К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 12 дек 2019, 20:34

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 14 ] 
Автор Сообщение
Сообщение №1  СообщениеДобавлено: 26 ноя 2012, 10:19 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Япония: духовные истоки

Изображение


«Река жизни течет, меняясь на поверхности, но не меняясь на глубине.»
(Татьяна Петровна Григорьева)


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №2  СообщениеДобавлено: 26 ноя 2012, 10:39 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Синто — основа Культуры

Татьяна Григорьева

Путь Японии имеет глубинные истоки в синтоизме. Путь богов (Синто) — не столько предмет культа, сколько образ жизни японцев. «Термин синто — в его широком значении — покрывает собою все содержание древнейшей эпохи Японии и служит вместе с тем обозначением своеобразного культурного фактора японской истории в целом». — писал Н.И. Конрад. Ум и сердце каждого японца, признает японский профессор Харада, подсознательно проникнуты синтоизмом, независимо от исповедуемой религии или идеологии. Оттого пришлые учения, будь то буддизм, даосизм или конфуцианство, не могли с ним соперничать, скорее, напротив, сами поддавались его обаянию, обретали синтоистскую окраску.

Согласно синтоистским представлениям, мир многообразен и един одновременно, пронизан божественными эманациями. Нет непроходимой границы между людьми и богами, между живущими и ушедшими (мы бы сказали «в мир иной», но для японцев нет «иного мира»). «Видимый и невидимый миры навсегда соединены бесчисленными узами взаимной необходимости, и ни одно отношение этого союза не может быть нарушено без самых ужасных последствий», писал русский японист Е.Г. Спальвин.

Образец задан богами, от него не следует отступать, чтобы не нарушить их волю. Японская культура устремлена не вперед — к обновлению, расширению, а в глубину веков — к истокам. Закон возвратности позволил не прерывать связь с прошлым, придал японской культуре непрерывный характер, обусловил преемственность правления, заповеданного верховной богиней Солнца — Аматэрасу. Род императоров, потомков Аматэрасу, не мог исчезнуть, как не могут исчезнуть Солнце и Луна, как не может прерваться связь Земли с Небом. Потому и дорожили древними текстами, старались не допускать их искажений. «Кодзики» («Записи о деяниях древности») задуманы, как сказано в «Предисловии» ученого Ясумаро, для того, чтобы были «устранены заблуждения и установлена истина, и чтобы она была поведана грядущему потомству». Древние тексты, содержащие сведения о богах, — священны, от них нельзя отступить, их нельзя подвергнуть сомнению, как не подвергались сомнению указы правителей Японии.

Японские боги-ками живут повсюду: на Земле, на Небе, в любом явлении Природы, но присутствуют незримо. Потому не принято говорить о Синто как о системе взглядов. Это именно Путь, определивший жизнь и культуру японцев.

Ясумаро вводит понятия, отражающие свойства нацио¬нального характера японцев, — их отношение к Исполнению как к Творчеству и вера в то, что труд освящен богами. У каждого ремесла, будь то ткачество, посадка и сбор риса, изготовление зеркал или строительство храмов, есть свое божество — ками. Такова цель Пути: человек призван воплотить Дух Творения (Дзока), стать Триединым с Небом и Землей.

Во-вторых, японцы верят в то, что мир вышел не из Хаоса, а проявлен богами из первоначальной смеси (по «Нихон секи» — из яйца), когда эта смесь только начала затвердевать. Еще не были явлены Формы, Имя, но уже дали о себе знать свойства Творчества и Исполнения. «Три божества совершили почин творения», пришли во взаимодействие силы Инь и Ян и все стало образовываться.

В-третьих, иероглиф «творение» — Дзока (дзо/цукуру — «создавать», ка/бакэру — «преображаться») означает не столько сотворенный мир, сколько мир задуманный: каким он должен стать по Небесному замыслу, то есть тот совершенный порядок, с которого началось и к которому приближается Бытие. В христианской традиции — по Божьему Промыслу ожидается Царствие небесное; в буддизме — Нирвана, в Синто — мир Небесных богов. Изна¬чально Бог создал все хорошо, но люди переделали все по-своему, исказив божественную природу, и теперь расплачиваются за это.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №3  СообщениеДобавлено: 26 ноя 2012, 10:42 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение


Ясумаро еще несколько веков назад уверял, что Небесные боги «умиро¬творили все Поднебесье... и очистили всю землю». Потомкам остается под¬держивать порядок и чистоту в храмах, жилищах, в Природе, а главное — в собственном сердце, не забывая о ритуале Очищения. Очищению, усмирению неистовых душ японцы посвятили не только обряды (мацури), но и искусство. Нет ничего, что не подвластно песне, уверяет Цураюки: «Без всяких усилий движет она небом и землей, пленяет даже богов и демонов, незримых нашему глазу, утончает союз мужчин и женщин, смягчает сердца суровых воинов».

Напомню, цивилизации, следующие Пути, не подвержены разрыву настоя¬щего с прошлым, нарушению естественного ритма — не только природного, но и человеческого. В восточном понимании все, казалось бы, вращается по кругу, но, вращаясь по кругу, восходит к Высшему — по закону Пути. Смена состоя¬ний в Природе (день-ночь, свет-тьма, тепло-холод, расширение-сжатие) не есть сам Путь, но его ритм, пульсация Пути, — залог жизни. Все живое пульсирует: вдох-выдох, прилив-отлив, — чтобы избежать застоя крови, старения, не подвергнуться распаду на отдельные части, не утратить себя. Все зарождается и развивается самоестественно, все движется туда-обратно (япон. дзюн-гяку,) плетя узор мировой ткани. Если не было бы Небесного замысла, не было бы и Узора.

И если именно Синто называют Основой или «корнем» японской культуры, то, значит, есть в этом Пути нечто, не зависящее от времени«. Не потому ли, что вера в ками — предназначение японцев? Отказаться от своего Пути — все равно что отказаться от своего лица, в общем — от Жизни.

... японцы стремились не столько познать Истину, недоступную человеческому разуму, сколько пережить ее в экстазе, в сердечном порыве. Они общались с богами в ритуальном танце — кагура или песне — утпа, считая, что открытое сердце способно восторгаться и через это узнавать, чего хотят от людей их божественные предки.

Сердечная вера в вездесущих ками уберегла японцев от десакрализации мира: божественное не поддается рациональному, объяснению, иначе перестает быть божественным. Отсюда стремление сохранить в тайне то, что передано богами. Японцы верят, что хранящееся в главном синтоистском святилище Исэ-дзингу, в павильоне богини Солнца Аматэрасу (Найку), священное Зеркало, которое богиня вместе с мечом и яшмовыми подвесками (регалии императорской власти) передала с внуком Ниниги на землю, воздействует невидимо. Уже много веков Зеркало хранится в цилиндре из криптомерии над священным Срединным столбом (син-но михасира). И не только Зеркало невозможно лицезреть, нельзя и войти в святилище, верующие молятся, оставаясь за священной оградой (химороги).


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №4  СообщениеДобавлено: 26 ноя 2012, 10:46 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение


Не удивительно, что и на художественную литературу распространилось правило хранить «тайные традиции», что связано с особым отношением к сакральному тексту и слову. Но не только. Как правило, знание «тайной традиции» передавалось по наследству, от отца к сыну, членами рода — хранителя памятника, или от учителя к ученику, постигшему сокровенный смысл.

«Тайные традиции» имеют глубинные корни. Японскую культуру можно назвать «культурой предания», идущего от «эры богов». Божественное знание передавали от учителя к ученику, «от сердца к сердцу», что японцы назвали исин дэнсин. Изречение это дзэнское, но идея существовала и существует ныне. (Японцы называют свой способ общения «коммуникацией минимального сообщения» — поверх слов.) Само знание для японцев священно. Его надежный хранитель — чистое сердце, которое не исказит, не умалит предание. Слово же, хотя и имеет душу (котодама), — лишь подспорье. Именно поэтому устойчива японская традиция передачи знания «вне или поверх слов» (гэн-гай), вне письменного текста (фурю мондзи). Можно говорить о культуре молчания, паузы, пустотности — чтобы одно не мешало другому. Японцы избегают многословия, потому что всякая чрезмерность противна Пути.. Японию не случайно называют страной, где не спорят. Это позволило ей сберечь национальную энергию, не растратить на пустые хлопоты, выяснения отношений.

В самые тяжелые времена междоусобных войн японцев не оставляло ощущение высшей ценности того, что завещано предка¬ми. Они могли снять осаду замка, если в нем хранились древние рукописи. Японцам свойственно благоговейное отношение к Культуре вообще. В Японии, например, бережно хранят древнекитайские тексты, утерянные в самом Китае. Говорят, только в Японии процветает древняя музыка гагаку, вобравшая музыкальные традиции разных восточных народов.

Путь ками не позволяет осквернять сущее, искажать изначальную Форму, наносить ущерб Природе — японцы называют это цуми или кэгарэ — «загрязнение», переводят как «грех».

Благоговейное отношение к Природе порождает у японцев то, что в наше время называют экологическим сознанием. Мерилом Истины становится не борьба добра и зла, которые условны, зависимы от принятой морали, а Красота, ни от чего не зависимая, безусловная, свободная. Свидетельство тому — искусство японцев: поэзия, музыка, архитектура, устройство домов. И во всем — следование Пути, который не знает остановки, не прерывается, течет свободно, естественно. Отсюда склонность к асимметрии в знаменитых японских садах, которые не задерживают взор на себе, а уводят в невидимое. Симметрия приковывает к тому, что расположено между двумя точками. Японское искусство не возводит границ, его цель — вывести за пределы материального мира, пережить реальность извечно-сущего. Всякие преграды условны, но Путь выводит к безусловному — к Истине в образе Красоты.

Искусство для японцев — это Путь к преображению жизни через переживание истинно-прекрасного. Истина и есть Красота, Красота и есть Истина. Красота заложена в основании вещей, и потому, следуя ей, следуешь предустановленному порядку. Сама Природа преисполнена божественной силы, и если мастер передает это в своем творении, то и созданное им преисполнено божественной силы.

Не оттого ли искусство японцев не подвержено воздействию времени, что принадлежит не себе, не воле человека, а тому, что делает все сердца «единым сердцем» (иссин)? «Может ли кто из людей запечатлеть взмахом кисти или исчерпать словами Небесное искусство Творения?!» — восклицает Басе. «Истинное сердце» (магокоро), которое открылось древним императорам как «светлое, чистое, прямое», не может лукавить!

Любовь к пустоте, незаполненному пространству, к недомолвке — свойство японского вкуса. Несвобода претит Пути богов — вне свободы ничто не станет самим собой. «Одно во всем, и все в Одном»: лишь следуя своему Пути, достигают Единого.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №5  СообщениеДобавлено: 26 ноя 2012, 10:53 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение


В то же время в японском искусстве отступить от правила не менее почетно, чем следовать ему. Задача в том, чтобы не возводить преграды между людьми и ками, человеком и Природой, между тем, что было, и тем, что есть. Поэтика ёдзё (сверхчувство или чувство в его полноте) дает пережить то, что невидимо. Неожиданный образ, поворот известной темы меняют знакомый образ. Это своего рода поэтическая акупунктура: найти ту единственную точку, чтобы привести в движение энергию сердца. Не нарочито, не навязчиво (истинное сердце свободно) — намек рождает отклик...

Японцы верили, что сердцу человека присущи четыре «Постоянства»: Справедливость и Сострадание, Искренность и Ум. Русский ученый Е. Г. Спальвин, изучавший историю японского народа, писал почти век назад, что человек, по японским воззрениям, — сын Неба и Земли. От Природы он получает священное чувство сострадания, и это чувство есть то, что мы называем человеколюбием. «Тот, кто, родившись человеком, — говорит одно японское поучение, — не знает закона человеческого, тот не есть человек; хотя бы он по внешнему виду и был человеком, но по сердцу он то же, что животное».

Культ предков породил в Японии три верования: религию дома — домашний культ, религию местного божества или бога-хранителя — общинный культ и религию национальную — государственный культ. Умершие становятся богами, обретая сверхъестественную силу, но сохраняют тот характер, который отличал их при жизни. По мысли Мотоори Норинага, необходимо умилостивить богов приношением пищи, игрой на кото, игрой на флейте, пением и танцами и всем, что может привести их в хорошее настроение.

Согласно древним текстам «Кодзики» и «Нихонги», синтоистские боги всезнающи, созидательны, иррациональны. Боги пользуются своей мощью не только во благо: наряду с благожелательными богами есть и злые боги. Однако и злые боги могут совершать хорошие дела, а добрые боги — плохие. В общем, боги так же неуравновешенны, непредсказуемы, так же подвержены гневу, как и люди. Это не удивительно, если боги произошли из того же источника, что и люди, животные и все во вселенной. А источник этот — Священный Дух Бога Творения (Священным Духом Макото Уэда называет Наоби-но Митама).

В этом суть: есть Нечто, что стоит над бесчисленными богами, которые сами есть порождение извечной духовной силы. На уровне множества, даже иерархического, нет Истины, нет Целого. Значит, есть некая высшая точка, неподвижный Центр, вертикальная ось или Небесный стержень. «Священный столб» — михасира и видим, и невидим, потому и пишется по-разному: то как «столб» — центр синтоистского святилища, то как «столп» — духовный символ. Этот «стержень» удерживает сонмы богов и людей и все сущее в равно¬весии. Говорят же даосы: «Колесо движется, потому что ось неподвижна». То есть мы имеем дело не с горизонтальным, двухмерным измерением, где нет движения к Духу, а с вертикальным (трехмерным), которое, расширяя душу, меняет качество жизни.

Норинага настаивает на этом: «Если человек думает, что он может все предоставить воле богов и снять с себя ответственность, то он глубоко ошибается. Каждый несет ответственность за то, что совершает в своих пределах». Бог Творения предоставил каждому возможность творить по свободной воле; если же человек не делает этого, то он теряет дарованную Богом способность творить благое и становится подобен насекомым и птицам. Наше время — пример того, как одураченный рациональным умом человек не ощущает присутствия Бога Творения над собой и Наоби-но Митама в себе. Отказавшись от рационального, дидактического мышления, можно возродить изначально правдивое сердце, которым наделил человека Наоби-но Митама.

Наконец, только через литературу человек может вернуться к себе истинному, наделенному творческими силами Богом Творения. «Возьми за правило сочинение стихов, чтение древних повестей, и узнаешь поэтический дух предков». Человек, который умеет сочинять хорошие стихи и читать высокую литературу, может, и не подозревая об этом, очиститься от всех нынешних рациональных мыслей, которые подавили его сердце...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №6  СообщениеДобавлено: 26 ноя 2012, 11:09 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение


Литература дает возможность сообщаться с синтоистскими богами, кото¬рые в большей степени похожи на истинного человека, чем современные люди. А Синто, в свою очередь, помогает понять литературный труд, объемлющий все стороны ума, рациональные и иррациональные, сознание и подсознание. «В отличие от Конфуцианства и Буддизма, Синтоизм не ведет шумных споров о Добре и Зле или о Справедливости и Несправедливости» (Макото Уэда). Потому литература и позволяет вернуться к истинной человечности Пути богов. Синто человечно в своих изначальных взглядах на мир и человека; его космосом управляют антропоморфные боги. От них произошли люди, которые в конечном счете станут богами... Читая литературу (древних), человек узнает об извечных чувствах, которые глубже моральных и рациональных учений, ощущает очарование вещей (моно-но аварэ). Благодаря литературе человек узнает, кто он в действительности, какое место занимает в мире и что надлежит ему сделать в этой жизни.

Действительно, первые три бога задали шифр японской культуры. Они сами по себе появляются, оставаясь невидимыми, сами по себе, поодиночке, исчезают, выполнив свое назначение. Первый Бог олицетворяет дух Центра — абсолютный покой, уравновешенность. Вне Центра нет Целого, Вне Целого нет Истины. Этот Центр, или вертикальная ось, соединяющая все сущее на Земле с Небом, есть та ось, которая позволяет целому не распадаться на части и тем уже направляет к духовному свершению. Благодаря тому что центр пребывает в покое, все остальное самоестественно возникает. Священный Центр и есть изначальное, неизменное, к чему все возвращается, приближаясь к Истине. «Исчерпав изначальное сердце (хонсин), постигнешь Истину», — сказано в «Кодзики». Истинное или изначальное сердце и есть Просветленность, спасение человека.

Чтобы исполнить волю Бога Священного Центра, пребывающего в неподвижности, и завершить Творение, явились два следующих. Так осуществилась извечная связь покой-движение, Центр (Неизменное — фуэки) и его претворение (Изменчивое — рюко). Отсюда естественно вытекает закон возвратности: не создание чего-то нового, а выполнение того, что заповедано первыми богами. Потому так важно для японцев не оторваться от Основы, не нарушить божественный замысел.

В Японии сокровенному знанию научили Три бога. Ясумаро говорит об этом: «Когда впервые стали различимы Творчество (Кэн) и Исполнение {Кон), явились Три Божества и положили начало Творению (Дзока)». (Напомню: Три бога, явившиеся поодиночке, олицетворяют знаковую для японского мышления идею Триединства, модель Жизни: вокруг вертикальной оси вращается двойная спираль.)

Три бога положили начало Творению (Дзока), мусуби же означает «производящая душа» (тама). Но «Творящий Дух», Дзока, — не то, что понимают под Творением в христианской культуре. Творящий Дух дает жизнь тому, что существует неявленно, приобщает к Пути. Творчество — это прежде всего встречный процесс, взаимность Земли и Неба, мастера и божества. Всякая идея, всякий образ исходят из мира богов в дар человеку. Если он способен уловить их, то становится творцом. Творчество и Исполнение двуедины: только истинный исполнитель может быть творцом, и наоборот.

За десять веков представление о Духе Творения {Дзока) по существу не изменилось, судя по ощущению Басе: «Кто следует Творящему Духу (Дзока), становится другом четырех времен года. На что ни смотрит, видит Цветок. О чем ни думает, думает о Луне. Кто не видит во всем Цветка, тот дикарь. У кого в сердце нет Цветка, тот подобен животному. Изгони дикаря, избавься от животного, следуй Творящему Духу и вернешься в Него».

Это кредо японского мастера, а может быть, и всех мастеров Японии, свидетельство «целостного» (дзэттай) характера японской культуры, не утратившей чувство Неизменного в Изменчивом. Таков закон, которому следовали японские мастера во все времена, оттого не увядает их искусство.

Татьяна Григорьева
____
Фрагмент из Главы 3 "Духовные истоки Японии"
Книга «Япония: путь сердца.
М., Издательство Культурного центра «Новый Акрополь», 2008
http://www.newacropol.ru/Alexandria/civ ... ds/shinto/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №7  СообщениеДобавлено: 08 дек 2012, 10:45 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Высший духовный идеал

Дайсэцу Тэйтаро Судзуки (фрагмент доклада, прочитанного на Всемирном конгрессе религий в Лондоне (1936)

Когда меня первый раз попросили выступить на тему о Высшем Духовном Идеале, я, собственно, не знал, что и ответить: ведь, во-первых, я всего-навсего простой человек из деревни, из далекого уголка мира, внезапно очутившийся в сутолоке этого беспокойного города Лондона, и я сбит с толку, и мой ум отказывается работать так, как если бы я был у себя дома, на своей земле. Во-вторых, как такому неприметному человеку, как я, говорить о столь высоком предмете, как Высший Духовный Идеал, и к тому же в этом грандиозном собрании людей, где каждый видится мне мудрым и умным, знающим обо всем, что только ни есть под солнцем? Мне совестно, что приходится стоять здесь перед вами. Ошибкой было уже то, что я вообще покинул Японию.

Позвольте мне рассказать вам, как я жил до того, как приехал в Лондон. В моей стране крыши домов кроют соломой. Японские домики в большинстве своем маленькие. Так вот, и поныне в деревне можно увидеть множество домиков с соломенной крышей, и в таком домике я живу. Я встаю утром, со щебетом птиц. И раздвигаю окна, которые выходят прямо в сад. Японские окна совсем другие, чем здешние, английские. Английские окна чем-то напоминают прорези в стене, а японские — это как бы сочетание английских окон и стен. Поэтому, когда открываешь японские окна, одна сторона дома вовсе исчезает. Сам дом раскрывается прямо в сад. Дом и сад нераздельны. Сад — это дом, дом — это сад; здесь же дома совсем обособлены. Дом существует сам по себе — как и тот, кто в нем живет: человек полностью разобщен с тем, что его окружает. Там — природа, тут — я; вы — это вы, я — это я; и между ними — природой, естественным окружением и обитателями дома — как бы нет никакой связи.

открыть спойлер
Так вот, когда японские окна раскрыты, дом словно продолжается в сад. И я могу смотреть на деревья совсем свободно — не так, как через английское окно, когда я, скорее, выглядываю в сад. Я вижу деревья, произрастающие из земли. И когда я смотрю на эти деревья, произрастающие прямо из земли, мне кажется, я ощущаю нечто таинственное, исходящее от них и от самой матери-земли. И мне кажется, я живу вместе с ними, и они во мне и со мной. Я не знаю, можно ли назвать это общение духовным.

Мне недосуг как-то называть это, я просто — блаженствую. К тому же здесь есть маленький пруд, чуть подальше в саду. Я слышу, как время от времени из него выпрыгивают рыбы, словно счастье переполняет их и они не в силах просто плавать в пруду. Так ли это? Я не знаю, но каким-то образом я чувствую, что они и в самом деле очень и очень счастливы. Как мы танцуем, когда радость наполняет нас, — так же, без сомнения, танцуют и рыбы. Черпают ли и они нечто из той стихии, в которой живут и имеют свое бытие? И что же, в конце концов, есть это нечто, что проникается трепетом внутри меня самого, когда я слушаю танец рыб в пруду?

К тому же это пора цветения лотосов. Пруд полон их, и мое воображение уносится далеко, туда, на другой конец земного шара... Когда я так говорю, вы, наверное, заключаете, что я предаюсь грезам посреди этого большого города. Возможно, возможно. Но мои грезы — так уж мне кажется — не совсем пустое дело. А вдруг они несут в себе какие-то вечные и универсальные ценности? Несомненно, эти громадные здания, что я вижу вокруг, — поистине грандиозная работа, замечательное достижение человеческое. Такое же чувство я испытал в Китае, стоя перед Великой стеной, о которой вы, верно, слышали. И все же: вечны ли они — как, я предпочитаю считать, вечны мои грезы? Что если содрогнется земля? По счастью, в этой части мира такое бывает не столь часто, как в Японии. Но предположим, что это случится. Что же останется? Последствия нетрудно себе представить. Я даже отказываюсь думать об этом. Но не так давно в американском журнале один автор описал развалины города Нью-Йорка, когда предполагаемые исследователи в будущем займутся поисками местонахождения этих некогда высочайших зданий в мире — их называют небоскребами, не так ли? — стоящих сейчас в Нью-Йорке. Но я не хочу продолжать подобный разговор; и надо прервать свои грезы, хотя они и очень приятны.

Пора мне пробудиться и обратиться к реальным обстоятельствам. Но что же это за обстоятельства, к которым я обращаюсь? — не вы, не это здание, не микрофон, но этот Высший Духовный Идеал — такие громкие слова. Я произношу их. Нельзя больше грезить о чем бы то ни было. Надо снова обратить свой ум к этой теме — к Высшему Духовному Идеалу. Но на самом деле я не знаю, что такое Духовный, что такое Идеал, что такое Высший Духовный Идеал. Мне кажется, что я не в состоянии непосредственно ухватить истинное значение этих трех слов, столь ясно поставленных передо мною.

Здесь, в Лондоне, я выхожу из гостиницы, в которой остановился. Я вижу на улицах множество идущих мужчин и женщин — вернее сказать, торопливо бегущих, ибо, по-моему, их не назовешь идущими: они именно бегут. Возможно, мне не следует так говорить — но так я чувствую. К тому же выражение их лиц в большей или меньшей степени напряженное, мышцы лица зажаты, а ведь легче было бы их расслабить. Дороги запружены всевозможным транспортом, автобусами, машинами и прочим; кажется, что они едут постоянным потоком — непрерывным нескончаемым потоком, — и я не знаю, когда я могу вступить в этот непрестанно текущий поток машин. В магазинах выставлены самые разнообразные предметы, большинство из которых, похоже, и не требуется в моем домике с соломенной крышей. Когда я вижу все это, я не могу не задать себе вопрос, куда же, в конечном счете, движутся так называемые современные цивилизованные люди? В чем их судьба? Заняты ли они поисками Высшего Духовного Идеала? А их напряженные лица — свидетельство ли это их готовности проникнуть в духовное начало вещей? Собираются ли они в самом деле распространить эту духовность на самые отдаленные уголки земного шара? Я не знаю. Я не могу ответить.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №8  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:09 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Киото. Город, который прячется

Елена Нестерова

Экспресс «Харука» шел мягко, почти бесшумно. Невысокие дома, теснящие друг друга, стояли так близко к железной дороге, что, казалось, заглядывали в окна вагона. Не было привычных российскому глазу бескрайних лесов и полей, на каждом обозримом клочке земли стояла печать цивилизации. Но сердце согревала предстоящая долгожданная встреча с Киото — городом, который представлялся мне самым ревностным хранителем «преданий старины глубокой». Каково же было мое разочарование, когда некоторое время спустя поезд прибыл в пункт назначения — на суперсовременную космическую станцию, называемую «Киото Эки» — вокзалом Киото. Это огромное, непостижимой формы здание с кафе, ресторанами, всевозможными магазинами, офисами и отелями сверкало и переливалось всеми своими затейливыми конструкциями, как гигантская рыба, только что выброшенная на берег. За зданием вокзала простиралась тоже вполне современная площадь с отелями, многоэтажными магазинами и телебашней. И только поднявшись на крышу вокзала, где оборудована смотровая площадка, можно было увидеть кое-где мелькающие изогнутые черепичные крыши и плавные очертания гор. Из-за высокой влажности, столь характерной для Киото, горы были окутаны легкой дымкой и оттого казались какими-то нереальными, сошедшими со старинных китайских свитков.

Первые ощущения подсказывали, что истинная красота древней столицы, о которой так много написано и рассказано, не лежит на поверхности. Вспомнился роман Юкио Мисима «Золотой Храм», герой которого всю жизнь мечтал увидеть Кинкакудзи — знаменитый Золотой Павильон в северо-западной части Киото, но когда увидел, испытал сильное разочарование и подумал, что тот скрывает от него свой прекрасный облик. «Возможно, Прекрасное, дабы защитить себя, должно прятаться, обманывать человеческий взор?» — размышлял юноша и решил, что нужно подобраться к нему поближе, рассмотреть во всех деталях, «добраться до самой сердцевины Прекрасного». Как и герою романа, мне стало очевидно: чтобы открыть для себя настоящий Киото, нужны усилия. Потребуется терпение, карта и, возможно, велосипед — велосипедов здесь не меньше, чем машин.

Излюбленное место туристов в Киото — это Гион, старый квартал в центре города, где то тут, то там мелькают мостики над узким каналом, маленькие колоритные ресторанчики и чайные, снуют рикши с черными повозками, а если повезет, то можно увидеть и спешащих на свидание гейш или майко-сан в нарядных кимоно. Можно также отправиться и в святая святых бывшей столицы — императорский дворец в северной части города или же посетить знаменитые самурайские владения рода Токугава — замок Нидзё, настоящий средневековый замок с крепостными стенами, сторожевыми башнями и рвами, заполненными водой. А лучше всего просто повернуть свой велосипед за первый попавшийся дом и пуститься наугад по узеньким улочкам, цепляющимся друг за друга. Тогда, несмотря на все уверения путеводителей, которые утверждают, что в Киото невозможно заблудиться, поскольку, по старой китайской традиции, он разделен на квадраты строго симметричными улицами, уверяю вас, вы непременно заблудитесь. А заблудившись, непременно откроете для себя еще один Киото — город, где все дороги ведут к храмам, которых здесь тысяча тысяч. Это огромные комплексы буддийских монастырей или же какой-нибудь храм Камелий, даже не отмеченный на карте, а иногда и просто небольшой алтарь прямо посреди улицы с каменным божеством — дзидзо, одетым в красную береточку и пелеринку — так по-детски трогательно горожане заботятся, чтобы время и непогода не стерли очертания их покровителей. Чтобы обойти все священные места Киото, не хватит, наверное, и нескольких лет жизни. Но несмотря на такое огромное количество храмов, монастырей и святилищ у каждого из них есть свое неповторимое «лицо», есть свой маленький секрет, тайна, открыть которую можно просто войдя в ворота. А там вас обязательно поджидает какое-нибудь дерево причудливой формы, маленький будда, прячущийся за кустом азалии, непостижимый сад камней, гигантские красные карпы в крошечном пруду или же, как в храме Роккакудо, два белоснежных лебедя в источнике, где когда-то, как гласит легенда, искупался после длительного путешествия принц Сётоку-тайси. И у всех этих мест есть еще одна удивительная особенность: войдешь ли ты через массивные ворота буддийского храма или же через красные тории (ворота, ведущие к синтоистскому святилищу), — везде здесь властвует какая-то беспредельная, не тронутая звуками большого города тишина. И эту тишину не в силах нарушить ничто, кроме самой природы, которая иногда врывается сюда неистовым пением цикад, шорохом ветра в сосновых ветвях или же двумя хлопками чьих-то ладоней, говорящими Небу: «Я — здесь!»

открыть спойлер
Путешествуя по многочисленным храмам современного Киото, трудно поверить в тот факт, что когда-то, более 12 столетий назад, взошедший на престол император Камму решил перенести столицу из процветающего города Нара именно по причине слишком сильного влияния на императорский двор крупных буддийских монастырей. Вернее, сначала для строительства нового дворца было определено местечко Нагаока, где безотлагательно начались работы. Но затем, как свидетельствуют хроники, на императорскую семью обрушилась целая череда несчастий. Вероятно, чуткий к знамениям и предсказаниям император не стал более испытывать судьбу и вскоре определил новое место для будущей столицы, которой дали имя Хэйан-кё — «Столица Мира и Покоя» (нынешнее название «Киото» означает просто «столица»). Город возводился по всем канонам китайского градостроительства, полностью копируя общий план столицы династии Суй — Чанъани. С севера, востока и запада, как и полагалось, его окружали горы. На одной из них — горе Хиэй (в переводе — «Подобная Мудрости»), самой загадочной и мистической, по праву считающейся киотоской Фудзи, был возведен буддийский храм Компонтюдо. Главным сокровищем храма является фигура будды-целителя Якуси Нёрай, перед которой, согласно буддийским преданиям, 1200 лет назад возгорелся «Неиссякаемый Огонь Дхармы». И по сей день в лампадах храма и днем и ночью поддерживается огонь. Компонтюдо, а затем и огромный монастырский комплекс, вскоре возникший вокруг него, были призваны защищать Хэйан от злых сил, приходящих, по китайской геомантии, с севера-востока. Так, по мере роста и процветания и несмотря на императорские запреты, молодая столица каким-то чудесным образом вновь и вновь обрастала храмами и монастырями, создавая причудливую мозаику места и времени под названием Хэйан. Ведь в истории Японии Хэйан — это не только место, не только город со строго расчерченными улицами, деревянными постройками и черепичными крышами, это особое время, давшее название целой эпохе.

В исторических справочниках эпохе Хэйан отведен период с конца VIII по середину XI века — время правления аристократии и расцвета культуры. Время, наполненное особым изяществом, утонченными манерами, поисками красоты во всем мимолетном, хрупком и ускользающем. Время, когда вся придворная знать самозабвенно предавалась занятиям каллиграфией, живописью, стихосложением и составлением ароматов. Одна придворная дама по имени Мурасаки Сикибу в часы досуга, словно играючи, написала повесть, позже прославившую ее на века, — знаменитую «Гэндзи-моногатари», «Повесть о Гэндзи», которая и до сих пор считается непревзойденным шедевром в японской литературе. Чтобы понять, как и чем в то время жил императорский двор, нет ничего лучше, чем заглянуть на страницы этого произведения:

«Стояла середина Третьей луны, дни были безоблачными, а люди безмятежными — самая подходящая пора для тихих, изящных развлечений. К тому же на ближайшее время не намечалось никаких торжественных церемоний, так что обе дамы имели довольно досуга, чтобы заниматься живописью...»

«Скоропись на превосходной китайской бумаге была великолепна, но еще более восхитительной, поистине несравненной показалась принцу каллиграфия в спокойном Чженском стиле, прекрасно сочетающаяся с корейской бумагой, плотной и мягкой, необыкновенно нежных оттенков. Принц почувствовал, что на глазах у него вскипают слезы, словно спеша соединиться с размывами туши. Невозможно было оторвать глаз от этих прекрасных строк...»

Вспоминая то время, японцы говорят: «Моно-но аварэ», что переводится как «очарование вещей». Но дело, собственно, не в самих вещах, а в том особом умении людей видеть эти вещи и явления и глубоко сопереживать им, будь то опадающие цветы вишни, только что распустившаяся глициния или кем-то изящно написанные строки. Эпоха Хэйан сквозь толщу веков пытается донести до нас это удивительное видение вещей, эту совершенную по форме культуру, которая, как сказал Рабиндранат Тагор, «развила в людях такое свойство зрения, когда правду видят в красоте, а красоту — в правде».

Наверное, еще одним ярким символом той эпохи, дошедшим до наших дней, можно назвать храм Бёдоин на берегу реки Удзи и его знаменитый Зал Феникса. Это удивительное по своей изящности и соразмерности здание, лишенное какой бы то ни было нарочитой пышности и пафоса, является образцом тончайшего художественного вкуса. Построенное в самом конце эпохи Хэйан влиятельнейшим аристократическим кланом Фудзивара, оно словно впитало в себя дух того времени, его чаяния и мечты о далекой «Чистой Земле», о заповедном буддийском рае, где царят гармония и совершенство, где обитает вечно возрождающийся феникс, а бодхисаттвы исполняют свой долг, играя музыку и танцуя в облаках. Глядя сегодня на это потемневшее от времени и невзгод архитектурное творение, невольно сравниваешь его с большой и печальной птицей, присевшей у воды. Вот она разбросала свои грациозные крылья, готовая взлететь, — но так и не взлетела, залюбовавшись собственным отражением.

Так же как и печальный Бёдоин в Удзи, Столица Мира и Покоя повидала многое на своем веку. Несмотря на громкий призыв в своем имени она пережила достаточно дворцовых интриг, кровавых войн, пожаров и разрушений. Но каждый раз она, как и сказочная птица, вновь возрождалась из пепла. Город менял свои очертания, текло время... И все же, что бы там ни говорили о времени, оно никогда не исчезает бесследно. Как ни странно, но именно храмы и монастыри, от которых когда-то бежал император Камму, стали самыми верными хранителями этих следов. Именно здесь, как и сотни лет назад, можно присутствовать на праздниках с удивительными для нашего времени названиями: праздник Цветов Хаги или Цветов Сливы, праздник Светлячков, фестиваль Расчесок или фестиваль Зеленых Листьев. Таких праздников-«мацури», больших и малых, в Киото великое множество. Есть и такие, как, например, фестиваль Гиона, на которые съезжаются зрители из разных концов страны. В этот жаркий июльский день по центральным улицам Киото горожане проносят 32 паланкина, богато украшенные дорогими коврами и гобеленами, привезенными со всего мира. А первое такое шествие состоялось в 869 году, когда столицу охватила эпидемия чумы. Тогда по приказу императора из главного святилища Ясака (современное название — Гион) были вынесены священные паланкины, в которых, согласно легендам, обитал божественный дух брата самой солнечной богини Аматэрасу. Говорят, дух этот обладал какой-то особой силой, способной побороть даже чуму. И в результате страшная болезнь отступила. С тех самых пор жители Киото отмечают это событие с великой щедростью и роскошью. В такие праздники, как и много веков назад, священники делают подношения богам, играет старинная музыка, исполняются обрядовые танцы. Время замирает на мгновение и снова пускается вперед, чтобы совершить очередной виток.

Киото умеет хранить и ценить время, неуклонно следуя привычному ритуалу перехода из одного сезона в другой. О сезонности в Киото не только принято постоянно говорить, ее принято ощущать и проживать изо дня в день. Холодная зима и удушливо-жаркое лето — вечные темы для разговоров. К ним как будто заранее долго готовятся, чтобы потом было легче пережить. А вот ждут и предвкушают в Японии раннюю весну и позднюю осень, время, которое в Европе стараются, как правило, быстро и незаметно проскочить. Два этих кратких мгновения в Киото проживаются с особым накалом и великолепием, достойным эпохи Хэйан. Город еще не успел отряхнуть с себя последние признаки холода, а бесчисленные сады его уже покрываются цветами сливы. В апреле же Киото полностью преображается. Тысячи паломников со всего света устремляются сюда, чтобы стать свидетелями маленького чуда — цветения японской вишни. «Ханами» — любование цветущей сакурой — становится событием поистине национального масштаба. Трудно найти хоть одно цветущее дерево, где бы ни расположилась на ночь какая-нибудь шумная компания. А поздней осенью древнюю столицу охватывает новая лихорадка под названием «момидзи» — любование алыми кленами. Туристы со всех концов страны и мира заполняют самые известные места Киото. Крупные монастыри, такие как Дайтокудзи и Нандзэндзи, открывают для обозрения свои маленькие сокровища — знаменитые прихрамовые сады. Но самым многолюдным на этот период, наверное, становится район Арасияма — в прошлом излюбленное место императорского двора. Здесь все окрестные холмы, окаймляющие реку, передают такое разнообразие красок, такую силу и совершенство осенней гаммы, что перехватывает дыханье, и странная чувствительность принца Гэндзи кажется вполне естественной и уместной. Но еще более сильные чувства охватывают, когда вдруг удается заглянуть в какой-нибудь маленький храм, спрятавшийся от любопытных туристов в глубине улиц. Один раскидистый клен, несколько багряных листьев срываются с ветвей и, медленно кружа, ложатся на черный гравий, образуя затейливый парчовый узор... Или же когда уже вечереет, и луна сквозь красные листья отражается в зеркальной глади пруда... Какими простыми и понятными кажутся тогда строки, написанные поэтом тысячу лет назад:

Стоит ветру подуть,
и чистую гладь устилают
алых кленов листы —
даже те, что еще не опали,
в глубину глядят отраженьем...




Оригинал статьи в журнале «Человек без границ»:
Елена Нестерова «Киото. Город, который прячется»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №9  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:17 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Найти своего учителя

Наталья Чуличкова, Дмитрий Зубов (Интервью с Виктором Петровичем Мазуриком)

О традиционном японском образовании рассказывает наш гость Виктор Петрович Мазурик, один из лучших в России специалистов по японской культуре, человек, знающий о Японии все и даже больше.



Виктор Петрович, Япония — удивительная страна, каким-то чудом сохраняющая древние культурные традиции при самых современных достижениях науки и техники. Опыт, бесспорно, уникальный. Может ли он быть чем-то полезен нам, особенно в сфере образования?

Дело в том, что любая восточная культура развивается иначе, чем западная. Восточные страны не пытались автоматически переносить к себе те социально-экономиче-ские законы, с которыми они сталкивались на Западе. Они говорили об азиатском преимущественно эволюционном пути развития в противовес революционному западному. На Западе любая новая структура как на государственном, политическом, экономическом, так и на культурном уровне рождается, словно бы отталкиваясь от предшествующей ступени, противопоставляя себя опыту прошлого, преодолевая его. В восточной культуре этого пафоса преодоления и отталкивания просто нет. Японская культура в этом смысле классическая восточная культура: в ней новое прорастает через старое, не только его не отменяя, но даже не устраняя его присутствия во всей полноте в настоящем.

Так было в 1862—1912 годы, в переломную эпоху Мэйдзи — переломную не в меньшей степени, чем нынешняя эпоха для России. Поэтому опыт Японии того перио-да для нас очень показателен и поучителен. При всем несходстве японской и русской культур, при различном историческом опыте наших стран у них очень много похожего. И как мы способны увидеть некоторые части своего тела, например затылок, только в зеркало, так в данном случае зеркало чужого опыта помогает нам многое понять в самих себе.

Мне, преподавателю со стажем, японцы с их педагогическим опытом тоже многое дали, даже не то, что хотели дать, а нечто гораздо более ценное, о чем они и не подозревали.

Вы нас заинтриговали... Скажите, пожалуйста, а отличается ли традиционная японская система образования от нашей, в чем ее особенности?

Японская система образования отличается не только от нашей, но и от западной. И от китайской, с которой они по многим фундаментальным основаниям даже противоположны друг другу. Китайцы — народ мыслителей, народ абстрактных философов масштаба древних греков: такие мудрецы, как Лао-цзы, Чжуан-цзы, сопоставимы с Платоном, Аристотелем. Японцы никогда в своей культуре мыслителей такого масштаба не порождали. Зато они были гениальными практиками во всем, за что брались. Это блистательные ремесленники, и они были такими всегда.

Особенность японской культуры в том, что она в силу своей восточной эволюционности не преодолела, не перешла барьер, который на Западе остался далеко позади, — барьер архаического детского сознания. Детское синкретическое сознание распро-страняет себя на весь мир. Ребенок со своим телом общается как с маленькой вселенной, с интересом рассматривая себя, а с миром общается как с частью своего тела, внешний мир для него — это продолжение его эмоций. Он может в себя эмоционально поместить любой предмет. Ему не надо давать задания изобразить какой-то предмет, как это практикуют в театральных школах: он может за одну секунду стать этим предметом и уже от его имени разговаривать с самим собой. Он берет какой-то предмет, наделяет какой-то ролью и с ним ведет очень легкие беседы. Мы так уже не можем. Взрослое сознание очень разделено на субъект и объект. Буддисты считают, что это самое трагическое разделение — «я и не-я». Так вот, японцы были, если так можно выразиться, природными буддистами, природными дзенцами и природными даосами еще до того, как узнали все эти названия, пришедшие к ним в разные эпохи из Китая.

открыть спойлер
Культура архаического сознания обучает познанию внешнего мира не путем интеллектуального моделирования, а путем переваривания опыта на физическом уровне. Я это называю физиологической гносеологией. В традиционной японской поговорке эта мысль звучит так: «Чем изучать и постигать — лучше привыкнуть». Это способ экзистенциального познания.

Можете привести пример?

Знаете, почему дети хорошо учат иностранные языки? Потому что они их не учат. Они входят в режим игры, входят внутрь иностранного языка. Если ребенок узнал два-три новых иностранных слова, он не дает им статуса иностранных, он включает их в практику, в свой лексический запас сразу и начинает ими пользоваться. У него нет отложенного пользования, как это часто бывает в наших школах, где мы только и делаем, что к чему-то готовимся. Мы десять лет готовимся к жизни в школе, потом еще пять лет делаем то же самое в институте... А она за это время раз двадцать успевает измениться.

Это понимают все, но одно дело понять, а другое — осуществить. В японской же культуре разницы между «понять» и «осущест-вить» нет. Японцы предлагают понимать не головой, а харатэ — животом. Если обратиться к древнерусскому языку, живот — это же жизнь, это экзистенция, существование. То есть понять — это усвоить всеми фибрами, сделать частью себя, своего внутреннего опыта. Поэтому японская система образования относится к основам, к азам гораздо серьезнее, чем мы. Хорошо усвоив основы, потом можно легко сконструировать необходимую систему знаний, а не имея основ, можно сколь угодно долго конструировать на песке, и ничего все равно не выйдет, все окажется шатким и рухнет.

Так японцы всегда постигали внешний мир, будь то китайская культура в средние века или европейская культура в эпоху Мэйдзи.

А как это происходило практически?

Японцы поняли: чтобы соответствовать Западу, нужно «перевернуть свою голову на другую сторону», начать думать по-западному, а не только говорить. И когда император Мэйдзи призвал народ «учиться, учиться и учиться», его подданные стали не только учить языки или экономические теории, они все крестились. Вся японская интеллигенция приняла христианство, полагая, что это откроет вход внутрь западной цивилизации, западной культуры, поможет постичь основы, на которых она покоится.

Сказать, что это идеальный способ освоения, я не берусь. Более того, у него есть свои серьезные «минусы». И японцы болезненно, на собственной шкуре ощущали и продолжают их ощущать.

Какие же это «минусы»?

Подобная система постижения мира и культуры очень затратная. Она сделала японцев уязвимыми особенно в ХХ веке и особенно в конкуренции с Западом. И сегодня японец, обычный человек, попавший на Запад как турист или с другими целями, всегда чувствует себя очень растерянным, он не знает, как себя вести, ему долго надо врастать в эту систему, осваиваться в ней. Но зато на том участке, которым он овладел, мы с вами японцу не конкуренты. Потому что он владеет этим участком на ощупь, всеми пятью пальцами в буквальном смысле этого слова. Я понял это, анализируя собственный опыт, особенно опыт чайных занятий. Японцы пропитываются фундаментальными ощущениями. Фундаментализм с легкой руки американцев сейчас ругательное слово, а вообще, архитектурно говоря, здание без хорошего фундамента не устоит.

А с какими трудностями сегодня, на ваш взгляд, сталкивается педагогика в Японии, в России, во всем мире?

Мы, как и все сейчас, стоим на цивилизационном распутье. Знания в любой самой скромной сфере удваиваются чуть ли не каждый год. Традиционная модель образования уже давно не работает. Все это понимают, но делают хорошую мину при плохой игре. Все превратилось в некий образовательный театр. Непонятно стало, чему учить. Среди востоковедов это выливается в разные умные споры о том, какой должна быть модель подготовки современного востоковеда. Мы, преподаватели, сами не знаем, какого специалиста готовим и для какой жизни, потому что, когда он поступает в институт, мир один, а когда заканчивает, мир другой.

Кроме того, у молодежи выработался очень плохой синдром, который я называю информационным серфингом. Это такое постмодернистское явление — отношение снятых иерархий. Раз от информационного вала никак нельзя убежать, то, чтобы не утонуть, совладать с ситуацией, нужно выйти на гребень волны и скользить на нем, не останавливаясь нигде и не ставя точек, а только запятые. А раз так, иерархии быть не может, не может быть правильного и неправильного, хорошего и плохого: немножко того, немножко другого, а в результате всем все равно. Возникает некий релятивизм, ощущение мелькания. Возьмите сюжеты современных романов, это переход от одной сцены к другой, эти сцены можно поменять местами, роман от этого не поменяется. Это такая бесконечная игра в жизнь, а не жизнь. Это жизнь с бесконечным изменением правил игры по ходу игры. Когда читаешь романы Харуки Мураками или Пелевина, возникает подобная калейдоскопическая картина жизни.

Говоря о практическом опыте, что бы вы порекомендовали взять из японских образовательных традиций для решения этих и подобных проблем?

Хочу сразу оговориться, что брать у них все не только невозможно, но и не нужно, потому что мы никогда не превратимся в японцев. Но кое-что в их опыте, что было не развито или не востребовано в нашей культуре, мы можем принять и приложить к себе.

Меня приятно радует, что, когда студенты возвращаются после длительной стажировки в Японии, они по-другому относятся к преподавателям. Не то чтобы они более вежливыми становятся, этакий политес восточный усваивают, нет, дело не в этом. Они больше прислушиваются к преподавателю, внимательнее на него смотрят. Это работает японский культ сэнсэя. Сэнсэй буквально «преждерожденный». Это не специалист, который загружает в тебя какую-то дозу информации, а человек, который учит даже не тем, что он тебе на занятиях рассказывает, а тем, как он между занятиями себя ведет, учит собственным образом жизни. Он, живя вместе со студентами, как ледокол, прокладывает фарватер, дает направление движению, по которому часто наполовину бессознательно они двигаются. Они словно бы врастают в его жизненный импульс, в его образ жизни.

У нас в образовании многое бы изменилось, если бы изменился престиж преподавательской профессии, если бы не только размер зарплаты, но и образ преподавателя в глазах общества стал другим. Если бы ценилось не то, какой он специалист и хорошо ли знает свою сферу (сейчас это почти невозможно), а какой он человек. В преподавании этот человеческий фактор гораздо важнее всех педагогических технологий.

Я убежден, что, если бы в обществе престиж преподавательской профессии был таким, что туда пошли бы такие люди, как в свое время Ландау, Фельдман, многое бы изменилось. То, что они преподавали, читали лекции в физтехе, сразу позволило нашей стране совершить прорыв пусть и на узком участке — в физике. А они ведь не были педагогами, их никто к педагогике не готовил. Но это были увлеченные люди, и они не делали различия между собой и студентами. Студенты просто присутствовали в их творческой мастерской, а они делились своими проблемами. У меня оба брата учились на физтехе, старший еще слышал «великих» и рассказывал, насколько это было для него тогда важно.

Но подобных педагогов-сэнсэев всегда единицы, а желающих у них учиться много. Преподаватель не может разорваться и уделить внимание всем...

Для этого существует второй принцип. У японцев нет разрыва между сэнсэем-наставником и сэйто — учеником: там где-то олимпийские боги, а тут — маленькие мошки. В японской образовательной системе между ними есть очень важный активный промежуток — сэмпай-кохай, старший ученик и младший ученик (это как бы дедовщина, но в хорошем смысле слова). Каждый стоящий хотя бы на шаг познания впереди младшего считает себя автоматически (так в традиции заведено) патроном младшего. И этот патронаж, эта опека предполагает, что человек больше учится у сэмпаев, у старших учеников, а не у самого учителя.

А учитель — это инспектор системы самообразования, он просто сидит и наблюдает. Он почти не вмешивается в процесс, особенно в традиционных ремеслах. Если и вмешивается, то очень странно. Я на своей шкуре, обучаясь чайной церемонии, испытал, что такое сэнсэй. Он сидит и ничего не говорит, как Будда. И ты сам должен догадываться по движению нахмуренной брови или еще по каким-то жестам, доволен наставник тобой или нет. Он может что-то буркнуть и не станет ничего объяснять, а если ты с докучливостью, свойственной европейцам, начинаешь допытываться: «А как, да что, да почему?» — он говорит: «Делай, пока не поймешь сам». Если сам не поймешь, то и на словах тебе это бесполезно объяснять.

Это дзенская система. Мы же всегда тепличные образовательные условия для ученика создаем, а сэнсэй, наоборот, мешает. Он строит систему препятствий, причем так, как будто сам не виноват. Ты делаешь что-то очень сложное, а он будто бы случайно опрокидывает это все и сидит на тебя смотрит, словно спрашивает: «Ну, что ты теперь будешь делать? Как будешь выходить из этой ситуации?»

Никакие теоретические знания тут не помогут. Нигде в учебниках подобных ответов нет. Ты должен крутиться и находить какой-то экзистенциальный прорыв, преодолевать это препятствие своим опытом, а не чьим-то. И только тогда, когда ты много барьеров преодолел, когда много раз лоб расшибал, только тогда начнешь понимать, чего стоят те «нормативные знания», которые тебе сообщают.

Есть русская пословица «готовь ложку к обеду, слово к ответу». Наша система образования плоха тем, что она напоминает насильственное кормление сытых людей. Приходят люди, которые не знают, зачем им какие-то знания, а им их все навязывают, навязывают, навязывают...

Как же в таком случае советует поступать японская традиция?

Нужно найти своего учителя. Как это делалось в традиционной системе образования? Появлялся мастер, о нем шла слава, люди за тысячу верст с посохом шли, чтобы услышать хоть одно слово наставления. Мастер же не торопился принимать их к себе. Возникала большая конкуренция — не мог же он взять тысячу людей! Но постепенно замечал: вот этот человек очень долго обивал порог, доказывал отчаянным своим поведением, что он очень хочет учиться, что у него очень серьезные внутренние мотивы для обучения. Тогда мастер мог кивнуть молча, и ученик оставался при его доме.

Есть еще способ найти своего учителя. Конфуций говорил: если я готов для учения, из трех людей, случайно идущих мне на-встречу по улице, один — мой учитель, по-сланный мне судьбой. Но даже если нет внешнего учителя, человек, готовый совершить прорыв в новое знание, может сам себе стать учителем. Он может учиться на своем опыте, может на чужом. В чайной школе говорят: мастер — образец для ученика, а ученик для мастера. В традиционных ремеслах мастера учатся у новичков. Учатся цельности и свежести восприятия...


Оригинал интервью в журнале «Человек без границ»:
Наталья Чуличкова, Дмитрий Зубов (Интервью с Виктором Петровичем Мазуриком) «Найти своего учителя»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №10  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:20 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Сэцубун. Праздник Межсезонья

Светлана Обухова

Весну, лето, осень и зиму в японском календаре друг от друга отделяют четыре особенных дня — «водоразделы сезонов»: именно так переводится с японского их название — «сэцубун». В эти дни, когда лицом к лицу встречаются два времени года, японцы проводят обряды очищения.

Самый важный из четырех «сэцубунов» — канун весны, когда пробуждается природа и по японскому календарю наступает новый год, — в VIII в. некоторые аристократические фамилии начали отмечать особо. А через восемь столетий Сэцубун уже праздновали в каждой семье и во всех известных храмах Японии.

Канун весны — праздник шумный и славится своими забавными по форме обрядами. Их основная цель — прогнать злых духов (которые имеют привычку активизироваться в дни межсезонья) и обеспечить себе благополучие в следующем году.

Если вы вдруг засобирались в Страну восходящего солнца, прихватите с собой веточку османтуса (вечнозеленый кустарник — славится колючками и цветками с сильным запахом) и высушенную рыбью голову. Этот амулет защитит вас от потомков злого духа Кагуханы — больших любителей обедать зазевавшимися прохожими, — и не бойтесь, что будете выглядеть экстравагантно: во время праздника Сэцубун сушеную иваси и веточку османтуса вы увидите на двери каждого японского дома.

Но главные «герои» праздника Межсезонья — сладкие белые бобы. Их необходимо как следует обжарить на огне — в Японии с ним связаны многие обряды очищения — и затем разбросать у входа в дом, во всех комнатах, особенно в темных углах, где могут поселиться вредные духи, приговаривая: «Они ва сото — фуку ва ути» («Уйди, зло, несчастье, — приди, счастье, радость»).

открыть спойлер
Разбрасывание бобов, конечно же, связано с легендой: в стародавние времена в Киото появился злой демон. Чтобы изгнать его, семеро ученых монахов 7749 дней возносили молитвы к небу, а потом откупились от супостата бобами. Есть и другая версия предания: злого духа прогнала храбрая японская домохозяйка, принявшаяся метать в него бобы. Имя этой дамы время не сохранило, зато «историю с бобами» теперь каждый год, в день кануна весны, разыгрывают в храмах Японии. Мужчины в костюмах демонов: один, в черном, воплощение жадности, второй, в зеленом, — злобы, третий, в красном, — недовольства, выбегают из храмов и смешиваются с толпой. Переодетые монахи гонят демонов по улицам, а затем возвращаются в храм. И тогда наиболее уважаемые люди — тоси-отоко («человек года»), одетые в традиционные праздничные одежды, принимаются разбрасывать из деревянных коробочек завернутые в белую бумагу бобы, выкрикивая: «Они ва сото — фуку ва ути».

В день «водораздела сезонов» обязательно нужно съесть столько белых бобов, сколько вам лет плюс еще один, чтобы в наступившем году быть здоровым и удачливым. А еще бобы (по числу лет + один) принято заворачивать в бумагу и ночью класть сверток на дорогу. Хорошо, если кто-нибудь на него наступит, — тогда все прошлые несчастья вас точно покинут.

Во время праздника Межсезонья на улицах Японии появляются настоящие японские монахи. Они нечастые гости городов и в эти дни покидают свои монастыри, расположенные высоко в горах, специально для того, чтобы принять участие в очистительных обрядах праздника Сэцубун.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №11  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:25 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Предмет на конце шнура

Ирина Разинова

Что такое «предмет на конце шнура»? Не торопитесь отвечать: «Электрическая лампочка или микрофон!» Ведь спрашивающий может иметь в виду нэцкэ: слово это в переводе с японского буквально и означает — «предмет на конце шнура», «маленький висящий предмет» или «прикреплять и подвешивать».

Нэцкэ — удивительные произведения японской миниатюрной пластики, изящные резные фигурки со сквозными отверстиями — некогда возникли с целями вполне бытовыми. Дело в том, что традиционный японский костюм не предусматривал карманов, и все необходимые мелкие предметы подвешивались к поясу с помощью шнура, который связывали в кольцо, складывали пополам и пропускали через пояс. К одному из концов получившейся петли и прикрепляли нэцкэ — в качестве проти-вовеса.

Справедливости ради следует заметить, что родиной нэцкэ является Китай, подвесные брелоки там изготавливали еще в III веке до н.э. В Японию мода на нэцкэ пришла только во второй половине XVI — начале XVII века. И распространению их способствовали «запреты на роскошь», благодаря которым офи-циально разрешенная город-ская одежда стала выглядеть весьма скромно, а нэцкэ остались почти единственным ее украшением. Неудивительно, что столь важной детали кимоно стали уделять много внимания.

Запросы увеличивавшегося городского сословия стимулировали появление виртуозных мастеров нэцукаси — резчиков нэцкэ. Изготавливали нэцкэ из самых разных материалов: из дерева, слоновой кости, оленьего рога, клыков вепря и медведя, моржовой кости, древесных корней, латуни, меди. Потом стали появляться изделия из коралла, нефрита, янтаря, панциря черепахи. Использовались в качестве нэцкэ и маленькие тыквы-горлянки, и красивые раковины.

Но из какого бы материала ни делались нэцкэ, им следовало быть гладкими, иметь обтекаемую форму, без выступов, острых углов и граней, и в идеале — хорошо помещаться в сжатой ладони. При этом сквозные отверстия не должны были портить композицию.

открыть спойлер
Нэцкэ бывают нескольких видов, а самые распро-страненные и многочисленные — катабори, фигурные нэцкэ. Это миниатюрные резные изображения людей, животных, птиц, цветов, рыб, богов, героев японского эпоса, богов индийского и китайского пантеонов, знаменитых полководцев, поэтов и даже героев романов. Словом, сюжетам нэцкэ нет числа! Они — неисчерпаемый источник для изучения нравов, обычаев, религиозных и моральных представлений, историче-ских, театральных, литературных и бытовых реалий Японии прошлых веков.

Среди изображений божеств самыми популярными всегда были Ситифуку-дзин — Семь богов счастья. Это шесть богов: Дайкоку, Эбису, Хотэй, Дзюродзин, Фукурокудзю и Бисямонтэн — и богиня Бэндзайтэн. В такой божественной группе представители синтоизма, буддизма, даосизма и индуизма прибыли в Страну восходящего солнца на корабле сокровищ — такарабунэ, чтобы присматривать за справедливым распределением семи благ, установленных по приказу правителя Токугава монахом по имени Тэнкай (1536–1643). Эти блага — долгая жизнь, материальное благоденствие, честность, удовлетворенность жизнью, известность, мудрость и сила. В нэцкэ Ситифукудзин изображались и в группе, и порознь.

Самый любимый из семи — Хотэй, «Холщовый мешок», бог счастья, веселья, общения и благополучия. Его принято изображать улыбающимся бритоголовым толстяком в монашеском одеянии. Мочки ушей у него, как правило, сильно вытянуты. Хотэй почти всегда бос, его толстый животик отнюдь не результат неумеренного аппетита, а воплощение его неизбывной жизненной силы. Считается, что, если потереть живот Хотэя 300 раз, держа в уме свои заветные желания, они непременно сбудутся. Типичные атрибуты Хотэя — четки, веер и мешок. Иногда вместо четок и веера этот веселый бог держит посох, связку волшебных грибов, монеты или жемчужину. Часто ком-панию Хотэю составляют дети числом от одного до четырех. В этом случае трак-товка образа нэцкэ приобре-тает дополнительный благо-желательный подтекст.

У Хотэя был прототип — легендарный дзэн-буддийский монах, которого знали под именем Ци Цы и который проживал в эпоху Тан (618–907). Этот монах, по натуре эксцентричный мечтатель, пренебрегал монашеским уставом, повсюду разгуливал в непристойно распахнутой одежде и с удовольствием нарушал все общепринятые нормы поведения, но зато там, где он появлялся, к людям приходила удача, здоровье и благосостояние. Если кто-то спрашивал, что в его мешке, он отвечал, что там у него весь мир. Ци Цы был канонизирован и причислен к Семи богам счастья в эпоху Токугава.

Хотэй считается еще и воплощением Майтрейи — Будды грядущего образцового миропорядка.



Оригинал статьи в журнале «Человек без границ»:
Ирина Разинова «Предмет на конце шнура»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №12  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:30 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Большой Будда

Надежда Нестеренко

Камакурский Будда... в чьем лице покоится
все великое и великодушное (прекрасное,
величественное), живое изображение Нирваны.
Персиваль Лоуэлл

Камакура. Именно отсюда управляли Японией могущественные сегуны, именно она была столицей самураев. Все здесь дышит тем временем. Камакура не утратила былого величия, хотя время ее расцвета давно миновало. Культура Камакуры отличалась от аристократической культуры Киото. Она уже базировалась на принципах дзэн и других течениях буддизма. И здесь можно встретить множество изображений Будды, которые никого не оставят равнодушным благодаря своей выразительности, вызывающей ощущение присутствия.

Камакура очень зеленая. Когда идешь между высокими соснами, чувствуешь себя в лесу или в огромном парке. И вдруг над соснами появляется огромная голова. Вот он — Большой Будда Камакуры! Поражают размеры Будды: его высота (около 13 метров), двухметровое лицо, метровые глаза, длинные двухметровые уши. Весит он приблизительно 121 тонну. Удивительно и то, что верхняя часть тела Будды больше нижней, но это сделано умышленно, по законам перспективы. Голова его немного наклонена вперед, поэтому, когда подходишь, чувствуешь внутреннюю связь, как будто тебя ждали и теперь приветствуют.

История создания Большого Будды драматична. Госпожа Инадано Цубоне, служившая у сегуна Еритомо, мечтала построить огромную статую Будды. Когда ее господин умер, она оставила свою службу при дворе, чтобы полностью посвятить себя сбору средств для будущей статуи. Ее непрестанные усилия никого не могли оставить равнодушным. И к ней присоединился Дзеко, настоятель провинции Тотоми, который путешествовал по всей Японии, чтобы собрать средства. «И, благодаря состраданию Будды, было собрано достаточно средств, чтобы в 1238 году начать строительство».

Первый Будда, который был построен за пять лет непрерывной работы, был деревянным. Но, к сожалению, статуя была разрушена ураганом в 1248 году. Затем Дзеко и Инадано Цубоне предложили отлить статую из бронзы, сделав ее более прочной. И новый Будда был создан в 1252 году.

Сегодня Большой Будда сидит под открытым небом, но так было не всегда. Сразу же после того, как было завершено строительство деревянного Будды, вокруг него был построен храм. Но ураган, который разрушил первого Будду, разрушил и храм. Новый храм был закончен в тот же год, что и новый бронзовый Будда, но снова был разрушен ураганом в 1335 году. Его снова отстроили, но его снова разрушила ужасная буря в 1368 году. Четвертый восстановленный храм прослужил до 1495 года, когда огромная волна унесла его с собой, оставив Будду на месте. Храм снова пытались построить, но так и не закончили. И с тех пор Будда сидит под открытым небом.

Но это были еще не все беды, обрушившиеся на Камакуру. В сентябре 1923 года землетрясение разрушило основание статуи, правда, сама статуя не пострадала.

До нас дошло только имя мастера, отлившего Будду, — Оно Гороемон. К сожалению, больше о нем ничего не известно.

Сегодня, как и семь столетий назад, сюда приходит множество людей, чтобы прикоснуться к чему-то, над чем не властны ни время, ни стихия, чтобы увидеть Будду на земле.



Оригинал статьи в журнале «Человек без границ»:
Надежда Нестеренко «Большой Будда»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №13  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:34 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Изображение

Поэзия Вечности в ускользающей красоте

Светлана Просенкова

В 19 лет Дайсаку Икеда попал на семинар по буддийской философии. Встреча с Джосэй Тода, читавшим лекцию, оказалась судьбоносной: юноша узнал своего Учителя. Сегодня Дайсаку Икеда известен во всем мире как глава буддийского светского общества «Сока Гаккай», созданного его учителем, как философ, мыслитель, поэт и еще — фотохудожник.

Дайсаку Икеда появился на свет 2 января 1928 года. На побережье залива Токио его семья имела небольшой завод по переработке морских водорослей и торговый дом. Безмятежным и счастливым было детство Дайсаку и его четырех старших братьев. Дети всегда были окружены родительской любовью и заботой, с ранних лет интересовались музыкой, искусством, поэзией.

Вторая мировая война принесла суровые испытания. Поражение Японии, ужас воздушных налетов, ночные бомбардировки, охваченные пламенем города — трагедии и бессмысленная жестокость вызывали в сердце мальчика боль и негодование. Его братья были призваны на фронт, а для Дайсаку, как и для тысяч других школьников, уроки проходили на военном производстве. Болезненный и слабый, он с трудом мирился с тем, что в тяжелейшие для родной страны дни был мало чем полезен ей. Его старший брат погиб на Бирманском фронте, в сердце Дайсаку на всю жизнь запечатлелся образ матери, некогда веселой и сильной, а теперь беззащитной, словно впавшей в оцепенение.

«В глубоком духовном смятении я стал искать путь жизни в чтении, — напишет Икеда позже. — Погрузившись в чтение, я находил нечто неподвластное времени, глубоко человечное, универсальное, то, что затрагивало струны моей души». Книги Уитмена, Толстого и Гёте помогали вырваться из оков жестокого времени, вселяли желание посвятить свою дальнейшую жизнь устранению вражды и непонимания между людьми.

Все это он нашел благодаря своему учителю. Рядом с Тодой он прожил больше 10 лет, открывая не только буддийское учение, но и экономику, политику, философию, литературу, он впитывал пример сострадания и любви, глубокого доверия и уважения к людям, вступил в общество содействия миру, культуре и образованию «Сока Гаккай», возглавляемое Тодой, а в 1960 году сам стал его президентом. Целью общества являлась помощь в достижении прочного мира на Земле путем диалога с политиками, учеными и деятелями культуры и установление дружеских контактов между людьми.

открыть спойлер
Окончив институт Фудзи, Дайсаку Икеда начал выступать перед широкой аудиторией с лекциями об актуальных проблемах современности. Он разработал уникальную систему образования, включающую начальную и среднюю школы, университеты и аспирантуру, создал концертную организацию «Мин-Он», Институт ориентальной философии, Международный исследовательский центр по вопросам мира имени Джосэй Тоды, Бостонский центр по исследованию проблем XXI века. В 1973 и 1983 годах в Сидзуока и Токио открыл два художественных музея «Фудзи» с 30-тысячной коллекцией классических и современных произведений Востока и Запада. Благодаря организованным культурным обменам между Россией и Японией в этих музеях выставлялись шедевры Третьяковской галереи и Пушкинского музея. «При встрече с настоящим искусством сила прекрасного обнажает в человеке его внутреннюю сущность. В ее живительной ауре человеческая душа, снимая привычные социальные маски, обновляется и открывается силе любви и красоты», — напишет Икеда в одном из своих эссе.

Дайсаку было 24, когда он встретил свою любовь, единственную на всю жизнь. Канеко знала, что их счастье не будет долгим: Дайсаку был тяжело болен туберкулезом легких и, по прогнозам врачей, не должен был дожить до 30. Своей верой в благосклонность судьбы, заботой и подлинной любовью ей удалось спасти жизнь Дайсаку. Но по велению какого-то злого рока их семью ждала трагедия — смерть среднего из трех сыновей. Ему было всего 29 лет. Старший и младший пошли по стопам отца и связали свою жизнь с педагогикой.

Верный своей линии жизни, Дайсаку Икеда продолжал читать лекции теперь уже в вузах всего мира, вел философские диалоги с видными политиками, представителями разных духовных традиций, учеными, писателями, людьми искусства. За свою жизнь он провел около 1600 бесед, на основе которых опубликованы десятки книг более чем на 30 языках мира. Среди его главных литературных работ роман «Революция в душе человека» в 12 томах, произведения для детей и юношества «Дерево сакура», «Беседы с молодежью», диалоги с английским историком Арнольдом Тойнби «Избери жизнь», с М. С. Горбачевым «Моральные уроки ХХ века», с летчиком-космонавтом А. А. Серебровым «Земля, космос и человек», с писателем Альбертом Лихановым «Тропинка в страну детства».

В 1974 году Дайсаку Икеда впервые посетил СССР, о котором тогда, в период «холодной войны», все говорили как об опасной стране. После 10 дней в России Икеда с юмором делился своими впечатлениями: «Я очень доволен своим визитом, но у меня есть одна претензия. Я должен сказать, что советские люди слишком большие для меня. Когда я пытаюсь дружески обнять вас, то никак не могу соединить руки». Уезжая из Москвы в Ленинград с Ленинградского вокзала (и удивляясь, что из Ленинграда в Москву надо ехать с Московского), Икеда сделал открытие: «Стало быть, чтобы дойти до „человека“, до его „человечности“, мы должны отправиться в путь от „человека“, то есть от самого себя и собственной „человечности“. Так будет по-русски».

В Москве Икеда встретился с создательницей Детского музыкального театра Натальей Сац и был тронут ее теплой заботой о детях и жизнерадостностью. Он посвятил ей поэму «Солнечное счастье матери детского искусства» и пригласил театр на гастроли в Японию. «Культура и искусство рождаются на почве гуманности и человечности, — писал Икеда. — Красота присутствует там, где есть чувствительная, восприимчивая душа, умеющая замечать ее».

В 1975 году он встречался со студентами МГУ, говорил о духовном пути, способном сохранить в чистоте сердца людей, веру в человечность и милосердие. Проект «Музыкальное путешествие по Шелковому пути» стал отражением мечты Икеды о восстановлении культурных связей между Востоком и Западом; более 300 коллективов, участников этого проекта, из 20 стран мира выступили на сценах Японии. По приглашению «Мин-Он» в Стране восходящего солнца прошло более ста концертов российских фольклорных коллективов. От имени председателей всех творческих общественных объединений России Икеде была вручена Золотая Пушкинская медаль, а в августе 1983 года он был удостоен Премии мира ООН. Ему присуждены звания почетного профессора и доктора философии 200 университетами и институтами мира (в том числе МГУ, Болонским и Пекинским университетами, Французской академией и т. д.).

Путешествуя по разным странам, Икеда открыл в себе талант художника-фотографа. Он фотографирует везде, где появляется возможность, даря людям живые образы хрупкой красоты Земли. «Это — драгоценные мгновения, затрагивающие струны моего сердца. Все очень просто. Нет никакой особой техники. Есть только открытая душа, которая ведет честный разговор с природой и сопереживает судьбам всего сущего, — говорит Икеда. — Фотография для меня — это поэзия вечности в ускользающей красоте. А жизнь человека — ода победы духовного борения перед вечным мгновением».

Фотографии Дайсаку Икеды невозможно перелистать, как страницы незнакомой книги. Они сродни средневековым хокку и танка, глубину которых можно осознать, лишь настроив на них свое сердце. Они символичны, как символично все, что связано с его страной.

Плывущие гряды кучевых облаков, над которыми лучится солнце, необъятные просторы океана, открывшиеся с высоты птичьего полета, голубые тени деревьев на утреннем снегу, бережно укрывшем еще цветущие деревца-бонсаи, удивительные по своей красоте облики городовѕ Палитра словно воспетых в стихах образов, запечатленных здесь и сейчас. Поэзия вечности, пробуждающая красивые воспоминания.

Буддист Дайсаку Икеда особо подчеркивает в своих фотоработах единство мгновения и вечности: «Мгновение включает в себя вечность, а вечность — мгновение. Настоящее же является одновременно плодом прошлого и семенами будущего. Поэтому в каждом мгновении существования, поддержанного жизненной энергией, бьется уникальная ценность беспрерывного и бесконечного потока времени». Фотовыставка работ Дайсаку Икеды называется «Моя Вселенная», она побывала уже в 38 странах мира, в том числе и у нас. Все его фотографии пронизаны поиском мира и гармонии, целостности человека и Вселенной. Икеда продолжает вести диалог со всеми, кто открыт любви и красоте, кто готов снять маску и увидеть самого себя, встретиться со своей душой. Ведь любая жизнь, как считает Икеда, — это картины, нарисованные душой человека, и самая величественная картина из всех существующих — космос в душе. Нужно всего лишь впустить в себя тот единственный луч света, который поднимет нас на такую высоту, где нет места ни тщеславию, ни жадности: «Расцветайте, как цветы. Жизнь неповторима. Без колебания превращайте ее в яркие и большие соцветия. Пусть прекрасные цветы распускаются в вашем сердце и в вашем доме. Пусть цветение сердца станет факелом, ярко освещающим ваш путь в этом мире».



Оригинал статьи в журнале «Человек без границ»:
Светлана Просенкова «Поэзия Вечности в ускользающей красоте»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №14  СообщениеДобавлено: 16 янв 2013, 19:36 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2012, 08:51
Сообщения: 485
Имя: Виктория
Пол: женский
Город: Киев
Японские мастера - Акира Куросава

Надежда Нестеренко

Как-то он сказал о себе: «Я режиссер... вот и все. Я знаю себя достаточно хорошо, чтобы понимать простую истину: случись мне разлюбить кино — я пропал. Кино — это моя жизнь».

Акира Куросава нашел себя в кино, когда в 1936 году стал ассистентом у режиссера Кадзиро Ямамото. Именно Ямамото научил молодого человека «всей азбуке режиссуры».

Киноискусство в Японии шло довольно извилистым путем; снимались в основном спектакли, улицы, виды Фудзи. А фильмы делились на исторические — дзидайгэки и современные — гэндайгэки. Каждый режиссер обычно работал в каком-то одном жанре, Куросава же одинаково виртуозно снимал и исторические, и современные ленты. «Форма всегда зависит от темы, — объяснял он. — Есть темы, которые легче поднимать в форме исторических лент. Например, „Расёмон“ — фильм современный, но оправленный в исторические рамки... в исторических фильмах присутствуют элементы зрелищности, которые всегда важны в кино. Кроме того, актуальные события нельзя показывать слишком жестоко. Публика будет шокирована, если представить ей чересчур жестокую версию современной действительности. Для того чтобы она приняла жестокость, нужно прибегать к историческому ореолу».

В японском искусстве особенно ценится настроение. И во всех картинах Куросавы есть «тонкий аромат», то, благодаря чему его называют мастером атмосферы. Он умеет, не говоря о чем-то прямо, заставить зрителя испытывать определенные чувства. В картине «Дерсу Узала», чтобы передать бескрайность тайги, он показывает один-единственный, затерявшийся среди лесов огонек, и возникает «ощущение безмерности природы, одиночества в ней человека». В «Расёмоне» это чувство надежды, когда перестает идти бесконечный дождь и небо светлеет. В картине «Сугата Сансиро» момент совершенной гармонии и просветления, когда расцветает лотос.

Куросава снял больше 30 картин. Благодаря ему западный мир открыл и полюбил японское кино. Его назвали одним из величайших режиссеров всех времен и народов. Джордж Лукас как-то признался, что роботы C3PO и R2D2 в его «Звездных войнах» появились благодаря фильму Куросавы «Три негодяя в скрытой крепости». По фильму «Семь самураев» в Голливуде был снят фильм «Великолепная семерка»; по «Телохранителю» Серджио Леоне снял «За пригоршню долларов», а Брюс Уиллис «Героя-одиночку»; сразу несколько римейков было снято и по «Расёмону».

Куросава, известный своей несговорчивостью и сложным характером, даже получил прозвище Император. Он всегда полностью отдавался работе и требовал того же от других. Мог снова и снова репетировать с актерами, с каждым в отдельности, и считалось, что, если Куросава повторяет какую-то сцену только один раз, актер ему не нравится.

Он всегда очень внимательно относился к достоверности изображаемого на экране. Так, в финальной сцене фильма «Трон в крови» по актеру Тосиро Мифуне, игравшему главную роль, стреляли с близкого расстояния настоящими стрелами мастера кю-до, а для фильма «Ран» на склонах горы Фудзи построили целый замок, чтобы потом сжечь его дотла. Чтобы актер успел «сжиться» с костюмом, он получал его за несколько недель до съемок. В «Семи самураях» большинство действующих лиц — бедные крестьяне, и актеров просили, чтобы их одежда была сильно поношенной и изорванной. Чтобы достичь желаемого эффекта, он мог неделями ждать нужной для съемок погоды, а «Додэскадэн» снял всего за 28 дней. Кстати, часть декораций для этого фильма Куросава рисовал сам.

Акира Куросава прожил длинную, насыщенную событиями и сложную жизнь. Были в ней и непонимание, и неудачная работа в Голливуде, и попытка самоубийства... К сожалению, мастера уже нет с нами, но его гений продолжает жить в его работах. «Люди не способны говорить о себе абсолютно честно, но гораздо труднее скрыть истину, если пытаешься влезть в шкуру другого человека. Тогда ты часто открываешь свое истинное лицо. Это относится и ко мне. Ничто так не говорит о творце, как его творения», — говорил он.



Читать полностью статью в журнале «Человек без границ»:
Надежда Нестеренко «Акира Куросава»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 14 ] 

Текущее время: 12 дек 2019, 20:34

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти: