддизма (сэр Чарльз Элиот)очень
удачно заметил, что дзэн, по сути, и есть японский характер».

Судзуки написал это спустя всего четырнадцать лет
после окончания второй мировой войны.

Судзуки — вдохновленный дзэнским монахом Сяку
Соэном — избрал свой путь еще в достаточно молодом возрасте: он решил
познакомить Запад, и особенно американцев, с подлинной природой дзэн-буддизма и
японской религиозности. Для целого поколения людей он был главным, если не
единственным, интерпретатором дзэн. Многие американцы убеждены, что они узнали
о дзэн и японской культуре только благодаря сочинениям Судзуки. Впоследствии
появились новые концепции и истолкования дзэн, как в Японии, так и на Западе,
но Судзуки до самой своей смерти продолжал оставаться Мастером дзэн, Великим
Почтенным мудрецом дзэн-буддизма, добрым и искренним, но с причудливыми и
независимыми взглядами — настоящим японцем.

Взяв на себя роль интерпретатора дзэн и японской
культуры в целом, Судзуки оказался вынужденным оправдать, или, по крайней мере,
«объяснить» их Западу, с его иудео-христианскими, греко-романскими
гуманистическими представлениями о правильном и неправильном, хорошем и плохом,
справедливом и несправедливом. Внутренние инстинктивные ценности — хотя само
слово «ценность» является западным — должны были быть обоснованы на
рациональном и этическом уровне. Поэтому не случайно, говоря о влиянии дзэн на
японскую культуру, Судзуки уделяет целых три главы дзэн-буддизму и самураям, а
также искусству меча. Здесь он противопоставляет дзэнские
внутренне-инстинктивные ценности и путь жизни западным внешне-рациональным.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №20  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:54 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

БОЕВЫЕ
ИСКУССТВА ИЛИ СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПОЕДИНОК?


Когда читаешь страницы книги Судзуки, посвященные
дзэн-буддизму и искусству меча, то не можешь отделаться от ощущения
двойственности трактовки автором и эпохи, и образа жизни воина. В результате
смысл некоторых его суждений остается непонятым. Язык рассуждений — обычный,
можно сказать «классический» для описания средневековья. Преимущественное
внимание Судзуки уделяет обоснованию того значения, которое буддизм имел для
воина, особой близости дзэн менталитету воина и той ведущей роли, которую
дзэнские наставники играли в его обучении.

Однако большинство практиковавших дзэн мастеров
фехтования, о которых он говорит, жили уже в мирную эпоху Токугава, когда
поединки с боевым оружием были официально запрещены, а если и происходили, то
большей частью на удалении от столицы. К ним прибегали для разрешения споров
или чтобы отомстить за нанесенное оскорбление. Большинство же поединков
проходило на деревянных мечах, и целью их было утвердить или разрушить чью-либо
репутацию фехтовальщика или получить звание «мастера» и право самому
преподавать фехтование. Как уже отмечалось, школ фехтования в это время было
великое множество. Их насчитывалось несколько сотен, и каждая тщательно
оберегала свои приемы и свое мировоззрение. Признанные и известные мастера
становились наставниками сёгунов или получали приглашения от влиятельных даймё.

открыть спойлер
Но самое примечательное — это то, что Судзуки
удивительным образом соединяет «язык самосовершенствования» с «языком кровавой
схватки». Конечно, сегодня главной целью любых боевых искусств является как раз
«самосовершенствование», открытие подлинной природы «не-себя» в человеке.
Судзуки считает, что на Западе долгое время неправильно воспринимали духовный
мир, самодисциплину самураев и понимание ими своего предназначения. И потому он
ревностно защищает «философию меча» Кинтаю Хори (1688-1756). Хори писал, что
настоящие самураи всегда стремились избегать поединков и стычек: «Меч —
нежелательный инструмент для убийства, даже в безвыходном положении. А потому
меч должен давать жизнь, а не нести гибель».

Выражение «давать жизнь» — явно дзэнское по духу.
Хори (по версии Судзуки) полагает, что воин прежде всего должен быть верен
самому себе, то есть не иметь праздных и пустых мыслей. Следует «перестать быть
властителем своего сознания, но превратиться в орудие неизведанного.
Неизведанное лишено сознания "я", а, следовательно, и мысли о победе
в поединке, ибо оно "работает" на уровне недвойственности, где нет ни
субъекта, ни объекта». Когда «не-сознание» (мусин),
или «не-мысль» (мунэн),
возобладает (в воине, практикующем дзэн), он «освободится от мыслей о жизни и
смерти, выгоде и утрате, победе и поражении» (Судзуки). И тогда он сможет
обрести Небесное Дао, по крайней мере, в искусстве меча. Духовная техника, о
которой мы говорили выше, а именно — приведение себя к состоянию безразличия
относительно жизни и смерти через отказ от сознательно-интеллектуального «я» в
пользу инстинктивно-интуитивного начала, средоточием которого является хара — интерпретируется в данном случае
как нравственно-духовное положительное качество, побеждающее узкий эгоцентризм.

Воин с мечом в руках «должен быть высокодуховной
личностью, а не символизировать собой жестокость. Разум его един с душой,
которая оживляет холодную сталь». Перефразируя уже упоминавшегося нами Итиуна
(жившего в эпоху Токугава), Судзуки говорит: «Искусство меча — это, в конечном
счете, не искусство убивать; его цель — воспитание нравственного, духовного и
образованного человека». Однако столь высокие слова едва ли применимы к
рядовому самураю эпохи войн. Вряд ли именно таким хотел стать воин, шедший
учиться медитации в дзэнский монастырь, и вряд ли таким хотел видеть его
господин. И уж тем более дух этот был чужд наследникам самураев двадцатого
столетия, для которых дзэнско-самурайское начало стало «врожденным». Скорее, мы
опять имеем дело с «певцом и философизатором» боевых искусств, жившим в мирную
эпоху, с его языком и стилем.

Отметим также, что явное невнимание и даже
пренебрежение Судзуки к историческому контексту приводимых им примеров
«подлинно дзэнского фехтования» вполне согласуется и с его концепцией природы
дзэн-буддизма в
целом. Вся внешняя оболочка дзэн — организационная, культурная, литературная,
ритуальная — является для него чем-то совсем незначительным. Он рассматривает
дзэн как опытно-экзистенциальное воплощение самой истины, как безвременную
сущность; человек якобы обретает со своим внутренним «я», а затем воплощает его
во внешнем мире, каким бы этот последний ни был. Такой дзэн на самом деле не
имеет истории.

Подобный подход приводит Судзуки к выводу, что
дзэн остается дзэн, всегда и везде, в кровавых внутренних войнах средневековой
Японии, в школах боевых искусств периода Токугава, и даже во второй мировой
войне. И Судзуки пытается говорить языком современных, «мирных» боевых
искусств, ставящих целью через фехтование обрести совершенство и открыть
подлинную природу «не-себя» (или природы будды?), о самых что ни на есть
реальных сражения и поединках, в которых существовало только одно желание —
убить как можно больше врагов. Идет ли речь о самурае периода Воюющих царств,
сражающемся под знаменами своего стремящегося к власти господина или об
ученике, держащем в руках деревянный меч — раз и тот, и другой причастны в
какой-то степени дзэн-буддизму, значит сущность дзэн тем самым выражена в своей
неподвластной времени самотождественности. Ибо дух дзэн есть дух дзэн, когда бы
и в ком бы он ни воплощался.

Такая философия не только приводит выросшего на
западной истории и культуре человека к непониманию и смущению, но и является
непоследовательной сама по себе. Конечно, даже в эпоху войн, быть может, кто-то
и говорил о развитии и обретении через фехтование своего «подлинного я», но
таких находилось очень и очень немного. Большинство рядовых самураев,
находивших в дзэнской медитации практическую помощь для исполнения ими своего
главного предназначения, едва ли имели какое-либо представление о тех высоких
духовных благах, которые проповедует явно идеализированная концепция Судзуки.
Она справедлива лишь в отношении достаточно позднего периода.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №21  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:54 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВНУТРЕННЯЯ
ПРАВОТА ПРОТИВ ВНЕШНЕЙ ПРАВИЛЬНОСТИ


По мнению Судзуки, главное отличительное качество
дзэн — это опора на внутреннее, инстинктивно-интуитивное начало и развитие его
в противоположность внешнему, интеллектуальному, рационально-концептуальному.
Таким образом, Восток — и дзэн как воплощение восточной мудрости — противостоит
в обретении знания и постижении истины интеллектуально-моралистичному Западу. И
этот контраст находит свое наиболее яркое воплощение именно в синтезе дзэн и
искусства меча.

Судзуки полагает, что рационально-концептуальное
познание всегда дает недостаточно глубокую и недостоверную картину актуального
мира, подменяя реалии идеями и тем самым уводя «мыслителя» и наблюдателя от
подлинного. «Из-за концептуализации наш чувственный опыт дает нам неверное
представление о мире. Мы видим гору, но не в состоянии узреть ее в ее истинной
таковости». Для Судзуки «таковость» означает непосредственное, не
интерпретируемое чувственное восприятие горы без всякой концептуализации типа
«гора» или «большая гора» и эмоциональных оценок, которые могут быть вызваны
любовью или нелюбовью к горам. Знание вещей, в подлинном смысле, является для
него «опытом переживания их в актуальной конкретности. Книга о приготовлении
пищи не сможет утолить наш голод».

открыть спойлер
Поэтому любой человек, в том числе и фехтовальщик,
практикующий свое искусство, желающий обрести глубочайшую истину и подлинную
реальность и жить в соответствии с ними, должен следовать не разуму, но
интуиции, сосредоточенной в хара. Конечно, разум имеет важное
коммуникативно-утилитарное значение, но что касается вопросов великой
сансары-нирваны, иллюзии и просветления, жизни и смерти, с которыми воин
сталкивается ежечасно, то тут внутренняя правота является куда более глубокой и
фундаментальной, чем рационально-концептуальная правильность. Интуитивно
воспринятые Истинное и Реальное гораздо более аутентичны, нежели созданные
разумом понятия или формулировки. Судзуки уверен, что инстинктивно-интуитивное не есть всего
лишь выражение внутренних животных устремлений человеческого существа, того,
что христианская традиция называет «плотью». Отнюдь нет. Этот уровень
несравненно глубже животного уровня чувства и существования, он трансцендентен
последнему, но все же ближе к нему, чем к холодному рассудку. Он проникает в
первозданную бездну существования как такового и позволяет человеческому
индивидууму достичь высшего «я», то есть обрести собственную изначальную
природу. Физические проявления индивидуальности не презираются — многие воины
вступали на стезю «отрицания данности», то есть становились монахами, но уже в
преклонном возрасте — ибо они также служат духовным целям.

От воина же требуются упорная тренировка и
дисциплина. Как психосоматическое «я» должно быть дополнено высоким техническим
мастерством, дабы последнее вошло в мускулы, нервы и сознание и в нужный момент
бессознательно воплощалось в действие, точно так же в более «духовном» смысле
дзэнская медитационная практика была рассчитана не только на то, чтобы более
полно раскрыть воину его собственную внутреннюю природу, но и на то, чтобы
наполнить все его существо неведомым прежде глубоким нравственным содержанием.
Таким образом, внутренняя правота (гармония, единство) тоже обладает
нравственными и «правильными» качествами — но не теми, что ограничены понятиями правильного и неправильного,
хорошего и плохого.

Судзуки жаждет представить дело так, чтобы
внутренний инстинкт самурая, воспитанного в дзэнской культуре, не считался бы
«извиняющим» жестокое и беспощадное убийство. Ведь эго так или иначе ищет
самосохранения, даже если и не признает это необходимым. Самурай, практикующий
дзэн, способен «пожертвовать всеми импульсами, идущими от инстинкта
самосохранения». Кроме того: «Сознание воина должно быть полностью свободно от
эгоистичных аффектов и рассудочных расчетов, дабы "изначальная
интуиция" могла возобладать и проявить себя во всем блеске». И, наконец:
«Меч, поэтому, есть инструмент уничтожения эго, которое есть корень всех ссор и
поединков». Судзуки уверен, что ни один самурай не находил удовольствия в том,
чтобы искать ссоры. Самурайским идеалом был человек, отвечающий за свои
поступки, гражданин, чей долг — сохранение мира и порядка.

Как мы видим, Судзуки излагает здесь свою
собственную (неужели и дзэнскую?) версию, согласно которой уничтожение «эго»
является вполне приемлемым (и соответствующим дзэн?) «приложением» меча.
Некоторые его идеи (например, последняя) вполне совпали бы с западными
(христианско-гуманистическими) взглядами на природу эгоистического
мировоззрения и поступков: так, самурай, вступающий в споры и ссоры по поводу и
без, дабы укрепить свою репутацию и возвыситься в собственных глазах, был бы,
несомненно, признан самым первым эгоистом.

Но еще более интересно то, как Судзуки говорит об
«эгоизме» настоящей боевой схватки. Здесь манифестацией «я» он называет желание
победить во что бы то ни стало, мысли о жизни и славе для себя (и своего
клана?), словом, любое другое состояние, кроме как состояние «бессознательной»
безрассудно убивающей машины-автомата. Только когда воин утратит свое «я»,
перестанет «думать» о приобретенных навыках, необходимых действиях и о том, как
реагировать на ту или иную ситуацию, только тогда он сможет превзойти свое
«эго» и полностью объединиться с самим действием, достигнув тем самым высшего
дзэнского совершенства. «Отказ от собственного я,— говорит Судзуки,—превращает
убивающий меч в "дарующее жизнь" орудие справедливости».
(Справедливости по отношению к кому, позвольте спросить?) Конечно, в момент
отчаянной схватки многие действия в каком-то смысле являются «бессознательными»
— в пылу сражения человек неизбежно забывает о себе, о своих чувствах, о времени
и месте. Но говорить об этом как об «отсутствии я» в этическом смысле, как о
наивысшем исполнении священного предназначения — такого определения западный
мир принять не сможет.

Другой Судзуки, Сёсан (1579-1655), живший за
триста лет до уважаемого доктора Судзуки, тоже говорил об «утрате я» самурая, но
несколько иначе. Как-то он посоветовал молодому самураю, который хотел
постричься в монахи (как и сам Сёсан), не делать этого, ибо нигде нельзя
практиковать «отказ от я» лучше, чем на службе своему господину. Ведь только
там самурай сможет отдать за него жизнь. И далее он продолжает: «Нигде нельзя
постичь жизнь и смерть (сансара) полнее, чем на Пути самурая. Когда же человек
постиг жизнь и смерть, Путь неизбежно окажется воплощенным».

Когда самурай соединяет в себе два начала — боевую
подготовку и дзэнскую дисциплину — претерпевает изменения и его искусство
фехтования. Его искусство в полной мере объемлет правоту внутренне-интуитивного
не-сознания. А это внутреннее отношение трансформирует (в этическом смысле) и
само убийство:

«Человек, глубоко постигший
искусство (в дзэнском аспекте?), не применяет меч — противник сам убивает себя;
когда же человек использует меч, он "заставляет" его давать жизнь
другим. Когда есть приказ убить, он убивает; когда есть приказ подарить жизнь,
он дарит жизнь. Убивая, он не думает об убийстве, даруя жизнь, он не думает о
дарении жизни. Ведь и убийство, и дарение жизни происходят без участия
"я"» (Судзуки).

Эта же тема, а именно что враг сам убивает себя,
появляется и еще в двух местах. В одном пассаже Судзуки перефразирует Итиуна, и
оказывается: «Когда неизбежность ситуации (приказ господина? оскорбление?)
вынуждают его столкнуться лицом к лицу с врагом, именно враг наполняется злым
духом убийства». И когда враг появляется перед обладателем Карающего Меча (не
предназначенного для использования по прихоти), «злой дух завладевает им, и
враг погибает, уничтоженный именно этим злым духом, а обладатель меча даже не
сознает, что зарубил своего врага» (Судзуки). И наконец, поистине апофеозом
воину, отдающему, как предписывает дзэн, себя инстинктивному «не-я»
(неиндивидуальному безличностному сознанию предназначения воина), являются
следующие слова: «Меч всегда связывают с убийством, и многим может показаться
странным, каким образом меч соединился с дзэн, школой буддизма, проповедующего
любовь и милосердие. Дело в том, что искусство фехтования различает меч,
который несет смерть, и меч, который несет жизнь. Меч, используемый простым
воином, нельзя назвать иначе как орудием убийства. Однако дело обстоит иначе,
когда речь идет о том, кто вынужден поднять меч. Ибо убивает не он, но меч.
Человек не имеет желания причинить кому-нибудь вред, но появлется враг, который
сам делает из себя жертву. Это подобно тому, как если бы меч автоматически вершил
правосудие, что является актом милосердия. Именно этот меч принес нам Христос.
Он не предназначен для установления того мира, о котором слезливо говорят
сентименталисты... Такой меч не есть более оружие для самообороны или убийства,
а воин, обладающий им, становится великим художником, создающим свое
неповторимое творение».

Против подобной «логики» создания дзэнского
«неповторимого творения» воином, практикующим дзэн и потому вдохновленным, или,
лучше, не вдохновленным дзэнскими идеалами, возразить нечего. Можно питать
смутную и неопределенную надежду на то, что «дзэнский» меч будет
функционировать как орудие «правосудия», по крайней мере, в
нравоучительно-моралистическом смысле слова. Но уж совершенно нет никакой
необходимости ставить эту его «функцию» выше привычных нам этических суждений.
Более полное рассмотрение выдвинутых в данном пассаже положений мы на время
отложим, а пока обратимся к еще одной — и, пожалуй, самой фундаментальной —
стороне рассуждении Судзуки.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №22  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:56 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
«СВЯТАЯ
СВЯТЫХ» ДЗЭН-БУДДИЗМА:

КОСМИЧЕСКОЕ
ПОДСОЗНАТЕЛЬНОЕ


Итак, Судзуки утверждает преимущественную ценность
внутреннего, то есть не-индивидуалистического сознания, которое воспринимает
Реальность в ее подлинной «таковости»
без каких бы то ни было фальсифицирующих наслоений. Именно инстинктивное и
интуитивное восприятие и развивала в воине дзэнская медитация. Она позволяла
воину молниеносно и гибко, «без я», то есть без мысли о победе и поражении,
жизни и смерти реагировать на происходящее. Судзуки считает, что
внутренне-интуитивная практика воина, обогащенная опытом дзэн, кроме того что
она является ценной сама по себе, еще и свидетельствует о наличии гораздо более
глубокой, в сравнении с просто подсознательными ресурсами, силы
Истины-Реальности.

Западный язык, описывающий подсознательное, и даже
коллективное бессознательное Юнга, Судзуки находит полезным и суггестивным, но
недостаточным для проникновения в суть вопроса. Он уверен, что наиболее
оптимальным в психологическом смысле был бы термин «космическое
бессознательное». Что же это означает? В главе «Дзэн и хайку» Судзуки пишет,
что у каждого, даже самого обычного человека, «в бессознательном скрывается
нечто, что спрятано от поверхностного уровня сознания». Он не имеет в виду
сокрытые и загнанные страхом внутрь побуждения фрейдовского эго:

«Достичь основ собственного
существования — значит полностью очистить бессознательное от эгоизма... ибо
эгоизм проникает и в так называемое бессознательное. Необходимо, чтобы
"космическое бессознательное", а не "коллективное бессознательное",
проявляло себя во всей своей безграничности. Вот почему дзэн-буддизм так
подчеркивает значимость "не-сознания"... в котором мы, обнаруживаем
беспредельное богатство (внутренней силы)».

открыть спойлер
В другом же пассаже язык еще более «запредельный».
С глубоким почтением к тому, что не может быть познано интеллектом, Судзуки
говорит: «Неизведанное может быть названо Небесным Разумом, Природой, Истиной
или Первичным Сознанием, Дао, Богом, Бессознательным, или Сокровенным Я».

Именно неинтеллектуализированная интуиция
позволяет нам соприкоснуться с этим неизведанным, которое порой называют
природой будды. Когда человеком руководит интуиция, пусть даже в такой
ограниченной сфере, как фехтование или «момент истины» матадора, то тогда в
человеческом духе проявляется заключенный в нем Небесный Разум, Бог (в
буквальном смысле), Пустота или природа будды. В дзэнском же смысле такое
сознание должно пронизывать все наши действия. В другом пассаже, не связанном,
правда, с искусством меча, Судзуки пишет о «жизни», которая превращает самое обыденное
действие — например, чаепитие — в манифестацию Предельной Реальности:

«Допустим, мы с вами не спеша
пьем чай. Мы совершаем одно и то же действие, но кто скажет, насколько, в
субъективном плане, мы с вами отличны друг от друга? В том, как вы пьете чай,
отсутствует дзэн, в то время как во мне он присутствует во всей полноте... В
моем случае субъект нашел новый путь избавления от сознания двойственности
своих поступков; жизнь в нем не расколота на субъект и объект, на действующего
и то, в отношении чего совершается действие. В чаепитии в данный момент
воплощены вся действительность, весь мир...

Вечность возможна лишь в
средоточии жизни и смерти, в самом течении времени. Во времени я поднимаю палец
руки, и вечность танцует на его кончике... Это отнюдь не символизм. Для дзэн в
этом заключен актуальный опыт».

Очевидно, что выраженное Судзуки дзэнское
«обоснование» отличается от христианского оправдания «справедливой» в
нравственном отношении войны. Если исходить из западных норм логики и морали,
то получается, что дзэн отказывается от каких бы то ни было
социально-рациональных стандартов суждения. Предполагается, что воин,
воспитанный в духе дзэн, не будет использовать свое искусство для «злых» и
«несправедливых» в западном понимании целей, для мести или других, пронизанных
духом ненависти действий. Но подобный «дуализм» не только не решает сути
вопроса, но и не отражает подлинной природы самого дзэн-буддизма.

Об этом ясно свидетельствуют следующие
высказывания Судзуки. В самом начале главы о проникнутом духом дзэн искусстве меча он
стремится противопоставить вос-точно-дзэнское начало западному
греко-христианскому:

«Может показаться странным, что
дзэн-буддизм проник в дух японского военного сословия. Ведь буддизм, в каких
бы. формах он ни получил распространение в различных странах, остается в первую
очередь религией сострадания... Но в Японии дзэн буквально с самого начала
своей истории вошел в жизнь самураев. И хотя он никогда активно не побуждал их
к исполнению своего предназначения, он поддерживал воинов, когда им по той или
иной причине приходилось исполнять его».

Далее Судзуки говорит, что дзэн обращался к воинам
как «религия воли», а не разума. И заключает: «С философской точки зрения дзэн
придерживается скорее интуиции, чем разума, ибо интуиция дает возможность
отыскать более прямой путь к Истине».

Чуть ниже Судзуки, по сути, бросает вызов всем
западным социально и рационально ориентированным понятиям типа
«правильное—неправильное», «хорошее— плохое», «справедливое—несправедливое»,
«человечное— бесчеловечное» и их применению к поступкам человека — и самураев
особенно. И затем дает собственное понимание фундаментального дзэнского
отношения к человеческим делам и институтам:

«В дзэн нет специальной
доктрины, или философии, нет набора понятий или интеллектуальных формул: дзэн
лишь пытается через особый интуитивный тип понимания (стирающего в мысли
различение жизни и смерти) вырвать человека из круговорота рождения и гибели.
Вот почему дзэн так легко и гибко адаптируется к почти любой философии и нравственной
доктрине, по крайней мере, пока он не пересекается с другим учением об
интуиции. Он может соединяться с анархизмом или фашизмом, коммунизмом или
демократией, атеизмом или идеализмом, любым политическим или экономическим
догматизмом. Он обладает неким революционным духом, и когда ситуация заходит в
тупик или приближается катастрофа, дзэн предъявляет свои права и оказывается
разрушительной силой».

Никаких исторических примеров этого
«революционного духа» не приводится, за исключением разве что последнего
заявления, что «эпоха Камакура (регентство Ходзё) находилась в этом отношении в
полной гармонии с мужественным духом дзэн», что является достаточно
бездоказательным. Просто военные правители Камакура нашли дзэнскую дисциплину
близкой воинскому образу жизни и способной быть адаптированной к нему. Едва ли
в данной ситуации именно дзэн был определяющим фактором.

А вот как Судзуки подводит итог своим рассуждениям
об истине дзэн:

«Дзэн не говорил самураям о
бессмертии души, справедливости или божественном пути нравственного поведения,
он просто побуждал их идти вперед, вне зависимости от того, к каким выводам,
рациональным или иррациональным, приходил человек. Философию совершенно
спокойно можно оставить на долю интеллекта; дзэн жаждет действия, а самый эффективный
ход, на который способен собранный разум — не оглядываясь двигаться вперед. В
этом отношении дзэн действительно является религией воина-самурая».

Очевидно, что для Судзуки истина дзэн может быть
обретена только внутренним «чувством». Не существует ни каких бы то ни было
внешних признаков, по которым можно было бы распознать или выявить дзэнскую
«правоту», ни социальных либо этических стандартов, которые можно было бы к ней
применить. Все это принадлежит к внешней, непредельной концептуально-рациональной
сфере. Что именно делает человек — не важно, важно лишь как он это делает. Существует только
внутренняя правота дзэнского действия, которой оправдывается и даже
вдохновляется убийство другого самурая (и не только самурая?), вечная правота,
не имеющая ничего общего с обычной человеческой добротой и справедливостью. Эта
«правота» превозносит разящий удар меча и превращает его в великолепное
произведение искусства, и даже преобразует его в «дарующее жизнь» деяние.
Остается только спросить: кому же даруется жизнь?

Если принять слова Судзуки за адекватное изложение
истины дзэн, то возникают как минимум два важных вопроса. Как же узнать, что те
или иные мотивы или побуждения являются подлинным выражением того самого
внутреннего подсознательного, которое есть голос Реальности, есть природа
будды? Разве человеческое подсознательное или бессознательное, даже если
человек пытается проникнуть (как Судзуки) за его пределы к космическому
бессознательному, не определяется в той или иной степени историческими и культурными
условиями? Разве устремление к глубинам подсознательного и совершенно
спонтанные действия практикующего дзэн японца приведут к тем же самым
результатам, что и подобные же устремления христианина-пятидесятника? Если нет,
то что же: каждый вправе следовать своей собственной «глубочайшей истине» вне
зависимости от того, какое она оказывает воздействие на других? А как же нам
отличить низменные инстинктивные желания от вердикта подлинного
подсознательного, если мы не желаем соотносить их с социальными и нравственными
нормами великих религиозных и гуманистических традиций человечества? Неужели
деперсонализированного, не направленного на эго, лишенного «я», инстинктивного
действия Судзуки достаточно для того, чтобы однозначно и бесповоротно
удостоверить эту «правоту»?

Второй вопрос более общий: присутствует ли в
дзэн-буддизме этика как таковая? Если, как утверждает Судзуки, дзэн не выносит
любого рационализирования и морализаторства и верит только во
внутренне-интуитивную правоту, если он (как цитировалось выше) может
соединяться с «анархизмом или фашизмом, коммунизмом или демократией, атеизмом
или идеализмом, или любым политическим либо экономическим догматизмом», то есть
может служить любому господину, властвующему там, где есть дзэн, можно ли тогда
вообще в сколько-нибудь существенном смысле назвать дзэн «буддизмом»? Или он
является лишь субъективной, дающей энергию духовной техникой?

Несомненно, что проживание в течение какого-то
времени в монастыре, погруженность в его атмосферу и дисциплину оказывали на
самурая и нравственное, и социализирующее воздействие. О суровом, аскетическом
окружении и строгих порядках мы уже говорили. Но монастырю были чужды
запугивание подчиненных и подавление авторитетом, грубость и оскорбления. В нем
царили дух равноправия (за исключением отношения к наставнику) и объединявшее
всех упорство и целеустремленность. Здесь скрыто господствовал конфуцианский
кодекс высоконравственного поведения, ибо, как мы помним, многие первые
дзэнские наставники в Японии были китайцами. И хотя внешне дзэн достаточно
свободно и порой даже пренебрежительно относился к условностям морали и
этических диктумов, в действительности в дзэн-ском монастыре присутствовала
суровая конфуцианская нормативная нравственность.

Однако это вряд ли доказывает, что дзэн имел свою
собственную этику. Во время пребывания в дзэнском монастыре воин глубже
приобщался к проникнутым самурайским духом культуре и традициям средневековой
Японии и становился если не «большим» буддистом, то уж точно «большим» японцем.
Таким образом, этика меча по крайней мере на время стала этикой дзэн-буддизма,
не столь уж далекой от конфуцианской этики государственного управления, которая
была принята сёгунатом Токугава в качестве идеологии и которая внешне мало
проявляла свою «буддийскую» сторону. Ведь дзэн, лишь в незначительной степени
опиравшийся на скриптураль-но-литературную и ритуальную традиции, не мог время
от времени «проверять» собственную приверженность буддийскому учению. Одним
словом, дзэн не обладал какими-либо присущими только ему этическими
характеристиками или «внутренним стержнем». В историческом плане он
представляется по преимуществу психотехникой, ставящей целью максимизировать
внутреннюю энергию, какова бы ни была ее направленность. Если бы дзэн не попал
под защиту японской культурной среды, кто знает, куда бы он «направился»?

Тем не менее, не следует полностью сбрасывать со
счетов или с пренебрежительной легкостью отодвигать в сторону ту спонтанность и
экзистенциальную глубину, выражением которых дзэн являлся и которые он стремился
привнести в закостневшие церемонии, буквальное толкование канонических текстов
и строго-моралистичный образ жизни. Как жизненная сила, пытающаяся объединить
глубочайшее «я» человека с его высочайшими устремлениями и связать его
существование со всей тотальностью космоса, дзэн имеет огромную ценность. В
будущем, как влиятельное религиозное учение, дзэн несомненно выйдет за пределы
только восточной культуры и традиции, с формами самовыражения и социальными
ценностями которой он столь тесно был связан в прошлом. Возможно, более
«разумные и рациональные» последователи дзэн-буддизма на Западе смогут
воплотить жизненную сущность дзэн — живую спонтанность — в новые формы, которые
точнее и адекватнее впишут его в современный мир.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №23  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:57 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
САМУРАИ
ДВАДЦАТОГО ВЕКА


В 1876 году самураев лишили их главного
привилегированного права — права носить два меча. Теперь «дай-мё» превратились
в управляющих, а самураи — в чиновников и гражданских служащих. Так, по крайне
мере, на бумаге, самурайский кодекс (бусидо) был списан в исторический архив, а
царивший в стране на протяжении семи столетий воинский дух — похоронен.
Наступила новая эпоха — эпоха европейского технического прогресса и
парламентской системы.

На самом же деле все происходило совсем не так, и
ярким и убедительным свидетельством тому можно считать события последующих
семидесяти пяти лет. Остались те, кто открыто заявлял, что бусидо (Путь воина)
является не принадлежностью варварского феодального прошлого, но самой
сущностью японского национального духа. Об этом говорил, например, Инадзо Итобэ
в своей книге «Бусидо: душа Японии», впервые опубликованной в 1905 году. Книга
эта ставила своей целью сохранить (хотя бы на уровне литературы) в
неприкосновенности наиболее сокровенную и значимую часть японской культуры в потоке
нахлынувшего на страну после появления у побережья Японии «черных кораблей»
капитана Пэрри западного влияния. Нитобэ пытался найти путь к взаимопониманию
между Японией и Западом, интерпретируя мировоззрение и ценности бусидо в
западных понятиях и постоянно сопоставляя нормы бусидо с их предполагаемыми
западными коррелятами.

открыть спойлер
Но вскоре все осознали, что хотя старая
самурайская эпоха и японское двухсотпятидесятилетнее изоляционистское прошлое
были торжественно похоронены, самурайский дух с неистовством искал новые формы
воплощения. Насильственное открытие Японии западному миру позволило военным
профессионалам страны понять, насколько по уровню подготовки армии и качеству
оружия Япония уступает Европе и Соединенным Штатам, которые, воспользовавшись
изоляцией Японии, установили собственные сферы торгового и военного влияния на
азиатском материке — по соседству с Японией — и получили там особые привилегии.
Кроме того, разве все эти страны — Соединенные Штаты, Англия, Франция, Германия
— не имели мощных морских флотов для расширения и защиты своих колониальных
интересов? А что было у Японии? Только самурайская доблесть, вооруженная мечом,
луком и копьем.

Впрочем, еще до отречения в 1867 году последнего
сёгуна, ознаменовавшего собой конец эпохи сёгуната и самурайского правления и
воцарение в сёгунском замке в Токио императора в качестве божественного
верховного повелителя, некоторые прогрессивно настроенные японцы тайно посещали
Европу для изучения западного оружия, дабы в будущем Япония не оказалась
совершенно беззащитной перед иностранцами, как это произошло в 1854 году, когда
военные корабли капитана Пэрри подошли к ее берегам. Но с восшествием на
престол императора Мэйдзи тоненькая струйка превратилась в полноводный бурный
поток. С какой-то почти безумной и неистовой спешкой, отдавая новому все силы и
таланты, японские военные бросились изучать и приобретать самые современные
образцы вооружения, предназначенные для ведения боевых действий как на суше,
так и на море. Пусть с опозданием, но Япония обязана вырваться из своей
многовековой изоляции и занять подобающее ей место наравне с ведущими мировыми
державами!

Произошло, как пишет в своей книге «Война на Тихом
океане» Сабуро Иэнага, следующее: «На смену самурайскому сословию наследных
воинов феодальной эпохи пришли новые военные профессионалы. Образ воина-самурая (с его мечом и воинским
кодексом бусидо) уступил место современной военной машине, сформированной по
последним западным образцам... К власти прорвалась небольшая по численности, но
активная и деятельная военная элита». Под влиянием и все возраставшим строгим
контролем этой элиты Япония превратилась в самурайскую нацию, стремящуюся
прославить себя во всем мире, чего бы это ни стоило.

По конституции Мэйдзи, принятой в 1889 году,
Япония признавалась монархией с парламентской демократией, в которой военные
подчинялись гражданским властям. Но уже вскоре военные круги начали стремиться
к большей самостоятельности, а затем и к власти и абсолютному влиянию — сперва
в своей собственной сфере, затем и в международных делах. Наконец, они стали
бороться за право вести за собой всю нацию в целом.

Два тесно связанных между собой события, одно их
которых произошло внутри страны, а другое — на близлежащем азиатском материке,
увенчались окончательным переходом реальной власти в Японии в руки военных и
началом периода экспансии и завоеваний, достигшего апогея в ходе войны с
Соединенными Штатами на Тихом океане (1941-1945). Обратимся вначале к тому, что
имело место в самой Японии.

Первые успехи Японии на азиатском континенте —
победа в войне с Китаем (1894-1895), который был вынужден признать
«независимость» Кореи и передать Японии остров Формоза (Тайвань), и в
Русско-Японской войне (1904—1905) — значительно повысили престиж армии и
укрепили ее влияние в стране. Они также возбудили аппетит японских военных
кругов к дальнейшим — по примеру европейских держав — завоеваниям в Азии.
Япония хотела сдержать восточную экспансию России и воспользоваться слабостью и
беспомощностью Китая. Японский милитаристский истэблишмент, вдохновляемый
различными шовинистическими группами, жаждавшими сохранить в нахлынувшем на
Азию потоке европейского влияния «национальную самобытность», все более и более
тяготился сдерживавшими его политическими и конституционными ограничениями.
Особенно возмущало японских военных чиновников и офицеров постоянное
противодействие территориальным притязаниям Японии со стороны иностранных
держав.

К началу двадцатых годов в японской армии —
преимущественно среди молодых офицеров и командиров средних рангов: капитанов,
майоров и полковников — преобладало желание полностью освободиться от всякой
опеки со стороны гражданских властей и продолжить столь успешно начавшееся
наступление Японии в Азии. Старшие офицеры (некоторые из них занимали посты в
правительстве или являлись советниками кабинета) были более умеренными. В душе
они, быть может, и разделяли амбиции молодых, но не могли позволить не
учитывать внутреннюю и международную ситуацию. Чаще всего они говорили о
сдержанности, но при этом закрывали глаза на шовинистические выступления
тридцатых годов и даже порой сами участвовали в них.

К концу десятилетия медленно тлевшее нетерпение
молодых офицеров вырвалось наружу. Это нетерпение приняло форму провокаций
(«инцидентов») в Китае, за чем вскоре последовала массированная переброска
войск на континент и расширение масштаба военных действий. В самой же Японии
были совершено несколько политических убийств высших правительственных
чиновников, которые выступали против политического авантюризма в Китае и
призывали к проведению умеренной политики на международной арене. Так, в 1930
году был смертельно ранен премьер-министр Осати Ха-магути. Он пытался
противостоять агрессивному наступлению военных на гражданскую власть и
поддержал ратификацию Японией Лондонского соглашения о военно-морских силах, по
которому японский флот должен был уступать по численности флотам западных
стран. А в 1932 году от рук шовинистов-фанатиков погиб премьер-министр Инукаи
Цуёси, противившийся завоеванию Японией Маньчжурии.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №24  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:58 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
В 1936 году, перед отправкой в Маньчжурию, восстал
один из полков. Мятеж возглавляли молодые офицеры. Они убили нескольких
«слишком умеренных» чиновников, в том числе и брата премьер-министра, которого
по ошибке приняли за самого премьера. В данном случае главные зачинщики мятежа были выявлены
и казнены, но многие их сообщники избежали наказания благодаря заступничеству
«высоких покровителей», тайно поддерживавших агрессивную политику в отношении
Китая. В конце тридцатых влияние военных в высших правительственных кругах
возросло настолько, что они смогли «провести» генерала Тодзё Хидэки — главного
«ястреба» и одного из главных обвиняемых на послевоенном международном
трибунале — на пост премьер-министра. Это случилось в октябре 1941 года. Взятый
им курс привел к нападению на Пёрл-Харбор.

Еще шли последние переговоры между Японией и
Соединенными Штатами, еще искали пути избежания войны между двумя странами, но
многие представители военных кругов Японии уже с нетерпением и энтузиазмом
предвкушали начало схватки с новым противником. В дневнике одного из офицеров
Генерального Штаба под одним из дней ноября 1941 года мы читаем: «Надеемся, что
дипломатические переговоры окончатся ничем». А когда было получено послание
Государственного Секретаря Соединенных Штатов Корделла Халла с призывом к Японии
вывести из Китая войска, автор дневника записал: «Сейчас самый подходящий для
японской империи случай объявить Соединенным Штатам войну. Мы переполнены
радостью. Это поистине божественное провидение».

открыть спойлер
Мировая общественность видела лишь внешние
проявления растущей агрессивности и воинственности, изменения в самой Японии
оставались для остального мира неизвестными или непонятыми. Как уже отмечалось,
огромный, но слабый Китай, разделенный ведущими державами на сферы влияния,
стал первой мишенью военных нападок Японии. Еще в 1874 году на остров Формоза
(Тайвань) послали экспедицию с целью «наказать» тамошние власти за плохое
обращение с японскими рыбаками. В 1879 году была незаконно аннексирована цепь
островов Рюкю с Окинава, на которую претендовал Китай.

К 1894 году Японию встревожило растущее влияние
Китая в Корее. Туда были посланы войска, и между Японией и Китаем началась
война на суше и на море.

Результатом ее явились объявление «независимости»
Кореи, передача Японии Тайваня и Пескадорских островов и признание за Японией
особых торговых интересов на полуострове Ляодун. Франция, Германия и Россия
заставили Японию уйти из Ляодуна (естественно, думая в первую очередь о своих
собственных интересах), и в 1898 году контроль над полуостровом перешел в руки
России. Несмотря на вынужденное временное отступление, Япония показала всем
свою военную мощь. Престиж военных внутри страны возрос необычайно. Спустя
каких-нибудь шесть лет Япония сумела поквитаться с Россией. В ходе
Русско-Японской войны Япония разгромила пришедший с Балтийского моря флот и
захватила крепость Порт-Артур на Ляодунском полуострове. Теперь весь мир понял,
что на международную арену вышла новая и мощная военная держава. За Японией
признали «преимущественные интересы» в Корее, а кроме того, ей были переданы
все бывшие права России в Ляодуне и особые торговые привилегии в Маньчжурии.
Так Япония вступила в продолжавшийся сорок лет период военной и территориальной
экспансии.

К 1910 году «стратегические интересы» Японии в
Корее переросли в колониальное владычество. Участие Японии в первой мировой
войне было чисто символическим, что, однако, не помешало ей аннексировать
владения Германии — Марианские острова в Тихом океане, фактории на полуострове
Шаньдун в Китае — и наращивать свое военное присутствие в Маньчжурии. В
середине двадцатых годов влияние военных внутри самой Японии несколько
ослабело. К власти пришли умеренные профессиональные политики, и в
международных делах на первое место вышли деловые и торговые интересы. Но
военных явно не устраивало подобное положение вещей. Они, вместе с лидерами
экстремистов и крайне правых, по-прежнему с жадностью взирали на азиатский
материк в надежде найти подходящий предлог для расширения своих владений. В
1927 и 1928 годах Япония спровоцировала два «инцидента», которые закончились
демонстрированием (пусть и в незначительных масштабах) военной мощи, дальнейшим
пробиванием своих «коммерческих» интересов и усилением экспансии. Кроме того,
японские политики, по сути, попустительствовали провокациям в Маньчжурии и на севере
Китая.

Японская воинственность имела и иные причины.
Население Японии за период с 1868 (начало правления Мэйдзи) удвоилось, и
ресурсов небольших островов уже не хватало для того, чтобы прокормить всех. В
двадцатые годы Америка приняла несколько иммиграционных законов,
дискриминирующих «азиатов», а Австралия вообще запретила иммиграцию из Японии.
Еще более ухудшил ситуацию разразившийся в 1929 году мировой кризис, получивший
название Великой Депрессии. Выход? Экспансия в малонаселенные и плохо освоенные
земли, такие, как Маньчжурия. Удобный случай представился (или же был создан
специально), когда в 1931 году «китайские» солдаты якобы взорвали поезд в
Маньчжурии. В результате Ляодунская армия, только этого и ждавшая, двинулась на
Маньчжурию, которая была полностью завоевана. На ее территории японцы создали
марионеточное государство «Маньчжоу го», провозглашенное «независимым», но так
и не признанное ни одной страной.

Так было положено начало долгой цепи событий,
приведших к захвату Китая, Юго-Восточной Азии и войне на Тихом океане. Японцы
шли от одной «победы» к другой. В 1932 году Япония прервала бойкот японских
товаров со стороны Китая, высадив на берег десант. Затем, в 1933 году японская
армия двинулась из Маньчжурии в Северный Китай, чтобы «защитить от
посягательств» торговые права Японии. В 1937 году у моста Марко Поло японский
офицер отдал солдатам приказ стрелять в китайцев, желая, по-видимому,
уничтожить последнюю возможность как-то снять напряженность и улучшить
отношения с Китаем: попытки эти предпринимались и некоторыми японскими
деятелями, и другими государствами. Выбор был сделан, и армейские офицеры
повели кавалерию в самурайскую атаку на Китай, а затем и на Юго-Восточную Азию.
Военно-морской флот и авиация, не желая отставать от них, ринулись на острова
Тихого океана, начав с нападения на бухту Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года.

Ошеломляющие успехи следующего года, когда
японская армия вплотную подошла к Австралии, подтвердили несокрушимую мощь и
доблесть новой Японии, мировой державы самураев!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №25  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:58 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Возникает один вопрос: а какую роль во всех этих
событиях, приведших к войне, играл император? Нередко в политике человек
существует сам по себе, а его обязанности — сами по себе. Император Мэйдзи
(1868-1912) являлся заметной фигурой во многих вопросах внутренней и внешней
политики. Император Тайсё (1912-1926) из-за своего физического и духовного
состояния оказался полным политическим ничтожеством. Хирохито, император Сева
(1926-1989) взошел на престол в совсем юном возрасте. Роль его можно сравнить с
ролью британских монархов. Произносились слова типа «именем Его Величества»,
политика тоже проводилась «по воле Его Величества», но на самом деле политику
делали советники и члены кабинета. Так, например, декреты премьер-министра
Тодзё обнародовались как повеления Непогрешимого Владыки, Божественного
императора Японии, которому все, а военные особенно, поклялись беспрекословно и
неукоснительно повиноваться. Но даже голоса императора — «главы государства» —
до 15 августа 1945 года за пределами кабинета так никто и не слышал.

открыть спойлер
Мы почти не располагаем и чьими-то ни было личными
наблюдениями, которые позволили бы прояснить, как же сам Хирохито относился к
активной экспансионистской политике Японии, и как он способствовал или
противодействовал захвату Японией все новых и новых территорий в конце
тридцатых годов. Определенно известно только одно — что в августе 1945 года он
согласился на капитуляцию Японии и призвал нацию набраться сил и принять
невыносимое — полностью подчиниться врагам Японии.

Но при всем при этом символическая роль императора
была огромной. Японское государственное устройство — то есть императорская
система — ко второму-третьему десятилетию двадцатого века стали считать основой
существования страны. Еще в конце эпохи Токугава идею эту разделяли лишь
некоторые фанатики. Но реставрация Мэйдзи (то есть реставрация императорской власти) была
построена вокруг древнего мифа о божественном происхождении императора и
вдохновлялась им. А теперь, в бурлящем потоке новых идей и течений, с
возрастанием японской военной мощи, какой можно было придумать более подходящий
лозунг, чем объединиться всем вокруг императорского трона и верховного
повелителя и явить тем самым уникальное воплощение японских ценностей, жизни и
великой судьбы!

Таким образом, военное призвание признавалось
призванием и нации, и божественного императора, высшей из всех возможных
привилегий любого японца. Война воспринималась не как национально-политическая
авантюра, но как святое и правое дело. И военная служба прекрасно вписывалась в
древнюю самурайскую модель абсолютной верности клану и господину. Теперь был
только один клан — Япония, и только один господин — император. Портрет
императора висел в кабинетах высших офицеров армии; адмирал Арига Косако,
командовавший огромным линкором «Ямато», во время сражения у побережья Филиппин
в 1944 году попросил спасти хранившийся у него портрет государя, а сам
предпочел погибнуть вместе с кораблем.

На многих кораблях японского флота были
синтоистские кумирни, что также вполне соответствовало идеалу беспрекословной
преданности высшему жрецу — императору. А какую же роль в жизни самураев
двадцатого века играл буддизм и, в частности, дзэн? Многие представители
дзэнских кругов благословили японский милитаризм. «Сяку Соэн (дзэнский
наставник Судзуки) отказался работать с Львом Толстым над призывом к миру в
время Русско-Японской войны» (Ивес). Что же касается традиционной роли, которую
дзэн играл в подготовке воина к поединку, то: «Некоторые дзэнские наставники поддержали в
20-30-х годах японский милитаризм. В Токио построили большой зал для медитации,
чтобы "настраивать" души воинов на битву. Ямадзаки Экисю провозгласил
"Дзэн Пути императора" (кодо-дзэн), то есть единство с императором и
необходимость исполнения священного долга. А Харада Согаку говорил так: "Если
забудешь о различии между собой и другими, то в любой ситуации будешь един со
своим призванием. Приказывают маршировать — маршируй, приказывают стрелять —
стреляй. В этом есть выражение высшей буддийской мудрости, в этом единство дзэн
и войны"».

В охватившей нацию истерии представители всех
учений — конфуцианства, синтоизма, буддизма и даже христианства — смешались в
едином порыве самурайской верности Верховному господину, Священному императору
священной нации.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №26  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 20:59 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВОИНЫ-САМУРАИ
«НОВОГО ТИПА»


Когда час битвы пробил, всем тем, кто подталкивал
Японию к завоеванию всей Азии и национальной славе, пришло время платить за это
необходимую цену, были ли это те, кто упивался собственным величием (высшие
офицеры), или те, кто был обязан идти на поле боя вне зависимости от своего
желания (призывники). Вот как выглядела японская армия в то время:

«Новая армия появилась в ходе
направляемых сверху изменений и являлась неотъемлемой частью всей структуры
авторитаризма. В армии было два слоя:

офицеры — чиновники на службе
нового государства, и простые солдаты — эксплуатируемая рабочая сила, набранная
из беднейших слоев сельского населения. Бюрократы, интеллектуалы, состоятельные
люди и многие другие получали отсрочку от призыва. Призыв был уделом деревень;
чаще всего на военную службу забирали вторых и третьих сыновей.

В армии периода Мэйдзи
господствовал дух суровой дисциплины и беспрекословного подчинения. Наверху
стояли офицеры, занимавшие привилегированное положение, внизу — масса простых
солдат, жестоким образом принуждавшаяся к выполнению тяжелого, унизительного
труда. Каждая войсковая структура подразделялась, в свою очередь, на
собственные подуровни и ранги. И функционировать она могла толькопри
беспрекословном подчинении нижестоящих» (Иэнага).

открыть спойлер
Рядовых солдат называли «иссэн горин» (один сэн
пять рин) — именно столько стоила почтовая открытка с уведомлением о призыве на
воинскую службу. Военная машина с жестокостью и беспощадностью перемалывала
попавшего в нее человека, который становился ничтожным винтиком в ее механизме.
Этот процесс «обработки» не имел аналогов ни в какой другой армии:

«Любому солдату японская
дисциплина показалась бы просто жуткой и невероятной; те, кто имел несчастье
оказаться в плену, убеждались в этом на собственном опыте. Самой "невинной"
из ее проявлений была повсеместно практиковавшаяся практика ударов по лицу...
особенно распространенная среди низших рангов. Если солдат второго года службы,
проходя мимо первогодков, вдруг решал, что они недостаточно четко отдали ему
честь, он имел право построить их всех в шеренгу в по стойке
"смирно", после чего дать каждому пощечину. Молодые солдаты не имели
права даже шевельнуться. Это могло повторяться несколько раз. Если солдат падал
от удара, он обязан был немедленно встать и вновь вытянуться» (Уорнер).

Порой дело этим не ограничивалось. Солдата могли
избить, и не только «голыми руками», но и, за более серьезные проступки,
палками или прикладами винтовок. Нередко, по приказанию офицера, ответственного
за дисциплину, новичков избивали до бессознательного состояния, а когда они
приходили в себя, били снова, причем часто солдат просто не знал, за что его
«наказывают».

Система создавала поистине развращающую атмосферу:
с одной стороны — горделивое высокомерие и надменность, с другой — рабское
заискивание ради «милостей». «Инструктор по строевой подготовке был для солдат
поистине полубогом. Когда ежедневные занятия заканчивались, солдаты соперничали
за право развязать обмотки на ногах командира. В бане они почитали за честь
подержать для него мыло или потереть ему спину» (Иэнага).

Когда армия находилась на учениях, в ней царили те
же жестокость и унижения. Они стали просто неотъемлемой частью японской
дисциплины. Как бы ни был рядовой слаб, болен или истощен, он обязан
выдерживать изнурительный ритм маршей, по девятнадцать миль в день. Если ему
необходимо было справить нужду, он покидал строй, а потом догонял его. Отдыхов
на марше почти не случалось. Во время войны на Тихом океане простых солдат
считали пушечным мясом и часто посылали их на смерть, не считаясь с потерями. А
на ком мог рядовой, униженный всеми, от императора до непосредственного
командира, выместить накопившееся негодование и гнев? Только на враге и
пленных. И действительно, многие командиры исповедовали именно такую философию:
чем более жестокими будут офицеры по отношению к рядовым, тем лучше те будут
сражаться в бою. Впрочем, подобная философия отличала не только японских
военных.

Кроме того, нельзя не учитывать, что большинство
японских мальчиков уже в школе воспитывались в духе беззаветной преданности
императору и гордости за право служить в императорской армии, пусть даже в
качестве простого солдата. Вот что во время Русско-Японской войны написал в
своем сочинении один старший школьник: «Я стану солдатом, чтобы убивать русских
и брать их в плен. Я убью как можно больше русских, отрублю им головы и
преподнесу их императору. А потом снова брошусь в битву, я добуду еще больше
русских голов, убью их всех. Я стану великим воином» (Иэнага). Поистине, вот
настоящий «сверхсамурай» в процессе становления!

Подобными чувствами были переполнены сердца не
только не оперившихся мальчишек; воинственный дух неустанно культивировался во
время всех войн, которые только вела Япония. Иэнага говорит: «Все это можно
было бы списать на "условия военного времени", если бы не тот факт,
что война случалась каждые десять лет, и всякий раз в армию призывались
вчерашние школьники». Рассказы об отваге, доблести и презрении к смерти уже в
1903 году включались в учебники для школьников второй ступени. Император изображался в них сияющим божеством,
наблюдающим свыше за идущими в бой солдатами и матросами. Вот какой текст был
помещен в школьный учебник, изданный в 1904 году. Он назывался «Такэо поступает
на военную службу»:

«Такэо: Отец, мысль о службе
моей стране переполняет меня гордостью и счастьем. Я овладею военным
искусством, и когда начнется война, я без сожалений отдам свою жизнь. Я отдам
всего себя без остатка только для того, чтобы показать всем, каков на самом
деле настоящий японский воин.

Отец: Таким ты, и должен быть,
воинственным и отважным. Не страшись смерти. Не беспокойся о нас, остающихся
здесь. Ты должен всегда быть верен "Императорскому уставу солдат и
матросов"».

В военных учебниках времен второй мировой войны
классические идеалы самурайской доблести в бою выражались в трех главных
принципах, которые созданы не столько логическим размышлением, сколько
импульсивным чувством. Они явились выражением столетиями выпестованных
внутренних качеств японского воина, обработанных, к тому же, беспощадной военной
машиной.

Первый из них — предпочтение наступления
отступлению в любой ситуации. Ведь именно так поступали сотни лет назад славные
воины Гэндзи и Хэйкэ. Второй принцип — настоящий самурай всегда должен выбирать
почетную смерть в битве, которая несомненно более славна и даже красива, чем
смерть на циновке в собственном доме от старости или от болезни. Идея эта
настолько глубоко вошла в японскую военную традицию, что ощущалась практически
инстинктивно. С начала же эпохи Мэйдзи она была усилена и «облагорожена»
идеалом самопожертвования во имя императора и нации.

Третий принцип должного поведения солдата во время
войны выражался в «Армейском учебнике» в одном предложении: «Никогда не
сдавайся в плен, ибо тем самым опозоришь себя!» И то, как поступали не только
солдаты, матросы и летчики, но и гражданские лица, жившие на занятых Японией
островах Тихого океана, ясно показывает, насколько близко к сердцу практически
каждый принимал этот
призыв. Несомненно, что второй и третий принцип укрепляли и усиливали друг друга:
желание умереть ради победы или даже тогда, когда победа невозможна!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №27  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:00 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
ВСЕГДА
АТАКУЙ!

НИКОГДА
НЕ ОБОРОНЯЙСЯ И НЕ ОТСТУПАЙ!


Тактику действий японских вооруженных сил, как
морских, так и сухопутных, всецело определял наступательный дух. Так, во время
Русско-Японской войны, генерал Ноги (в 1912 году после смерти императора Мэйдзи
совершивший вместе с женой сэппуку) после двух неудачных попыток взять крепость
Порт-Артур наступлением в лоб, планировал третью, «решающую» и самоубийственную
атаку. Однако он был смещен с поста командующего, и после успешного флангового
наступления крепость пала.

Многие японские офицеры, участвовавшие в военных
действиях на Тихом океане, считали саму мысль об обороне настолько
отвратительной, что никогда не планировали никаких оборонительных действий.
Военные учебники были пропитаны агрессией и наполнены призывами типа «дух
атаки», «непоколебимая уверенность в победе», «преданность императору»,
«самопожертвование во имя родины» и прочее. В течение большей части войны
«атаковавшие американские части строили укрепления, а "державшие
оборону" японцы бездумно бросались на врага, тем самым лишь приближая свое
поражение. Японские солдаты шли вперед при любой возможности, потому что их
учили, что лучшая тактика — это наступление, и они верили, что наступление —
это акт отваги и мужества. Японские солдаты негодовали, если им приходилось
защищать какие-нибудь позиции долгое время» (Исикава).

открыть спойлер
Отвращение к оборонительным действиям было
характерно отнюдь не только для высших командиров и офицеров:

«Японцы, всегда предпочитали
ближний бой, и при первой же возможности пускали в дело штык. Упражнениям со штыком
уделялось особое внимание и в ходе военной подготовки. Несомненно, что
упражнения в строю, нанесение ударов воображаемому противнику, сопровождавшееся
страшными гортанными криками, прекрасно вписывались в "концепцию"
воинственного и неустрашимого духа» (Уорнер).

Что же касается реального боя, то «оборона была
столь непопулярна, что солдаты предпочитали покидать свои позиции и встречать наступавшего
противника со штыками». И это неудивительно, ведь сражение врукопашную из всех
способов ведения современных боевых действий являлось максимально приближенным
по своему характеру к традиционному поединку на мечах. И кроме того, именно
схватка лицом к лицу позволяла задавленному муштрой и жестокой дисциплиной
простому воину выместить на противнике всю накопившуюся ненависть и гнев.

Еще на первом этапе войны на Тихом океане
американские солдаты узнали, что такое атака в стиле бандзай, когда неистовая
стрельба из пушек и пистолетов, бросание гранат и размахивание мечами
сопровождается истошным криком «бандзай». (Бандзай
— сокращенное от Тэнно Хэйка
Бандзай — Десять тысяч лет императору! И поныне эти слова можно
услышать из уст какого-нибудь экзальтированного политика, переизбранного на
второй срок, или на корпоративных церемониях.) Пехотинец превращается во время
такой атаки в никудан,
«человека-пулю». Но чаще всего «бандзай» кричали не ради какой-то конкретно
заданной цели, а просто в надежде обескуражить и запугать врага, хотя бы
психологически обезоружить его и умереть достойной имени воина смертью. И это
опять напоминает нам о сражениях всадников времен Гэндзи и Хэйкэ, когда
небольшие, явно уступавшие противнику в численности отряды конницы вновь и
вновь отчаянно бросались на врага, пока последний из атаковавших не погибал
славной, вызывавшей восхищение даже у врагов смертью.

Однако порой командир принимал решение начать
подобную атаку не просто ради того, чтобы запугать врага или погибнуть достойно,
но для осуществления четко поставленной
цели — пользуясь внезапностью, занять позиции врага. В 1943 году на Атту, одном
из Алеутских островов, занятом японцами, полковник Ямасаки Ясуё отдал приказ о
ночном нападении на самый уязвимый участок оборонительной линии американцев,
преследуя цель захватить артиллерию противника. (Он послал радиограмму в Токио:
«Я намереваюсь уничтожить врага».)

«Солдаты Ямасаки, оставив
каждому из четырех раненых по гранате, 29 мая, в предрассветном тумане, начали
тихо пробираться по долине Чикаго. Некоторые из них были вооружены лишь
привязанными к палкам штыками. План Ямасаки почти удался. Американская пехота,
столкнувшись с истошно кричащей, стреляющей, рубящей и сметающей все на своем
пути человеческой волной, дрогнула и бежала... Японцы, достигли холма, на
котором находились столь необходимые им пушки, и начали взбираться на него.
Однако спешно созданная линия обороны смогла выстоять. Все нападавшие были
перебиты» (Нейл).

Большинство атак в стиле «бандзай» приводили лишь
к напрасным и бессмысленным жертвам, что со временем стало понятно и высшим
военным чинам. Потери росли, все новые и новые территории переходили в руки
противника. Были отданы указания воздерживаться от таких атак и уделять большее
внимание созданию оборонительных укреплений. И японские солдаты доказали, что
они могут быть упорными до фанатизма защитниками рубежей. Так, например, на
островах южной части Тихого океана они укрывались на деревьях, бросали гранаты
и стреляли до последнего. И даже после того, как их позиции подвергались
усиленной бомбардировке и надежды на спасение уже не было, любой плацдарм
приходилось отвоевывать буквально пядь за пядью, ибо защитники его продолжали
драться с отчаянным мужеством, невзирая ни на что.

И тем не менее, как показали сражения за Сайпан и
Иводзима, атаки «бандзай» не утратили окончательно ни своей привлекательности,
ни своего высшего героического пафоса, устоять против которого было практически
невозможно. В последние дни битвы на Сайпане японцы предприняли две такие
атаки. Во время одной из них от двух до трех тысяч японских солдат бросились на
позиции американской морской пехоты. Они шли и шли вперед, карабкаясь через
трупы своих товарищей. Но в конце концов атаку отбили, и оба командира
совершили сэппуку. Перед этим один из них повернулся лицом по направлению к
дворцу императора и произнес: «Остается только смерть, но в смерти заключена
жизнь. Воспользуемся же этой возможностью, чтобы показать всем, что значит
мужество японца». Другая атака представляла собой просто душераздирающую
картину. «Вперед шли раненые, потерявшие конечности тащили за собой ослепших,
которые держали в руках палки, камни и разбитые бутылки. Практически все они
были уничтожены пулеметным огнем. Около сотни оставшихся в живых бросились в
море и утонули» (Нейл).

Пожалуй, что битва за Иводзима явилась вершиной
японской оборонительной тактики за всю вторую мировую войну. У японцев было
достаточно времени, чтобы подготовиться. Когда инициатива перешла в руки
американцев, стало понятно, что Иводзима с военным аэродромом, с которого легко
можно долететь до Токио (расстояние составляло 744 мили), будет главной
целью их наступления. 23-тысячный японский гарнизон под командованием генерала
Курибаяси Тадамити создал на вулканическом острове систему подземных бункеров.
Запасов провианта и оружия у японцев было в изобилии. Защитники острова
получили приказ воздерживаться от атак «бандзай», но постараться продать каждое
оборонительное укрепление «как можно дороже»: «Ни один японский солдат не
должен умереть, пока он не убьет десять врагов... Пусть каждый считает
вверенную ему позицию своей могилой».

Неудивительно, что сражение за Иводзима стало
одним из самых ожесточенных за всю войну. Японцы сопротивлялись гораздо дольше,
чем полагали возможным американцы. Некоторые офицеры Курибаяси просили
разрешение пойти в атаку, но получили отказ. Американцы несли огромные потери,
что вынудило их принять решение пустить в бункеры отравляющий газ и завалить
их.

Предостережение японского командования сбылось —
бункеры стали могилами защитников. Генерал Сэнда Са-дасуэ, находившийся в
другой части острова, отказался придерживаться сугубо оборонительной тактики.
Последними словами, сказанными им Курибаяси, были: «Увидимся в святилище
Ясукуни»(военное кладбище в Токио). Он пошел со своими солдатами в атаку и
погиб.

Тело самого Курибаяси так и не нашли, поэтому ни
точное место, ни обстоятельства его смерти не известны. Однако в его штабе
обнаружили следующее прощальное послание:

«Я обращаюсь к всем еще живым
офицерам и солдатам. Настал решающий час битвы. Я приказываю всем уцелевшим
офицерам и солдатам сегодня ночью пойти в последнюю атаку на врага. Всем до
единого! В полночь выступайте одновременно, и сражайтесь с врагом до конца.
Ваши жизни отданы императору. Не думайте о себе. Я буду впереди вас».

Даже самый лучший японский стратег обороны в конце
концов предпочел сдаче атаку «бандзай»!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №28  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:03 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
СМЕРТЬ
ВО ИМЯ ИМПЕРАТОРА И СТРАНЫ ВЕЛИЧЕСТВЕННА!


Один из ярчайших примеров «самурайского духа» явил
в двадцатом столетии вице-адмирал Ито Сэиити, командовавший линкором «Ямато»,
самым мощным боевым кораблем японского флота, представлявшим собой настоящую
морскую крепость. В ходе сражения у побережья Филиппин в апреле 1945 года
линкор получил боевое задание, обрекавшее весь экипаж на гибель. Все офицеры
протестовали, ибо считали, что жертвы будут напрасными. Но адмирал Ито произнес
слова, возразить на которые было нечего: «Я полагаю, — сказал он, прервав
затянувшееся молчание, — что нам предоставлена подходящая возможность умереть».
И добавил: «Самурай живет, ни на мгновение не забывая о смерти». Так звучала
древняя пословица, выражавшая суть бусидо. Обреченные на смерть офицеры в
последнюю ночь перед началом похода пили сакэ и пели патриотические песни, прославляющие славную
гибель во имя родины.

Все атаки «бандзай», идет ли речь об огромных
боевых кораблях типа «Ямато» или о нескольких оставшихся в живых защитниках
последнего укрепления, которое вот-вот будет взято врагом, воплощали именно эту
последнюю мысль: нам предоставлена возможность достойно погибнуть. Шедший в
атаку солдат думал о том же самом, что и самурай, за много столетий до него
мчавшийся в самую гущу врагов — успеть перед смертью уничтожить их как можно
больше. Порой в нем могла теплиться последняя слабая надежда на то, что испуганный
и устрашенный враг не выдержит и упустит победу, которая, казалось бы, уже у
него в руках. Впрочем, подобные примеры мы встречаем не только в Японии.
Записываться в ряды нацистских «камикадзэ», как минимум 90% которых были
обречены, призывал Геббельс. Такие призывы звучали в истории не раз, о чем
свидетельствуют военные анналы разных народов. И что удивительно — они
практически всегда находили отклик.

открыть спойлер
Самоубийственные атаки считаются исключительно
японским феноменом. Но скорее, у японцев они просто отличались особой
отчаянностью и фанатизмом. Воля к смерти, желание смерти во имя идеи или
спасения чести подавляли собой все остальное. Кроме того, в Японии
идеологическая и эмоциональная «обработка» армии в целом и каждого солдата в
частности была как ни в какой другой стране интенсивной и тщательной.

Пожалуй, наиболее впечатляющими из всех
самоубийственных атак были атаки летчиков-камикадзэ («божественный ветер»). Так
прозвали ураган, разметавший в 1274 и 1281 годах монгольский флот и тем самым
спасший Японию от чужеземного порабощения. Инициатива во второй мировой войне
перешла к американцам, которые постепенно приближались к японским островам.
Быть может, божественный ветер летчиков-камикадзэ вновь защитит священную землю
от надвигающихся варваров! В двадцатом столетии ками нуждаются в поддержке
человека!

Как правило, объектами атак летчиков-камикадзэ
становились военные корабли американцев, в первую очередь авианосцы и
транспорты. Летчик должен был набрать высоту, а затем, подобно молнии, поразить
выбранную цель. Обычно самолет нес 550-фунтовую бомбу, взрывавшуюся при ударе —
смерть пилота была его «подарком» императору и стране. Любой военный корабль,
будучи пораженным летчиком-камикадзэ, как минимум на время выходил из строя, а
мог и затонуть. Летали камикадзэ на особых самолетах — маленьких (такие было
труднее обнаружить), с незначительным вооружением, которые могли набирать
большую высоту. Позднее получили распространение и атаки с малой высоты, ибо
тогда радары не успевали заблаговременно засечь самолет.

Наступление американцев ширилось, японцы теряли
авианесущие корабли, самолеты и экипажи. Японское командование сочло, что
настало время предпринять последние героические усилия для борьбы с врагом.
Один видный военачальник призывал «ускорить создание специальных отрядов для
«сокрушающих атак»» и летом 1944 года предложил лично возглавить один из них.
Тогда же, 4 июля 1944 года капитан Миура Кандзо «приказал 17 летчикам совершить
самоубийственную атаку». Она оказалась неудачной — ей воспрепятствовали
американские самолеты, но идею подхватили, и уже в октябре того же года, когда
шла битва за Филиппины, адмирал Ониси Такидзиро одобрил план «камикадзэ», в
надежде, что он поможет успешно осуществить операцию «Сё-ити-го».

Летчиков-камикадзэ, «несущих гибель врагу»,
использовали в ходе боев на Тихом океане наиболее широко, но жаждавший смерти
самурай мог выбрать и иную погибель. Немного позднее появились ока (цветок
вишни) — управляемые бомбы, которые сбрасывали с самолета на незначительном
расстоянии от корабля. Они предназначались для поражения цели ниже ватерлинии.
Их использовали в ходе боев на Филиппинах и островах Окинава. Иногда
применялись и кайтэны — подводные
управляемые торпеды, выпускавшиеся с корабля. «Экипаж» из двух человек должен
был довести торпеду до цели. Теоретически они могли спастись, покинув аппарат
через специальный люк, когда до цели оставалось метров пятьдесят — но,
естественно, этого от них никто не ждал, да и сами они не имели ни малейшего
желания спасаться! Подобные воздушные и подводные нападения камикадзэ имели
весьма значительный эффект — немало кораблей было повреждено и потоплено.
Американцы очень боялись их. И все-таки, эти, пусть героические, атаки, были
слишком запоздалыми и немногочисленными, чтобы оказать сколько-нибудь серьезное
влияние на течение войны в целом.

Чего же ожидали от них сами японцы? Что они
приведут к победе? Разве что некоторые самые отчаянные фанатики. Позиция
Ричарда Нейла представляется нам наиболее взвешенной и правомерной: «Высшее
командование рассматривало стратегию самоубийства не как средство
"выиграть" войну, но как один из способов закончить ее "достойно".
У этой стратегии было три главных цели. Вот они, в порядке приоритета: показать
противнику неустрашимый характер японских солдат и их готовность сражаться до
последнего человека, что, возможно, заставит его сесть за стол переговоров, а
не требовать безоговорочной капитуляции; любыми способами задержать захват
противником островов Тихого океана, которые являлись форпостами на пути
продвижения к Японским островам, что позволило бы лучше подготовиться к их
обороне; побудить все население страны принять участие в последней решающей
битве, в духе лозунга: "Сто миллионов умрут за императора и нацию!"»

Генерал Сёдзо Кавабэ писал уже после войны:

«Мы верили, что наши убеждения и
нравственная сила уравновесят ваше материальное и научное превосходство. Мы не
считали наши атаки "самоубийством". Пилот вылетал на задание отнюдь
не с намерением покончить с собой (то есть от отчаяния и безнадежности принести
себя в жертву). Он воспринимал самого себя как человека-бомбу, которая
уничтожит вражеский корабль и умирал счастливым, будучи уверенным, что своей
смертью хотя бы на один шаг приближает окончательную победу».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №29  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:04 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
НИКОГДА
НЕ СДАВАТЬСЯ В ПЛЕН!


Когда, в самом начале войны, положение американцев
на Филиппинах стало безнадежным, и дальнейшее сопротивление было бесполезно,
генерал Джонатан Уэйнрайт решил пожертвовать одним днем свободы во имя
нескольких тысяч жизней и послал генералу Дугласу Мак-Артуру следующую
радиограмму:

«С камнем на сердце и склоненной
от горечи, но не от стыда, головой, докладываю... что сегодня я должен согласовать
условия сдачи укрепленных островов залива Манила... Мы не опозорили славных
традиций армии Соединенных Штатов... С глубоким сожалением и незыблемой
гордостью за вверенные мне войска я отправляюсь на встречу с японским
командующим».

Японский командир не мог бы позволить себе ничего
подобного. Еще в 1908 году был издан указ, согласно которому «любой офицер,
позволивший своему соединению не сражаться до последнего человека, а сдаться в
плен, или допустивший захват противником стратегической территории, должен быть
приговорен к смерти» (Иэ-нага). Цель указа ясна — право на жизнь имеет только
тот японский воин, который победил. Сдача в плен считалась немыслимой, о чем
однозначно свидетельствуют слова из военного руководства начала второй мировой
войны: «Никогда не выбирай позорную жизнь пленника!»

открыть спойлер
Когда, еще в самом начале японской экспансии в
Азии, один офицер, будучи без сознания, попал в плен к китайцам, и они
отпустили его, он со стыда совершил сэппуку. Эта идея столь усердно внушалась
не только офицерам и солдатам, но и гражданскому населению, что приобрела
характер нерушимого правила. Когда японцы начали терпеть поражения,
замалчивавшиеся или неправильно истолковывавшиеся, немногие вернувшиеся домой в
отчаянии спрашивали друг друга: как мы могли возвратиться, если мы обещали
императору прийти назад только победителями? А когда инициативу в войне на
Тихом океане перехватили американцы, идея «никогда не сдаваться в плен»
трансформировалась в желание умереть, в отказ от любых предложений врага
сдаться даже тогда, когда положение становилось безнадежным.

И действительно, начиная с конца 1942 года, а
особенно в последних решающих сражениях перед окончательной капитуляцией в
августе 1945, японцы бились буквально до последнего человека практически
всегда. Нейл приводит следующие данные. На Тарава, острова Гилберта, из 4500
человек попали в плен лишь семнадцать японцев и 129 корейцев из вспомогательных
частей; при Кваджа-лейне из 8700 человек в плен было взято 265 человек;

при Эниуэтоке из 3400 солдат генерала Нисида лишь
64 предпочли плен смерти в бою; на Сайпане (Марианские острова) из 30000
человек в живых осталось только 921 (из них 838 — корейцы); на острове Иисима
(около Окинава) из 5000 человек уцелело лишь 300. Только на самой Окинава в
плен впервые сдалось достаточно много солдат, но и там убито было 107 500, а в
живых осталось 10 750, большинство которых составляли местные призывники.

Мы уже упоминали последнюю атаку японцев при Атту,
когда вперед шли даже тяжелораненые. Они перевязывали тряпками, заменявшими
жгуты, раны, только для того, чтобы сделать еще несколько шагов. Нередко
раненый солдат, затаившись в укрытии и привязав к телу взрывчатку, ждал, когда
вражеский танк подойдет поближе, а потом бросался под гусеницы.

Но, пожалуй, наивысшим воплощением этой «воли к
смерти» можно считать отказ от предлагавшейся противником помощи. В одном
случае, с корабля «Бэлкнап» спустили шлюпку, чтобы подобрать двух японцев,
цеплявшихся за обломки потонувшего судна, но «были вынуждены расстрелять их,
ибо японцы попытались бросить гранату в своих спасителей». Когда около
архипелага Бисмарка затонул японский корабль, только некоторые позволили
американцам взять себя на борт, остальные ясе «либо перерезали себе горло,
либо, если у них не оказывалось оружия, топили себя, причем некоторые ныряли
помногу раз, пока, наконец, желание умереть не брало верх над инстинктом
самосохранения» (Нейл).

Если принять во внимание отвращение японцев к
самой мысли о сдаче в плен врагу, то можно понять и их отношение к
военнопленным. Впрочем, иногда предлагались обычные условия «почетной»
капитуляции. Например, в марте 1942 года, когда японцы осадили Коррегидор в
заливе Манила, японский командующий отправил генералу Уэйнрайту, заменившему
отправившегося в Австралию Мак-Артура, следующее послание:

«Имею честь обратиться к вам в
соответствии с теми принципами гуманности, кои воплощены в бусидо, кодексе
японского воина. Осмелюсь напомнить, что некоторое время назад командующему
вашими войсками была послана нота с предложением о почетной капитуляции. Но
ответа на нее до сего дня так и не поступило... Жертвовать драгоценными жизнями
ваших людей в абсолютно бессмысленной и безнадежной схватке было бы вопиющим
преступлением против гуманности, продолжение борьбы лишь запятнало бы честь
воина. Ваше превосходительство, вы сражались до конца и проявили чудеса
храбрости. Разве прекращение ненужного кровопролития явилось бы бесчестьем?»

Обнародованный от имени императора Мэйдзи еще в
1882 году Устав, который и во время второй мировой войны читали в армии как
Священное Писание, призывал не только к преданности императору и нации, но и
милосердию к поверженному врагу: «Никогда не относитесь с презрением к слабому
(потерпевшему поражение?) врагу и не страшитесь сильного, исполняйте свой долг воина, ибо в этом и
состоит подлинная доблесть... Если вы будете жестоки, мир возненавидит вас и
будет смотреть на вас как на диких зверей». Однако несмотря на это, отношение
японских солдат к сдавшимся в плен было весьма далеко от того, которое
оказывается «проявившим чудеса храбрости». Как раз наоборот. Многочисленные
свидетельства очевидцев рисуют ужасающе красноречивую картину.

Конечно, бывали и исключения, когда отдельные
офицеры проявляли дружеское расположение и заботу по отношению к пленным и
раненым. Но в абсолютном большинстве случаев мы являемся свидетелями поистине
невообразимой жестокости. Вполне достоверные воспоминания и описания сотен
людей, прошедших через ужас плена, рассказывают об избиениях и расстрелах
пленных за малейший проступок или «недостаточно почтительное» отношение к
офицерам; о «маршах смерти», таких, как из Батаана на Филиппинах, когда больных
и раненых заключенных заставляли идти по многу миль в день — они падали по
дороге словно мухи, и тех, кто не мог подняться, закалывали штыками; о том, как
пленных заставляли рыть себе могилы, а потом протыкали штыками и закапывали еще
живых; о тяжелом и изнурительном труде; о недостатке еды и отсутствии какой бы
то ни было медицинской помощи — этот ужасный список можно продолжать до
бесконечности. Во время только одного перехода из Батаана (всего около 90 миль) погибло тридцать
тысяч человек!

Но японцы не особенно церемонились и со своими
собственными солдатами, о чем свидетельствует следующий эпизод, произошедший на
Филиппинах. Японцы захватили два госпиталя:

«Когда танковая колонна
остановилась около госпиталя № 1, Пол Эштон вышел навстречу японцам. Из первого
танка выбрался японский полковник и отдал Эштону честь. Он был щепетилен и
вежлив, и на ломаном английском языке попросил провести его по госпиталю. Пока
они шли, Эштон сообщил, что в госпитале находятся 46 раненых японских
военнопленных. У многих из них были загипсованы иподвешены
на вытяжку конечности... Офицер достал из ножен меч и перерубил веревки...
Эштон хотел протестовать, но офицер держал его за руку. Мучения солдат были
страшными, но ни у одного не появилось гримасы страдания и боли. Вскоре во двор
въехало два захваченных у американцев грузовика. Японских раненых бесцеремонно
побросали в кузова и увезли» (Моррис).

По-видимому, отношение к пленным до определенной
степени зависело от конкретного командира. В том же самом госпитале
американские раненые получили помощь, а японцы проявили уважение к военной
конвенции. Всех раненых маленькими группами эвакуировали в тюрьму Билабид в
Маниле. Но в госпитале № 2, который находился всего в девятистах метрах от
первого, шесть тысяч больных, в основном филиппинцев, просто выкинули из коек,
невзирая на их состояние, чтобы освободить место для размещения на территории
госпиталя артиллерии. Некоторые из них умирали прямо перед воротами (Моррис).

Несмотря на отдельные случаи «милосердия» по
отношению к пленным, чаще всего японцы обращались с ними с невероятной
жестокостью, причем практически на всех театрах военных действий. «Везло» лишь
тем, кто оказывался в самой Японии. Подобное обращение, которое было сродни
отношению к собственным рядовым и попавшим в плен, вполне объясняется уже
упоминавшейся, вбитой в голову практически каждого японца идеей «не сдаваться в
плен ни при каких обстоятельствах».

Для японского воина, от командующего и адмирала до
рядового пехотинца и матроса, сдавшийся в плен солдат был только трусом,
обесчестившим себя, свою семью, своих предков и всю нацию. (Увезенных на
грузовиках из американского госпиталя японских солдат презирали, даже если они
оказались в плену, будучи тяжелоранеными или находясь без сознания.) Послание,
призывавшее генерала Уэйнрайта сложить оружие, было выдержано в американском
духе, ибо ставило целью побудить американцев сдаться. В худшем варианте оно
могло бы оказаться обманом.

В любом случае, оно никоим образом не выражало японского отношения к сдаче в плен. Трусы,
бесславно отдавшие себя в руки врага, пока в их телах еще теплилась жизнь,
тешили себя только одной мыслью о собственном спасении, а потому их можно и
должно презирать, к какой бы армии они ни принадлежали. Если они умрут на марше
(как при переходе из Батаана), или от изнурительного и непосильного труда, или
будут убиты за неповиновение приказам своих пленителей или попытку к бегству,
какое они имеют моральное право жаловаться? Именно презрение и отвращение ко
всякому солдату, сдавшемуся в плен, явилось главной причиной бесчеловечного
обращения с тысячами и тысячами пленных союзных армий.

Все это удивительным образом контрастирует с
принятыми среди самураев феодальной эпохи правилами. Ведь тогда сдача в плен не
считалась трусостью. В жестоких битвах воины сражались не на жизнь, а на
смерть, и многие, особенно воины низкого ранга, предпочитали, когда положение
становилось безнадежным или когда они получали тяжелые ранения, убить себя
сами, лишь бы не погибнуть от рук врага. Но после сражения потерпевшие
поражение нередко становились вассалами или союзниками победителей. Известно,
как однажды, после гибели господина осажденного замка, нападавшие сами попросили,
чтобы все оставшиеся в живых воины сложили оружие и поступили на службу к
новому господину!

В чем же различие между кодексом поведения по
отношению к врагу самураев феодальной эпохи и самураев двадцатого столетия? С
известной долей вероятности можно утверждать, что «самурайский дух» времен
второй мировой войны был лишь искаженной формой духа классического,
традиционного. Впрочем, в равной степени справедливо и то, что в феодальную
эпоху японские самураи сражались против таких же воинов, как и они сами,
которые назавтра могли из врагов превратиться в союзников. Все они, друзья или
враги, являлись по крайней мере «подданными» божественного императора,
восседавшего на троне в Киото. Все это, несомненно, до некоторой степени
смягчало ожесточенные сердца воинов.

Во время же второй мировой войны японские солдаты
сражались против «иноземных полчищ», которые, как их убеждала пропаганда,
хотели задушить Японию экономически и отрицали за японцами их «законное» право
на доминирование в Азии. Ведь разве Соединенные Штаты не препятствовали в
течение многих лет иммиграции в страну «азиатов» и не относились к ним как к
людям «второго сорта»?

Так разве не является поистине божественным
провидением то, что эти высокомерные, гордившиеся своим превосходством иностранцы
попадают теперь к японцам в плен? Они — беспомощные узники, так почему бы не
показать несостоявшимся властителям, кто на самом деле хозяин, и не унижать их
всеми возможными способами? (Что же касается простых японских солдат, то они
обращались с военнопленными точно так же, как с ними самими обращались
офицеры.) Возможно, играло определенную роль и ощущение «неполноценности» со
стороны японцев, ведь рост многих из них не превышал полутора метров. И теперь
презиравшиеся «карлики» стали повелителями «великанов», трусливо сдавшихся в
плен, которые предпочли не умереть в бою, как подобает настоящему воину, а
отдать себя на милость победителя!

Кроме того, и это, быть может, есть самая глубокая
причина, в японской культуре не существовало сколько-нибудь ясно выраженного
представления о неотчуждаемых правах человека. Конечно, признавалось множество
«сдерживающих» правил и взаимных обязательств. Но права «низших» по отношению к
«высшим» — женщин по отношению к мужчинам, детей по отношению к родителям,
солдат по отношению к офицерам, младших офицеров по отношению к старшим, всех
граждан по отношению к государству (и императору) — были настолько
незначительными, что ими легко пренебрегали, особенно в военное время, и
особенно в армии. Рядовые вообще не имели никаких прав, одни только
обязанности. Нисходящая с высших на низших «милостивая гуманность» (он) в
армии, естественно, отсутствовала, и оставались лишь абсолютное повиновение и
покорность вышестоящим. Особенно это относилось к пехоте. В авиации, например, бытовали более дружеские и
«товарищеские» отношения. Но пленных брала японская армия! А для нее сдавшийся
в плен враг был трусом, не имеющим права ни на что!

Наконец, порой случалось и так, что японское
командование просто не представляло, какое же количество солдат противника
может сдаться в плен. В частности, именно это произошло на Филиппинах, где в
плен сдалось множество и американцев, и филиппинцев. При взятии Батаана,
завершившимся печально известным «маршем смерти», план на случай сдачи в плен
противника и необходимости его эвакуации японское командование составило за
несколько недель.

«Пленных должны были собрать в
группы по сто человек и под конвоем отправить из зоны боев в Баланга, что на
расстоянии 19 миль.
Для японского солдата это обычный дневной переход. В Баланга пленных должны
были погрузить на грузовики и отвезти на железнодорожную станцию
Сан-Фернандо... Но командование 14-й армии значительно недооценило возможное
количество пленных... Оно никак не планировало взять в плен целую армию, которую
нужно было кормить и обеспечивать лекарствами и медицинской помощью» (Моррис).

И все-таки, перечислив все вышеназванные факторы,
повторим, что главной причиной, определявшей жестокое обращение японцев с
военнопленными во время второй мировой войны, было японское отношение к сдаче в
плен как таковой: тот, кто сдался в плен, заслуживал только презрения и не имел
права на человеческое обращение!

Справедливости ради отметим, что нарушения «правил
цивилизованной войны» допускали не только японцы. Если японский солдат сдавался
в плен или попадал в госпиталь, то он, как правило, получал необходимое
обращение. Но далеко не всегда дело доходило до этого. Среди союзных войск
также бытовало негласное предписание в ходе ожесточенных сражений не брать в
плен противника. Ведь нередко японцы, оставляя раненого, давали ему взрывчатку,
а порой «сдававшийся в плен» солдат обвязывал себя гранатами. Но бывали и
другие случаи. Один американский солдат, только что ставший свидетелем гибели друга,
схватил пулемет и перестрелял несколько сдавшихся в плен японцев. Когда
австралийский полковник возразил на приказ генерала расстрелять всех японцев и
сказал: «Но сэр, они ранены и желают сдаться в плен», последний грубо оборвал
его: «Вы слышали, что я сказал, полковник... Я не желаю иметь пленных.
Расстреляйте всех». Японские солдаты были расстреляны, хотя стояли с поднятыми
руками (Доуэр).

Военный корреспондент Эдгар Джонс писал в 1946
году:

«Какую же войну, полагают
гражданские, мы вели?... Мы хладнокровно расстреливали пленных, выбрасывали
раненых из госпиталей, нападали на спасательные шлюпки, убивали и издевались
над мирными жителями, приканчивали раненых противника, бросали умиравших в одну
могилу с мертвыми и засыпали землей, варили головы врагов, чтобы содрать с них
скальп и сделать из черепов амулеты для возлюбленных, и вырезали из
человеческих костей ножички для бумаги».

Порой японцев, пытавшихся убить бравших их в плен
американцев, медленно поджаривали на огне. Некоторые собирали золотые коронки.
Один свидетель описывает сцену, как «раненый японец бился на земле, а морской
пехотинец резал ему щеки и выдирал золотые зубы». Другие в качестве трофеев
«коллекционировали» уши врагов. Война превращает в зверей всех, независимо от
того, какую форму они носят.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №30  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 21:05 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
САМУРАЙСКОЕ
ГРАЖДАНСТВО?


В императорском эдикте об образовании, изданном
еще в 1890 году, есть такие слова, которые часто читали школьникам, особенно
перед второй мировой войной и во время нее:

«Наши императорские предки
основали империю навечно и навсегда утвердили в ней добродетель; и с тех пор
наши подданные, единые в своей преданности и сыновней почтительности, из
поколения в поколение проявляли сияющую праведность. Вот в чемтаятся
сокровенный блеск и слава нашей империи, именно здесь заключены истоки нашего
образования. Когда возникнет опасность, наши подданные... с мужеством и отвагой
отдадут свои жизни во имя государства... и тем самым обеспечат процветание
нашему трону, вечное, как небо и земля».

Обязанность «с мужеством и отвагой пожертвовать
собой во имя государства», потребности и благосостояние которого считались выше
любых прав и ценностей индивидуума, являлась третьим главным принципом
«самурайского духа» двадцатого столетия. Она не считалась прерогативой только
мужчин — в военное время исполнение ее в равной степени возлагалось и на
женщин, и на детей. Вот почему, когда для всех, несмотря на постоянные
правительственные сообщения о великих «стратегических» победах на Тихом океане,
стало очевидно, что вскоре противник подойдет уже к самим Японским островам,
абсолютное большинство населения воспринимало идею «борьбы до последнего
человека» как саму собой разумеющуюся. Слова «сто миллионов защитников
отечества» стали национальным лозунгом.

открыть спойлер
Когда война близилась к завершению, многие
гражданские лица в своих чувствах, а порой и в действиях, выражали поистине
воинскую решимость: «Ни за что не сдаваться в плен!» Японский писатель Масуо
Като, работавший во время войны в корреспондентском бюро, рассказывает о своем
разговоре с молодой женщиной, когда они в один из майских дней 1945 года
возвращались вместе с работы: «Внезапно она со страстью в голосе воскликнула:
"Я лучше погибну достойной смертью, чем сдамся врагу!"» Ожидала ли
она, что американцы ее оскорбят и обесчестят? Или в ней говорило чувство
солдата, считающего несмываемым позором сдаться на милость врагу, пока в теле
еще теплится жизнь? Скорее всего последнее, ибо Като продолжает: «Многих
японцев в то время объединяло фанатичное и граничащее с безумием желание
умереть героической смертью. "Сто миллионов человек умрут с честью",—
таков был лозунг. Лучше погибнуть, чем цепляться за постыдное существование».

И желанием этим горели не только солдаты, но и
женщины. Вот что написала в Военное министерство одна молодая женщина, когда
прочитала о наборе в отряды камикадзэ: «Когда я узнала о формировании особых
частей камикадзэ, в моих жилах закипела кровь... Ваше превосходительство,
нельзя ли использовать в качестве летчиков-камикадзэ и женщин?» (Исикава).

Подобный «энтузиазм» можно было бы приписать
исключительно эмоциональной браваде, если бы нам не были известны случаи, когда
мирные жители на деле воплощали его в жизнь. Мы уже говорили о последней атаке
«бандзай» на острове Сайпан, в которую пошли все,
в том числе и раненые и искалеченные. Но в последних
самоубийственных атаках принимало участие и гражданское население:

«7 и 8 июля японские войска и 25
000 мирных жителей пошли в последнюю атаку на противника. В конце концов
большинство гражданских покончило с собой, подорвав себя ручными гранатами или
бросившись в море со 150-метровой скалы. По свидетельству наблюдавшего эту
картину американского репортера, один отец прыгнул в море с тремя детьми на
руках; несколько женщин, поначалу спокойно расчесывавших волосы на том же
утесе, внезапно кинулись в море; а еще двадцать или тридцать японцев, включая
маленьких детей, швырнули друг в друга гранаты. Некоторые сдались в плен.
Однако из находившихся на Сайпане 55000 военных и гражданских в плен попало
только около тысячи. Абсолютное большинство простых людей предпочло смерть, следуя
Уставу воинской службы: "Никогда не сдаваться врагу!"» (Исикава).

В ходе восьмидневных боев за Иисима погибло около
4700 человек. Из них не менее 1500 — гражданское население, причем отнюдь не
все из них пали жертвами обстрелов и бомбардировок:

«В последнюю атаку на
"кровавом мосту" 21 апреля позади четырехсот солдат, обвязанных
гранатами, шли женщины с бамбуковыми копьями в руках. Некоторые несли за
спинами детей. Когда они приблизились к противнику, японская артиллерия накрыла
своими залпами и нападавших, и оборонявшихся. 23 апреля произошла последняя
атака. Среди нападавших в основном были гражданские лица и много женщин»
(Нейл).

К 1944 году, когда положение на фронтах уже явно
складывалось не в пользу японцев, в горах центральной Японии построили огромные
подземные бункеры для Генерального Штаба и императора. Был составлен план
обороны Японских островов, по которому армии предписывалось встречать
противника сокрушительным огнем и ожесточенными атаками уже на побережье.
Отныне все должны были сражаться за каждую пядь земли. Если врагу суждено
победить, то пусть он понесет огромные потери и получит выжженную и бесплодную,
необитаемую землю! Вся нация обязана выполнить военный устав; пусть ни один
японец не запятнает себя сдачей в плен врагу!

Едва ли население страны поголовно верило в то,
что события будут развиваться именно таким образом. Тем не менее, уже с ноября
1944 года, за девять месяцев до капитуляции, правительство начало к ним
готовиться. Был издан указ, согласно которому «все мужчины в возрасте от 14 до
61 года и все незамужние женщины от 17 до 41 года обязаны были, под страхом
тюремного заключения, записаться на воинскую службу». Затем появилось
«Руководство по оказанию сопротивления врагу».

«Люди получали в день менее 1300
калорий — рис часто смешивали с опилками или заменяли мукой из желудей.
"Милиция", не имевшая военного обмундирования (о статусе бойца
свидетельствовали только повязки), "изучала" военное дело с
допотопными ружьями (одно на десять человек), мечами, бамбуковыми копьями, топорами,
серпами и прочими сельскохозяйственными инструментами. В ход шли даже длинные
луки... Повсюду собирали пустые бутылки, чтобы делать "коктейль
Молотова" или, наполнив их синильной кислотой, "отравляющие
гранаты". Местные ремесленники производили "летящие мины",
"мешочные заряды" и деревянные пушки, выстрелить из которых можно
было только один раз...а также "одноразовые" гладкоствольные ружья и
примитивные пистолеты, стрелявшие стальными прутками. Тем, кто не имел вообще
никакого оружия, советовали заниматься боевыми искусствами, дзюдо и каратэ.
Женщин... обучали бить ногой в пах... Везде висел один и тот же лозунг:
"Сто миллионов умрут во имя императора и нации"» (Нейл).

Когда же перспектива прежде просто немыслимой
капитуляции начала приобретать смутные очертания, Военное министерство с той же
неумолимостью и беспощадностью предписывало только одно:

«Мы должны продолжать священную
войну за сохранение государства и нации, даже если нам будет нечего есть, кроме
травы и грязи, и негде спать, кроме открытого поля. Если мы будем продолжать
ожесточенно сражаться, мы найдем выход из любого положения (то есть
"найдем жизнь и в смерти")» (Като).

Наверное, японцы слишком полагались на одно только
оружие. Теперь настало время японскому(восточному) духу проявить себя во всей
своей древней чистоте и мощи и показать, что для Запада он неуязвим!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 67 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.

Текущее время: 27 сен 2020, 14:17

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти: