К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 15 ноя 2018, 09:06

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 25 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
Сообщение №16  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:11 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Пьер Буль
КОГДА НЕ ВЫШЛО У ЗМЕЯ


Это неслыханное событие случилось на одной из планет звездной системы, далеко отстоящей от нашего Солнца. Произошло же оно в те времена, когда планета только покрылась зелеными лугами, таящими семена в своих недрах, и деревьями, сгибавшими ветви под тяжестью сочных плодов. Молодые леса были населены зверями и птицами разных пород. Всевозможные рыбы скользили в морских водах, недавно отделившихся от хляби небесной.
В лесной чаще, где следы былого хаоса еще проступали в виде запутанных лиан, несколько дней назад возник огромный сад симметричных пропорций. Все в этом саду - и благоухающие цветы, и заросли кустарника со свежей листвой многочисленных оттенков - неоспоримо свидетельствует о тонком художественном вкусе Создателя.
Молодая женщина совершенной красоты прогуливается в этом уголке наслаждений. Она нага, но не догадывается об этом.
Женщина движется медленно, шаги ее слегка неуверенны, ноздри трепещут, втягивая растворенные в воздухе ароматы. Она идет по дорожке из гладкой блестящей гальки, такой же нежной, как мягкий песок. Дойдя до поворота, она оборачивается и задерживает взгляд на человеке, лежащем неподалеку на траве. Она улыбается, глядя на своего спутника, растянувшегося под тенистым деревом. Она не перестает улыбаться. Любое проявление жизни в этом саду озаряет ее лицо. Но мужчина ничего не видит, он спит с такой же, как у нее блаженной улыбкой, повернувшись лицом к небу. Он тоже наг и тоже не знает об этом.
Женщина мгновенье колеблется. Ей хочется разбудить его, чтобы вместе совершить задуманную прогулку, но она не решается и молча продолжает свой путь. Если ей всегда доставляет удовольствие идти рядом с ним по дорожкам сада, если его присутствие, касание его бедра, ощущение мускулистой руки, обнимающей талию, погружают ее в сладостное блаженство, то теперь она уже начинает наслаждаться и очарованием одиночества в этом саду, где все для нее в диковинку. Сейчас она полнее чувствует негу, исходящую от каждого цветка, каждого растения, каждой былинки.
Она выходит к реке, пересекающей сад, идет по песчаному берегу и останавливается там, где река, вырываясь за пределы сада, делится на четыре рукава. Женщина поднимается на холм, чтобы взглянуть на пенящиеся воды, которые исчезают в бесконечности лесов. Она улыбается, чувствуя в своих глазах отблески водяных струй.
Она долго стоит так, будто замечтавшись, затем возвращается и вскоре выходит на другую дорогу, которая петляет, прежде чем вывести к тому кустарнику, где они со спутником устроили себе пристанище. Женщине хочется продлить минуты одиночества. Может быть, она смутно ощущает, что это усилит радость встречи.
открыть спойлер
Тропинка обрывается в центре сада, где растут фруктовые деревья. Этот уголок был задуман и выполнен с тем же художественным совершенством, которое невольно ласкает взор. На нежно-зеленой лужайке с ровной, словно подстриженной, травой выстроились ряды деревьев различных пород. Они склоняются под тяжестью ярко расцвеченных плодов, делающих темную листву похожей на звездное небо. Это буйство красок продлится до тех пор, пока сочные плоды, изливающие все ароматы молодой планеты, не превратятся в изысканное лакомство, которым невозможно пресытиться.
Планировка фруктового сада тоже строго продумана. Создатель проявил здесь пристрастие к геометрии. Лужайка, несмотря на большие размеры, образует правильный эллипс. Деревья, густо растущие вдоль окружности, все редеют по мере того, как продвигаешься к центру большой оси, и, таким образом, середина остается незасаженной. Там отдельно от других стоят только два дерева, выше всех остальных, но с более пышной листвой и еще более яркими плодами.
Эти два дерева расположены симметрично по обеим сторонам большой оси, и каждое находится в одном из фокусов эллипса. Самый же центр обозначен чудесным неиссякающим фонтаном. Струя его бьет почти до небес и падает, разбиваясь мельчайшими брызгами, которые долетают не только до фруктовых деревьев, но и до границ сада, орошая всю его поверхность.
На опушке леса женщина снова останавливается. Она смотрит вверх на игру бесчисленных струй, переливающихся всеми цветами радуги, которые отбрасывает в небо этот дивный источник. Она подставляет грудь нежной росе и снова улыбается, а затем входит во фруктовый сад по одной из тропинок, змеящихся меж деревьев.
Ветви низко нависают над землей. Все было задумано творцом с таким расчетом, чтобы мужчина и женщина не прилагали ни малейших усилий. Самые зрелые плоды можно достать рукой, но женщина на них даже не смотрит; все дальше углубляясь во фруктовый сад и минуя первые заросли, она проходит сквозь редеющие стволы. Здесь наконец женщина останавливается - в центре эллипса, неподалеку от чудесного фонтана, под одним из двух отдельно стоящих деревьев, не похожих на все остальные. Лучи солнца ласкают их золотистые плоды. Женщине достаточно встать на цыпочки, чтобы дотянуться до нижних ветвей, и это движение, не требуя ни малейшего напряжения сил, доставляет ей особое удовольствие.
Она срывает плод, гладит нежный бархат кожицы и вгрызается в сочную мякоть.
- Женщина!
Женщина выглядит удивленной и сначала смотрит на небо. Кроме голоса ее спутника, в этом саду ей знаком лишь один голос, и обычно он раздается сверху.
- Женщина, я здесь. Посмотри на землю!
Она повинуется и сквозь радужное сияние фонтана замечает Змея, свернувшегося в кольцо у подножия противоположного дерева. Она проходит через арку волшебной радуги, наклоняется к Змею и улыбается ему.
- Что тебе от меня нужно?
Она не слишком удивилась тому, что Змей разговаривает. Ничто не способно было поразить ее в этом краю, где за несколько дней произошло столько чудес.
- Почему ты не хочешь отведать плодов с этого дерева? Они самые вкусные.
Женщина отвечает:
- Мы вкушаем любые фрукты, кроме плодов, растущих на древе познания добра и зла. Бог запретил нам их пробовать, и мы умрем, если ослушаемся.
Змей возражает ей лениво и монотонно, повторяя раз и навсегда затверженный урок:
- Нет, не умрете. Но знает бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши и вы будете, как боги, знающие добро и зло .
Змей извивается, готовый уползти, не особенно интересуясь дальнейшим ходом событий, который слишком хорошо изучил. Но женщина указывает на другое дерево, от которого только что отошла, и изрекает такие удивительные слова:
- Я каждый день вкушаю плоды других деревьев, чаще вот с этого, с древа жизни, и ничто не заставит меня отведать плоды с древа познания добра и зла.
Змей замирает, удивленный такой речью. Он озадачен.
- Должно быть, я не расслышал… - начинает он. Но поведение женщины не дает повода усомниться в непоколебимости ее решения. Змей долго не может прийти в себя и обрести дар речи. Он уже сыграл эту роль на трех миллиардах планет, созданных во вселенной, но такой ответ слышит впервые.
Сбитый с толку, униженный и разъяренный, он делает, однако, попытку скрыть волнение и начинает свои увещевания нежным и коварным голосом, присущим ему одному:
- Уверяю тебя, ты ошибаешься. Посмотри на этот румяный плод. Разве может быть что-нибудь приятнее на вид и нежнее на вкус? Но, впрочем, это и в сравнение не идет с тем удивительным счастьем, какое ты испытаешь, вкусив плод. Ни на земле, ни на небе нет ничего более сочного. Один кусочек, и ты утонешь в море наслаждения. Ты мне не веришь? Взгляни на меня…
Змей срывает плод, разом проглатывает его и начинает извиваться по земле, пытаясь судорогами своего змеиного тела выразить всю полноту охватившего его блаженства. Женщина продолжает улыбаться, но в ее взгляде проскальзывает безразличие.
- Ты забавный, - произносит она. - Но ты не сможешь меня уговорить, потому что, не попробовав плода, я ничего не знаю о добре, а значит, и о том, что ты называешь счастьем, удовольствием и наслаждением.
Тогда Змей, взбешенный таким ответом, не может сдержать своей ярости:
- Если ты не вкусишь плод, я тебя укушу и причиню тебе зло.
- Зло? Но я ведь не знаю, что это такое, потому что не отведала запретного плода. Твои слова бессмысленны. Нет, ты меня не уговоришь.
- Ты умрешь! - вопит доведенный до отчаяния Змей.
- Нет, не умру, - упрямо возражает женщина, - потому что я вкушала плоды с древа жизни и обрела бессмертие. А вот ты съел запретный плод и теперь умрешь.
И, схватив тонкую палку, женщина одним ударом рассекает Змея на две части.
Она с любопытством наблюдает за его конвульсиями, пока их не прекращает смерть. Затем она снова улыбается.
- Видишь, я была права, - говорит она и быстро идет прочь от проклятого древа, стараясь не дотрагиваться до него, как ей повелел господь.
Женщина продолжала прогулку, не задумываясь над случившимся. Она вышла из фруктового сада, все убыстряя шаги. Смутное желание увидеть своего спутника подгоняло ее. Она прошла сквозь кустарник, покрытый алыми цветами без шипов. Не останавливаясь, сорвала цветок, посмотрела на него, затем, почувствовав, что по саду тянет легким ветерком, оторвала тонкие лепестки и бросила их в воздух, с любопытством наблюдая, как их закружило по ветру. В эту минуту бабочка огненного цвета, попорхав над ее головой, опустилась на руку. Она схватила бабочку, мгновение рассматривала ее, а затем оторвала одно за другим крылышки и бросила их в воздух так же, как лепестки цветка. Оставшись в неведении добра и зла, она по-прежнему улыбалась, глядя, как изуродованное насекомое трепещет в ее пальцах.
Выйдя из чащи, она заметила под деревом волка с ягненком в пасти, которого он собирался загрызть. Женщина приблизилась, с улыбкой взглянула в сверкающие жестокостью глаза дикого зверя и почти затуманенные, жалобные глаза жертвы. Волк, испуганный ее появлением, разжал зубы, и полуживой ягненок сделал последнюю попытку улизнуть. Женщина поймала его и вложила в пасть палача, а тот, успокоившись, тут же перегрыз ему горло. Женщина лениво трепала волка за шею, прерываясь только за тем, чтобы не менее невинно погладить нежную и еще теплую шерстку ягненка. Она действовала без злого умысла, все больше погружаясь в неведение добра и зла.
Она присоединилась к мужчине и, вспомнив, рассказала ему эпизод со Змеем. Он молча выслушал ее и с важностью похвалил. Пока они радовались, что женщина устояла перед соблазном и не ослушалась божественного приказа, ветерок, скользивший по саду, усилился, и они услышали голос Господа:
- Мужчина, женщина, где вы?
- Мы здесь, - ответили они вместе. - Мы здесь, перед тобой. Мы услыхали твой голос и спешим на зов, готовые тебе повиноваться.
Господь Бог ненадолго замолчал, сбитый с толку, как и Змей, но это было действительно так - мужчина и женщина стояли перед ним, не думая прятаться, все еще нагие и не подозревающие о своей наготе. Когда он снова заговорил, в его голосе проскользнуло разочарование:
- Значит, вы не вкусили плода, который я запретил вам пробовать?
- Нет, Господь, - ответила женщина со своей вечной улыбкой. - Я съела плод с древа жизни, как ты разрешил, но, несмотря на все уговоры Змея, даже не прикоснулась к плоду с древа познания добра и зла. Я поняла правильность твоего повеления, Господь, потому что Змей, проглотив запретный плод, тотчас же умер.
- Змей умер? - прошептал голос со странной интонацией.
- Это я убила его в наказание, - сказала женщина. - Я была орудием твоего праведного гнева. Да, я всегда буду послушна твоим наставлениям, останусь в неведении добра и зла и буду бессмертной, вкушая плоды с древа жизни.
- И я буду так поступать, Господь, - сказал мужчина, не произнесший до сих пор ни слова. - Тогда мы оба обретем бессмертие, как ты нам обещал.
- Да, в самом деле, я это обещал, - еле слышно прошептал голос. Вечерний ветер улегся. Мужчина и женщина снова были вдвоем в своей невинной наготе.
Господь удалился. Противоречивые мысли, вселявшие смутное беспокойство, привели его в смятение. Необычное поведение женщины застало его врасплох, а ее упрямое нежелание согрешить казалось аномалией, способной поколебать незыблемость вселенной.
В дурном настроении Господь появился в центре фруктового сада, где зрелище бездыханного Змея, лежащего под деревом, подтвердило истинность слов женщины.
Змей умер, но обитавший в змеином теле дух зла был вечен. В ту самую минуту, когда возник Господь, этот дух, обессиленный потерей прежней материальной оболочки, изливал свой гнев и унижение в недостойных сетованиях, сопровождаемых слезами ярости.
- Будь проклята женщина этой планеты! Будь проклята сама планета! - стонал Дьявол. - Будь проклята эта самоуверенная тварь, отказавшаяся согрешить! Будь проклято это чудовищное создание, которое высмеяло все законы логики! Я предлагал запретный плод женщинам на трех миллиардах планет и до сего дня ни разу не потерпел неудачи! Ни одна женщина не устояла перед искушениями Змея. И надо же такому случиться, чтобы именно эта все испортила! О несчастный день! День моего позора! Скоро она станет матерью, а я - посмешищем для ее детей и внуков, которые заселят эту безлюдную планету!
Раздосадованный причитаниями Дьявола и его беспредельным эгоцентризмом, Господь Бог облекся плотью и прервал его:
- Если бы все сводилось к этому, было бы не так уж плохо… Ты думаешь только о себе, хотя играешь второстепенную роль… Поэтому вполне можешь утешиться проклятиями, которые ни к чему не ведут. Дело обстоит куда сложнее. Настоящая катастрофа в том, что я - то не могу ее проклясть, ведь она только исполняет мою волю.
- Да, это верно, - заметил Дьявол, немного успокоившись. - Что же дальше?
- Мое положение куда хуже твоего. Я настолько выбит из колеи, что еще плохо представляю все возможные последствия такого упрямого послушания, но чувствую, что они могут быть весьма серьезными. Этого достаточно, чтобы обратиться за советом к великому Ординатору. Только он может все предвидеть. Да, нужно поговорить с Омегой. Идем вместе, ты мне, наверное, еще понадобишься.
Господь застал небожителей в необычном лихорадочном возбуждении. Все, что было создано всевышним, не вызывало особого интереса с тех пор, как стало привычным, и чтобы найти пример подобного волнения, нужно было вернуться к тем незапамятным временам, когда из ничего возникла первая во вселенной земля. Новость о праведном отказе женщины разнеслась по небесам со скоростью молнии, сначала повергая в сомненье небесные умы, а затем, когда сомнений больше не оставалось, вызывая удивление и восхищение, словно пред ними было непостижимое чудо. Во всех уголках небосвода гремели трубы, победоносно возвещая о неслыханном происшествии:
- Она устояла перед Змеем! - трубили серафимы.
- Она не поддалась соблазну и не вкусила запретного плода! Она не согрешила! О чудо! Чудо! Чудо! - восклицали тысячи херувимов, трепеща крыльями и наполняя рай порывами энтузиазма.
- Чудо! - повторяли хором легионы ангелочков. - Она не согрешила! Они не укрылись от очей всевышнего! Они наги и не догадываются об этом! Чудо! Осанна! Аллилуйя!
Появление Господа не умерило их пыл, и он предстал перед великим Ординатором в сопровождении поющего и шелестящего кортежа. Когда Ординатора ввели в курс дела (только он один ни о чем не знал, поскольку не понимал языка толпы), Омега помрачнел.
- Господь, прикажи сначала замолчать твоим божьим пташкам! - сказал он. - Они ничего не смыслят в ситуации, которая, можешь мне поверить, вовсе не заслуживает подобного ликования.
Как только воцарилась тишина, Ординатор принялся отстаивать свои прежние прогнозы. Ему показалось, что Господь хочет свалить на него вину за эту неожиданность.
- Господь, когда ты изложил мне главные направления своего плана, природу этих созданий - мужчин и женщин, в которых ты собирался вдохнуть жизнь, и рассказал о том испытании, которому ты хотел их подвергнуть, я произвел расчеты с обычной для меня точностью и получил известный тебе результат: вероятность неудачи ничтожно мала, приблизительно одна на два или три миллиарда проб. Эти цифры тебя успокоили. Уверенность в успехе нескольких опытов, таким образом, была почти абсолютной. Но ты сделал гораздо больше опытов, чем предполагал. Ведь эта женщина, подвергаемая подобному испытанию, - трехмиллиардная. На сей раз неудача была возможна и не противоречила математическим выкладкам. Добавлю, что повторение неудачи через короткий промежуток времени маловероятно.
- По крайней мере, я на это надеюсь… - буркнул Господь. - Одной неудачи такого рода вполне достаточно.
- Ты прав, - сказал Ординатор. - Этот случай ставит нас в крайне затруднительное положение. Оно серьезнее, чем ты предполагаешь, ибо ты еще не знаешь всех противоречий… Признаюсь, я тоже их еще не знаю, и прежде, чем предсказывать будущее, давай суммируем и проанализируем все исходные данные. По-видимому, ты, как заведено, сказал этим созданиям: «Ешьте любые фрукты из сада, особенно плоды с древа жизни, и вы будете бессмертны. Но не прикасайтесь к древу познания добра и зла, иначе вы погибнете». Не так ли?
- Да, я так и сказал, - подтвердил Господь.
- И вопреки ожиданиям мужчина и женщина сделали именно так, как ты им повелел?
- Совершенно верно. Но виновата женщина, я же не мог предвидеть…
- Очень важный момент, - прервал его Ординатор. - Ты уверен, что никто не принуждал ее? Что она действовала по собственной воле, отвергая искусителя?
- Можешь не сомневаться! - с жаром воскликнул Господь. - Проблема свободного выбора - непоколебимый столп веры. Она вызывала глубокие исследования и яростные споры как на небесах, так и на всех созданных мной землях. Вывод везде был одинаков, и теперь он неоспорим: женщина абсолютно свободна в выборе - грешить ей или не грешить. Та, которая, на наше несчастье, выбрала последнее, была так же свободна в своем поступке, как и все остальные.
- Все начинает проясняться, - заметил Омега. - Если люди будут упорствовать в своем послушании, то во-первых, они не узнают, что есть добро и что зло, а во-вторых, будут бессмертными.
- И это неизбежно! Я не могу изменить своего приказания.
- Так будет с их детьми и детьми их детей. Ведь ты же сказал им: плодитесь и размножайтесь! С их дисциплинированностью, да еще при условии, что ей не придется рожать в муках, можно биться об заклад, что они изыщут способ размножаться быстро и без греха.
- Если тебе все ясно, каков же вывод? - спросил Господь нетерпеливо.
- Мне еще нужно сделать кое-какие выкладки. Но могу уже предсказать, что по воле случая они дойдут и до того, что в других мирах и на небесах расценивается как преступление. И это произойдет из-за их неведения и непорочности, ты же никак не сможешь их наказать.
- Они уже начали, - прервал Дьявол. - Женщина прикончила Змея!
- Это еще пустяки! Она также помогла волку совершить убийство.
- Я же говорю, все будет зависеть от случая, и можно будет ждать от них куда более страшных поступков. Уже сейчас я вижу… - Он сделал паузу, чтобы произвести быстрый анализ, затем продолжил: - Я вижу убийства, братоубийства, отцеубийства…
- Прости, прости, - прервал его Дьявол. - Это невозможно.
- То есть как?
- Они же бессмертны!
- В самом деле, - смущенно произнес Ординатор после минутного молчания. - Я исходил в своем анализе лишь из первого условия - их непорочности, но бессмертие усложняет задачу. Во всяком случае, я отчетливо вижу бессмысленные разрушения, гибель животного и растительного мира, не говоря уже о грабежах, насилиях, кровосмесительстве и других безумствах. Тем более, что у тебя, Господь, не будет даже предлога помешать им или умерить их пыл… Вот мой предварительный вывод: такое положение не может продолжаться. Необходимо что-то предпринять, чтобы его изменить. А для этого сначала женщина, а затем и мужчина должны постичь, что есть добро и что зло, иначе говоря, отведать запретного плода. Следовательно, Дьявол должен сделать еще одну попытку искусить женщину.
- Почему именно я? - запротестовал Дьявол.
- А кто, как не ты? Даже с первого взгляда ясно, что ты достаточно искушен, чтобы ввести кого угодно в соблазн.
- Омега прав! - одобрил Господь.
- Ну ладно, попробую еще разок, - согласился Дьявол. - Думаете, приятно быть одураченным?
- Кроме того, я считаю, - добавил Ординатор, - что тебе стоит принять другое обличье. Пресмыкающиеся не настолько привлекательны, чтобы совратить человеческое существо. Даже удивительно, как это тебе так легко удавалось раньше? Должно быть, предыдущие женщины были изначально предрасположены к грехопадению. А эта - словно из другого теста. Придется тебе пошевелить мозгами!
- Да будет так! - заключил Господь. - И пусть тебе сопутствует удача! Теперь Омега убедил меня: грех должен быть совершен!
Дьявол так и поступил. Поразмыслив над полученными советами, он решил предстать пред женщиной в образе павлина с дивным оперением. Ничто не могло сравниться с великолепием его убора, с кротостью его глаз, окаймленных золотом, когда он появился у подножия запретного дерева, куда пришла женщина через несколько дней после убийства Змея.
Дьявол измыслил еще более тонкую хитрость, чтобы ввести ее в искушение. Притворившись раненым, он принялся тихо стонать, и капли крови алыми пятнами блестели на его искалеченной шее, смешиваясь с яркими красками его оперения. Жалобный крик вырвался из его трепещущего горла и привлек внимание женщины. Когда она подошла, павлин заговорил голосом, способным растрогать даже камень:
- Женщина, не можешь ли ты помочь мне? Острая ветвь рассекла мне шею. Взгляни, я умираю!
- Чем же я могу тебе помочь?
- Я прошу тебя об очень простой услуге, которая не составит никакого труда: сорви один из этих плодов, надкуси кожуру и капни соком на рану. Я сам не могу этого сделать. Плоды этого дерева обладают магической силой, исцеляющей все недуги. Многие звери испробовали ее на себе и были спасены.
Не кто иной, как Омега придумал такую хитрость. На небесах разгорелся спор, и после длительных колебаний Господь наконец признал план удовлетворительным, допуская, что если даже женщина не проглотит ни капли сока и выплюнет всю мякоть, то уже самый факт, что она надкусила запретный плод, можно будет считать достаточным и рассматривать как неповиновение, то есть как совершенный грех.
Но все оказалось тщетным перед упорством женщины в ее стремлении сохранить свою непорочность.
- Ты ошибаешься, - ответила она павлину. - Раненые животные не могли быть исцелены этим плодом. Напротив, он приносит смерть! Ты спутал это дерево с другим, что по ту сторону фонтана. Оно-то как раз и несет жизнь. Я смажу твою рану целебным соком, и ты не умрешь.
Она так и сделала, несмотря на протесты павлина, и едва лишь смазала ему шею, как произошло чудо исцеления - кровь перестала течь, рана мгновенно затянулась. Прежде чем удалиться в лесную чащу изливать свою досаду и злобу, Дьявол должен был поблагодарить женщину, дабы не раскрылся обман, - ничего другого не оставалось.
- Ты видишь, я была права, - сказала женщина, глядя как он улетает.
Дьявол придумывал еще и другие хитрости, представая поочередно в облике самых изящных животных, населяющих земную твердь, и дошел до того, что обращался то в дерево, то в цветок и даже в ручей. Разрушая все его замыслы, женщина продолжала упорствовать. И тогда Дьявол вынужден был, наконец, признать, что бессилен искусить ее, и решился объявить о своем поражении. Посрамленный, как никогда прежде, униженный, корчась от ярости, он снова предстал перед всевышним.
- Ну, как дела? - спросил тот с тревогой.
- Я испробовал все средства, - ответил Дьявол. - Это женщина особой породы. Оба они избегнут проклятья и пребудут в вечной благодати.
- Тебе кажется, что…
- Да, они все еще нагие, останутся нагими и даже не заподозрят этого.
- Но это невозможно! - в гневе вскричал Господь. - Омега показал нам последствия…
- Мрачные, безысходные, - подтвердил Ординатор. - А сегодня я могу добавить новые, еще более пессимистические прогнозы.
- Каковы бы они ни были, - сказал Дьявол, - а я уже дошел до предела, испробовав все козни, все хитрости и любые уловки, какие только мог придумать. На большее я не способен. Пускай теперь пробуют другие - те, что считают себя хитрее Дьявола!
Ординатор погрузился в раздумья под нервным взглядом всевышнего. Наконец он заговорил, как всегда, спокойно и веско:
- Дьявол, безусловно, прав. На данной планете все его усилия оказались тщетны. Тут незачем упорствовать.
- Что же теперь делать?
- Нужно испробовать другой метод. Я об этом подумаю, но прежде отошли Дьявола, он больше нам не понадобится, ему незачем слушать наш разговор.
Господь так и сделал. Когда Дьявол удалился, Омега продолжал рассуждения:
- Я обдумываю только что полученные данные, которые я почерпнул из последних слов Дьявола: пускай теперь пробуют другие, те, что считают себя хитрее Дьявола.
Он снова умолк, устремив свой глубокий, многозначительный взгляд на Господа. Угадав его мысли, тот подскочил от возмущения:
- Если я тебя правильно понял, ты подразумеваешь, что это должен сделать я сам?
- А кто еще хитрее Дьявола?
- Ты даже не допускаешь, что, в конце концов, я могу снять свой запрет, изменить приказание?
- Нет, об этом не может быть и речи, - возразил Ординатор. - Я могу привести множество доводов. А главное - если ты отменишь свое приказание, то не останется даже возможности согрешить, и наше положение не улучшится. Я считаю, что ты должен действовать, не притворяясь, как Дьявол, но с большей тонкостью, чтобы все же ввести эту женщину в грех. Если ты серьезно поразмыслишь, как только что сделал я сам, то увидишь - свобода выбора остается неизменной. А ведь это главное!
- Ты твердо уверен?
- Я пришел к заключению путем тщательных расчетов.
Господь долго раздумывал, но Омега его окончательно не убедил.
- А если попробуешь ты? - внезапно спросил он. - Как бы то ни было, ведь и ты - часть меня самого.
- Я допускал такую возможность, - ответил Ординатор. - В некоторых областях я действительно хитрее Дьявола, но не способен принимать решения.
- Но ты лучше всех рассуждаешь, и тебе не придется ничего решать самому. Я даю точные указания: нужно заставить ее съесть запретный плод. Может быть, ее убедит логика, раз уж искушение бессильно?
- Ну что ж, попробую, - согласился Ординатор. - У меня есть веские аргументы, но, если все дело в логике и убеждении, думаю, лучше было бы взяться за мужчину, а не за женщину.
- Я не ограничиваю твоей инициативы, - заключил Господь. - Если мужчина поддастся соблазну, женщина наверняка согрешит вслед за ним. А для меня главное - результат.
И вот Главный Ординатор Омега отправился в сад этой непокорной планеты. Обратившись в белого голубя, он опустился на нижнюю ветвь дерева с запретными плодами и дождался момента, когда мужчина, оставив спутницу любоваться своим отражением в ручье, совершал прогулку в одиночестве. Так он очутился в центре фруктового сада и сразу же был введен в курс дела. Мужчина удивился не больше, чем женщина, когда услышал, что голубь заговорил.
- Почему ты не пробуешь эти плоды? - без обиняков спросил Ординатор. - Они лучшие в саду.
- Мне запретил Господь Бог, - ответил мужчина.
- А почему ты слушаешься Бога?
Мужчина заколебался. Такой вопрос ни разу не приходил ему в голову. Наконец он неуверенно ответил:
- Не знаю, просто слушаюсь - и все.
- Я хочу помочь тебе и кое-что объяснить. Может быть, ты подчиняешься его приказаниям, потому что послушание - добро?
- Да, верно.
- А непослушание - зло?
- Конечно, - согласился мужчина с облегчением.
- А откуда ты можешь знать, что есть добро и что зло? - возразил Ординатор, торжествуя. - Раз ты не отведал запретного плода, то ты не можешь знать. Не так ли?
Это был провокационный вопрос. Но ответ мужчины показал, что он не сражен логикой.
- Господь Бог все знает сам, - сказал он.
- Значит он пробовал запретный плод? - парировал Ординатор, не давая передышки.
- Безусловно.
- А ведь он не умер! Значит, можно вкусить плод и остаться в живых? Выходит, он обманул тебя?
Они долго еще продолжали спорить подобным образом, но диалектика Ординатора не смогла сломить упорства мужчины.
- Ты утомляешь меня, - сказал он в заключение. - Я не привык размышлять, я только подчиняюсь.
- Они одинаково упрямы в своей непорочности, - заявил Ординатор Господу, вернувшись на небеса. - Он так же противится логике, как она - соблазну. И я вслед за Дьяволом тоже потерпел неудачу. Теперь твой черед!
- Ни за что! - запротестовал Господь. - Я убежден, что не смогу сыграть подобную роль.
- Послушай, - серьезно сказал Ординатор. - Я тоже много размышлял, вооруженный более точными сведениями, чем при первом анализе, и теперь заявляю со всей ответственностью - наше положение еще хуже, чем можно было вообразить. Оно не просто трагично, оно вообще неприемлемо с точки зрения логики. Я исходил в расчетах только из неведения добра и зла, одно это заставляло насторожиться, но… - В этот момент появился крылатый посол и прервал речь Омеги. Он принес свежие новости и был сильно взволнован.
- Господь, - сказал он, низко поклонившись, - ситуация становится катастрофической. Они безумствуют, их последняя выходка могла плохо кончиться - они подожгли рай!
- Подожгли?
- К счастью, мы вовремя подоспели. Удалось спасти уцелевшее и потушить пожар. Но в любую минуту они могут снова начать играть с огнем.
- Как же это произошло? - воскликнул Господь. - Ведь они не умеют добывать огонь. Еще должно смениться много поколений, прежде чем…
- Могу пояснить! - вмешался Ординатор. - Эти люди не добывают свой хлеб насущный потом и кровью. Благодаря тебе они живут беззаботно, не зная никаких хлопот. Им неведом тяжкий труд, любое усилие для них - удовольствие. Я предвижу, что эти люди будут прогрессировать куда быстрее их предшественников. И особенно в области всевозможных открытий. Они очень скоро во всем разберутся и в недалеком будущем овладеют всеми науками, кроме, увы, науки познания добра и зла, которая останется им неведома. Результат? Сегодня - огонь, ты видел, как они им распорядились. Завтра, возможно, - атомная энергия, которая полностью уничтожит нашу планету с ее фауной, флорой и всем, что необходимо для жизни. Таким образом, с одной стороны, ты не сможешь на них гневаться за эти выходки, с другой - тебе придется оберегать от них все блага, дарующие легкое, безбедное существование, которое ты им посулил. Догадываешься, какой я хочу сделать вывод? Вы со своими легионами небожителей должны будете превратиться в бдительных стражей, быть все время начеку, чтобы избежать катастроф, которые породит их непорочность. Но и это еще пустяки.
- Пустяки?
- Да, я хочу продолжить свою мысль. Не забудь еще одно условие, основное, которого я лишь слегка коснулся при последнем анализе.
- Какое же это условие?
- Они бессмертны!
- Действительно, - простонал Господь. - Я им это обещал.
- Ты чувствуешь все противоречия, обусловленные их бессмертием? Они бессмертны, бессмертны будут их дети и дети их детей. А что дальше? Катастрофы, которые я предрекал, не должны их коснуться. Ни столкновения, ни разрушительные войны, ни, наконец, голод, эпидемии, ни любые болезни. Вместе с вечной жизнью ты обещал им счастье. Они начнут размножаться с невообразимой быстротой. Я видел сон, рассказать тебе?
- Тебе случается видеть сны?
- Мои сны - всего лишь продолжение расчетов, но в сфере подсознания. Исходные данные были следующими: бессмертная чета еще в начальной стадии развития и твой неосторожный приказ: плодитесь и размножайтесь! Ты слышал историю пшеничных зерен и шахматной доски?
- Но остановимся на этой чете, прошу тебя, - сказал Господь раздраженно. Избавь меня от снов и расчетов и изложи свои выводы.
- Пусть будет так! Мой вывод таков: население твоей планеты через несколько сотен лет будет настолько многочисленным, что придется использовать каждый клочок земли, чтобы обеспечить им пропитание. Каждый сантиметр почвы будет возделан, а это потребует значительных усилий, для них невозможных, раз ты их освободил от труда. Но это не все. Через какие-нибудь тысячи лет - согласись, что это немного, - планету заселят миллиарды непорочных созданий. Таким образом, мы дошли до абсурда, потому что даже при условии, что будет обработана каждая пядь земли и осушены моря, на твоей планете нечем будет их кормить. Загляни еще дальше, в будущее, и ты поймешь - именно это я и видел во сне, - они будут вынуждены вечно оставаться в вертикальном положении, не имея больше возможности ни сидеть, ни лежать, тесно прижатые один к другому, как трава на густом лугу. Не останется места ни единому животному, ни единому растению, но они не станут уничтожать друг друга, не почувствуют себя несчастными и голодными в этих сверхъестественных условиях на планете, лишенной свободного пространства. Напомню еще раз - ведь ты обещал им вечную жизнь и блаженство.
- До чего же запутанная ситуация, - прошептал Господь.
- И невозможная с точки зрения логики, как я тебе говорил. Но и это не все.
- Ничего хуже быть уже не может.
- Нет, может. Мой сон углубился во времени. Ситуация, описанная мною, невозможна, я это доказал. Надеюсь, что этого не произойдет и будут приняты меры, чтобы избежать подобного.
- А кто примет меры?
- Они. С твоей же помощью они будут прогрессировать, не забывай, быстрее других, и открытие источника энергии поможет им осуществить то, что называется покорением пространства. Это будет для них совершенно необходимо. Тогда произойдет расселение, ряд последовательных расселений бессмертных праведников на все обитаемые планеты, то есть заселение планет вселенной. И каждый раз это будет приносить временное облегчение. А теперь представь себе, что произойдет на захваченных землях, обитатели которых - простые смертные, в свое время совершившие грехопадение…
- Понимаю, что они погибнут, - прошептал Господь.
- Непременно. Число праведников на чужих землях будет бесконечно возрастать, и наступит день, когда им не хватит пищи. Коренные жители погибнут, ведь даже для тех, кто обладает смертоносным оружием, не будет никакой защиты. Впрочем, тебе придется не только смириться с подобными действиями, но даже одобрить их для того, чтобы обеспечить благоденствие бессмертным праведникам.
- Да, но, с другой стороны, - заметил Господь, поразмыслив, - это приемлемо с точки зрения божьего суда. Грешники будут наказаны, а праведникам будет воздано…
- Не спорю, это вполне соответствует и моим логическим заключениям. Разве что, когда бессмертные праведники, поселившиеся где только можно, уничтожат остальных созданных тобою людей, наступит время, когда в мире больше не останется грешников. А непорочные создания будут все размножаться и заполнят земли вселенной так же неумолимо, как проказа точит плоть. И вот к чему я клоню: ты снова встанешь перед неразрешимой проблемой, которую я тебе достаточно убедительно обрисовал. И в космическом масштабе эта проблема будет еще более неразрешимой, если вообще существует какая-то шкала неразрешимости.
- И все из-за того, - вскричал удрученный Господь, - что эта скотина отказывается съесть яблоко!
- Ты все сказал сам, мне нечего добавить. Значит, единственный возможный выход - заставить ее поддаться соблазну. Мы снова и снова к этому возвращаемся. Сотни раз пытался Дьявол, я тоже потерпел неудачу. А теперь настаиваю, чтобы вмешался именно ты!
- Но повторяю: не смогу выступить в роли соблазнителя…
- Тогда примени силу. Повторяю: необходимо, чтобы она согрешила. Разве ты не всемогущий? Ну прикажи двум дюжим архангелам схватить упрямицу, силой разжать ее ослиные челюсти и заставить проглотить кусок яблока. По-моему, это не так уж трудно.
- Не трудно, но бессмысленно. Ты впервые допустил грубую ошибку, забыв о необходимости свободного выбора.
- Действительно, - заметил Ординатор смущенно. - Свобода выбора необходима, ты прав - силу тут применять нельзя.
- Нет, мы никогда не выпутаемся из этой истории! - застонал Господь.
Великий Ординатор на минуту замолчал, погрузившись в бездны силлогизмов, и изрек следующее:
- Действовать сам ты не можешь, да это и нежелательно. И все же я вижу одну последнюю возможность, как мне кажется, лучшую из всех.
- Какую же?
- Когда я отправился в фруктовый сад соблазнять мужчину, разве не действовал ты сам, пусть даже косвенным образом? Однако же ты не возражал. А ведь мы еще не до конца использовали твою способность существовать одновременно в трех лицах.
- Ты имеешь в виду…
- Я думаю, - медленно произнес Омега, понизив голос. - Я думаю о Второй Ипостаси.
Бог- Отец и Омега долго в молчании глядели друг на друга. Первый, казалось, был возмущен этим предложением, но Ординатор продолжал настаивать, не давая ему времени возразить:
- После окончательного анализа со всеми исходными данными и логика и интуиция подсказывают мне, что только Бог-Сын достаточно подготовлен, чтобы вывести нас из тупика.
- Но это невозможно! - взорвался Бог-Отец. - Ты бредишь. Сын абсолютно не способен сыграть эту роль. Прежде всего, он ни за что не согласится…
Тогда голос, который уже довольно давно не раздавался на небе, произнес:
- Отец, ты позволишь мне выразить мои чувства?
То была Вторая Ипостась божья - Бог-Сын. До сих пор он стоял в стороне от споров, но теперь вмешался в разговор своим тихим голосом, в котором чувствовалась властность и даже проскальзывало некоторое нетерпение.
- Говори! - разрешил Господь. - В конце концов в подобной ситуации ты тоже имеешь право голоса.
- Отец мой, мне кажется, что я не только имею право голоса, но что именно меня этот вопрос касается самым непосредственным образом. Ведь, если на этой планете не свершится первородный грех, я окажусь в таком же критическом положении, как и ты.
- Он прав, - одобрил Ординатор. - Нет греха - нет и искупления, нет искупления - нет и искупителя…
- Для меня не окажется места на планете. Будет невозможно родиться, любить, страдать, терпеть муки, возвести на престол еще одного к тем трем миллиардам пап, которых я произвел в мире. В самом деле, Отец мой, эта непорочная планета не узнает даже всех тайн моей религии, а значит, люди там будут язычниками, которые, как предсказал Омега, когда-нибудь расселятся по вселенной и будут в ней владычествовать. Мы не просто допустим это, но даже вынуждены будем им помогать, то есть поощрять победу неверующих над христианами, их уничтожение и полное исчезновение в мире истинной веры. В отличие от вас я нахожу, что такие действия неприемлемы для божьего суда.
- Он безоговорочно прав, - промолвил Ординатор. - Эти данные ускользнули от моего внимания. Да, проблема невероятно сложна.
- И все из-за того, Отец мой, что эта женщина не желает надкусить запретный плод. Это недопустимо, я полностью присоединяюсь к мнению Омеги - нужно сделать так, чтобы она согрешила. Я готов, в свою очередь, попытаться искусить ее.
- Ты уверен, что достаточно к этому подготовлен? - спросил Отец, помолчав.
Сын улыбнулся и обратился к Ординатору:
- Не мне похваляться своими скромными заслугами; но объясни Отцу, почему ты вспомнил обо мне, почему ты считаешь, что у меня есть шансы добиться успеха там, где не удалось остальным?
- На это у меня много доводов, - ответил Омега. - Во-первых, его стихия - критические ситуации. Он доказал это почти в таких же безвыходных положениях, как наше. Проклятья сейчас нас больше не смущают. Благодаря ему стало привычным делом после всех многочисленных опытов предотвращать их ужасные последствия. Но вспомни, как мы растерялись в первый раз. Он спас положение и на земле, и на небе.
После минутной паузы Господь согласился с этим доводом. Омега продолжал:
- Во-вторых, он приобрел в общении с людьми такое знание человеческой натуры, которым не обладает ни один из нас. А сегодня это качество ему пригодится, несмотря на необычность создавшейся ситуации. Ничто человеческое ему не чуждо. Он знает…
- В-третьих, я добавлю, - вмешался Сын, - у меня не только глубокое знание людей, но и некоторый опыт. Ведь я искупал все человеческие грехи не менее трех миллиардов раз… Мы говорим о грехах, не правда ли?
- Это разные вещи, - буркнул Отец.
- Достаточно дать волю воображению, - ответил сын, улыбаясь. - Должен признаться, что и Дьявол, и ты, Омега, проявили редкую наивность в ваших неумелых перевоплощениях. Змей, домашняя птица, голубь, еще какие-то животные, более или менее привлекательные… Что за странные соблазнители! Ну а речи, которые вы вели! Да это был просто детский лепет.
- Я уверен, ты вполне можешь на него положиться, - изрек Ординатор.
- Видишь, у него уже выработан план.
Однако Господь все еще колебался: разум подсказывал ему разные возражения.
- А ты не подвергаешь себя опасности?
- Отец мой, - ответил Сын, - что может случиться со мной страшнее тех мук, которые я уже испытал три миллиарда раз на других планетах?
- Пусть будет по-твоему! - решил Господь. - Иди и спаси нас снова!
Однажды вечером, гуляя по фруктовому саду, женщина вдруг увидела юношу сверхъестественной красоты, который стоял под деревом познания добра и зла. Заметив его, она вздрогнула впервые в жизни. Женщина встречала много необычного в этом саду, но ничто не производило на нее столь ошеломляющего впечатления, как этот юноша. Она привыкла считать себя и своего спутника единственными людьми в раю, и внезапное появление третьего человеческого существа поразило ее, как чудо.
Юноша молча созерцал ее. Женщина тоже внимательно его оглядела. Он был божественно сложен, с глазами цвета фиалок, с белокурыми локонами, которые слегка шевелил ветер, создавая подобие ореола. Женщина почувствовала странное волнение, когда обнаружила, что мягкость его черт резко контрастирует с грубостью ее собственного лица и лица ее спутника.
Юноша улыбнулся ей. Она неловко попыталась ответить на эту улыбку. Он сделал ей знак приблизиться. Женщина почувствовала, как ее охватила дрожь, и ей показалось, что она не в состоянии сделать и шага, так ослабли ее колени. Но все же она смогла подойти и остановилась в двух шагах от него. Юноша медленно поднял руку, и женщина залюбовалась игрой мускулов, а он тем временем сорвал с дерева один из лучших плодов, разделил его пополам и, не переставая улыбаться, протянул ей половину.
- Ешь! - приказал он.
Он говорил мягко, но в его голосе чувствовалась скрытая сила. А сам голос звучал настолько мелодично, что даже райские птицы перестали петь, и все замерло в блаженном молчании. Женщина поняла, что не сможет долго противиться его чарам, но все же попыталась.
- Господь Бог сказал мне, что это грех, - пролепетала она.
- Пусть тот, кто сам без греха, первый бросит в тебя камень, - просто возразил он.
- Значит, я согрешу?
- Я тоже грешен.
И, не переставая с улыбкой глядеть на нее, он сразу же проглотил половинку плода. Женщина смотрела на него блестящими от любопытства глазами.
- Ты съел. Теперь ты умрешь?
- Умру, но воскресну.
- А я… я согрешу и умру?
- Ты умрешь, но благодаря мне тоже воскреснешь. Я искуплю твой грех позднее.
- В таком случае… - сказала женщина и проглотила другую половину плода, вытерла тыльной стороной ладони жирный сок с губ и улыбнулась.
- Ты был прав, - произнесла она.
Таким образом, на непокорной планете восстановился порядок, и все пошло точно по плану. Когда женщина вкусила запретного плода, мужчина тоже больше не сопротивлялся искушению. Оба познали, что есть добро и что зло, их глаза открылись, они увидели, что оба нагие, и прикрылись фиговыми листками. А потом, как положено, их изгнали из рая добывать хлеб насущный в поте лица своего. Затем они совершили примерно столько же безумств и преступлений, сколько произошло бы, будь они непорочными, как и предсказывал Ординатор. Но это уже не имело космических последствий, потому что они стали смертными и подвергались божьему суду. А Господь Бог всегда мог вмешаться, если разгул страстей грозил нарушить вселенскую гармонию.
Что же касается Сына, то после успешно выполненной миссии он вернулся на небеса занять место справа от Господа, чтобы легионы небожителей восславили его победу. Невиданные празднества ознаменовали торжество Бога-Сына. Серафимы и херувимы пели гимны, приветствуя грехопадение так же пылко, как прежде они превозносили добродетель. К этому примешивалось восхищение триумфом Сына и вечной мудростью Отца.
К концу празднеств, когда громогласные звуки труб и хора начали стихать, Ординатор заметил, что лицо Спасителя излучало необычное сияние. Он осведомился о причине.
- Я весьма удовлетворен счастливым разрешением столь деликатного вопроса. В то же время я испытываю глубокое возбуждение от резкой перемены в своих привычках. Но, признаюсь тебе, такая смена впечатлений была необходима мне после всех перенесенных невзгод.
- Это поручение было тебе в тягость? - спросил Ординатор.
- Никоим образом. Ты ведь предсказал: чтобы добиться успеха, нужно хорошо понимать эти создания и любить их. Чтобы их понимать, нужно стать им подобным, а это мне привычно. Что же касается любви к ним, то это же сущность моего Второго Лика. Никто на небесах не способен проявить ее лучше, чем я. По правде говоря, когда придет день искупления грехов, совершенных этими людьми, думаю, мне это будет даже приятно.
- Выходит, - заметил Ординатор, - любое из божественных творений может обернуться благом, даже аномалии, хотя на первый взгляд они показывают преимущества ада перед раем.
- Что верно, то верно, - согласился Сын. - Все деяния Господа обращаются благом, и правы те, кто превозносит славу и мудрость его!
Чело Сына затуманилось, когда он спросил Ординатора:
- Ты, умеющий вычислить вероятность любых событий, скажи, случай с этой планетой нужно рассматривать как исключение или же существует вероятность, что подобное может еще повториться?
Великий Ординатор Омега погрузился в сон, произвел подсознательные вычисления и сделал вывод в то время, как Сын в волнении смотрел на него.
- Такое происшествие - большая редкость, - сказал он, - это аномалия, вероятность которой среди нескольких миллиардов будущих опытов чрезвычайно мала. И все же теоретически существует возможность двух или трех повторений.
Чело Сына просветлело, и странная улыбка, последний отблеск его недавнего человеческого обличья, озарила его божественное око.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №17  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:12 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Роберт Шекли
ПЛАНЕТА ПО СМЕТЕ


- Стало быть, Орин, это она и есть, а? - спросил Модели.
- Да, сэр, это она, - гордо улыбаясь, ответил Орин, стоящий слева от Модели. - Как вы ее находите, сэр?
Модели медленно повернулся и окинул оценивающим взглядом луг, горы, солнце, реку и лес. По его лицу ничего нельзя было прочесть.
- А ты, Бруксайд, как ее находишь ты? - спросил он.
Бруксайд дрожащим голосом произнес:
- Мне кажется, сэр, что мы с Орлином очень неплохо справились с этой работой. Право же, очень неплохо, если учесть, что это наш первый самостоятельный проект.
- И ты того же мнения, Орин? - поинтересовался Модели.
- Конечно, сэр, - ответил Орин.
Модели нагнулся и выдернул травинку. Понюхал ее и отбросил прочь. Он поковырял носком ботинка землю под ногами и какое-то время пристально разглядывал пламенеющее солнце. Потом он заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:
- Я поражен, поражен до глубины души. Но самым неприятным образом. Я поручаю вам построить планету для одного из моих клиентов, а вы преподносите мне вот это! Вы и вправду считаете себя инженерами?
Оба ассистента точно язык проглотили. Они замерли, как мальчишки в ожидании розог.
- Инженеры! - продолжал Модели, вложив в это слово чуть ли не пуд презрения. - «Творчески одаренные и рационально мыслящие ученые, которые способны выстроить планету в любое время в любом месте». Хоть одному из вас знакома эта фраза?
- Так написано в типовой брошюре, - сказал Орин.
- Правильно, - подтвердил Модели. - А теперь скажите, можно ли вот это назвать образцом творческого и рационального подхода к инженерному искусству?
Оба молчали как убитые. Наконец Бруксайд выпалил:
- О да, сэр, по-моему, можно, сэр! Мы во всех деталях изучили условия контракта. Заказ был на планету типа 34Вс4 с некоторыми поправками. Ее мы и выстроили. Перед нами, конечно, только небольшой ее уголок. Тем не менее…
- Тем не менее для меня этого достаточно, чтобы понять, что вы тут наворотили, и дать соответствующую оценку, заявил Модели. - Орин! Какой вы поставили отопительный прибор?
- Солнце типа 05, сэр, - ответил Орин. - Оно как нельзя лучше отвечало всем требованиям телосложения.
- Надо думать! Но вы были обязаны помнить, что эта планета строилась по заранее утвержденной смете. Если мы не будем сводить расходы до минимума, нам не видать прибыли как своих ушей. А самая значительная статья расхода - это отопительный прибор.
- Мы это знаем, сэр, - сказал Бруксайд. - И нам до смерти не хотелось ставить солнце типа 05 в однопланетную систему. Но обусловленная степень обогрева и радиации…
- Выходит, я так ничего и не вбил в ваши головы?! взорвался Модели. - Этот тип звезды - чистое излишество. Эй, вы там… - он сделал знак рабочим. - Снимите ее.
Рабочие быстро притащили складную лестницу. Один из них укрепил ее вертикально, другой стал раскладывать; она удлинилась в десять раз, в сто раз, в миллион раз… Двое других рабочих помчались по лестнице вверх с той же скоростью, с какой она уходила в небо.
- Вы с ней поосторожнее! - крикнул им вслед Модели. - И не забудьте надеть перчатки! Об эту штуку можно обжечься!
Стоя на верхней перекладине лестницы, рабочие сняли с крючка звезду, свернули ее трубочкой и положили в обитую изнутри мягким коробку с надписью: «ЗВЕЗДА. ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ».
Когда крышка коробки закрылась, воцарилась тьма.
- Вы все ополоумели, что ли?! - вскричал Модели. - Черт вас дери, да будет свет!
открыть спойлер
И сам собою стал свет.
- О’кэй, - сказал Модели. - Эту звезду типа 05 мы отправим обратно на склад. Для такой планеты сойдет звезда типа В13.
- Но, сэр, - взволнованно пролепетал Орин, - она ведь недостаточно горячая.
- Знаю, - сказал Модели. - Вот тут-то вы и должны проявить свои творческие способности. Если установить звезду поближе к планете, тепла будет хоть отбавляй.
- Разумеется, сэр, - согласился Бруксайд. - Но ведь из-за нехватки пространства ее жесткое излучение не успеет рассеяться и не будет обезврежено. А такая интенсивная радиация может убить все будущее население этой планеты.
Медленно, отчеканивая каждое слово. Модели произнес:
- Не хочешь ли ты сказать, что звезды типа В13 опасны?
- О нет, вы меня не так поняли, сэр, - возразил Бруксайд. - Я имел в виду, что они, как все во вселенной, могут стать опасными, если при обращении с ними не соблюдать необходимых мер предосторожности.
- Это уже ближе к истине, - проворчал Модели.
- А в данном случае, - продолжал Бруксайд, - необходимая мера предосторожности заключается в постоянном ношении защитных свинцовых скафандров, весом фунтов в пятьдесят каждый. Но это непрактично, если принять во внимание, что представители расы, которая заселит планету, весят в среднем восемь фунтов.
- Нас это не касается, - отмахнулся Модели. - Не наше дело учить их жить. Я что, должен нести ответственность за их ушибы всякий раз, когда им вздумается споткнуться о какой-нибудь камень на выстроенной мною планете? К тому же им вовсе не обязательно носить свинцовые скафандры. За отдельную плату они могут купить у меня не предусмотренный сметой специальный экран, который блокирует жесткое излучение солнца.
Оба ассистента натянуто улыбнулись. Однако Орин осмелился робко возразить:
- Насколько мне известно, возможности этого племени в какой-то степени ограничены. Думаю, что Солнечный Экран им не по карману.
- Ну, если они не в состоянии приобрести его сейчас, разживутся на него попозже, - заметил Модели. - И кстати сказать, жесткое излучение убивает не сразу. Даже при такой степени радиации продолжительность их жизни составит примерно 9,3 года, а разве это мало?
- Вы правы, сэр, - без особой радости согласились оба ассистента.
- Теперь дальше, - сказал Модели. - Какой высоты вон те горы?
- Их средняя высота - шесть тысяч футов над уровнем моря, - сообщил Бруксайд.
- Выше, чем нужно, по крайней мере, на три тысячи футов, - буркнул Модели. - Или вы думаете, что горы растут на деревьях? Лишнее срезать, а освободившиеся стройматериалы вернуть на склад.
Бруксайд достал блокнот и сделал пометку. А Модели все расхаживал взад-вперед, присматриваясь ко всему и хмуря брови.
- Каков по расчетам предполагаемый срок жизни этих деревьев?
- Восемьсот лет, сэр. Это новая усовершенствованная модель яблоневого дуба. Они дают плоды, орехи, тень, освежающие напитки, три вида готовых к употреблению тканей; они представляют собой отличный строительный материал, предупреждают оползни и…
- Вы решили довести меня до банкротства?! - взревел Модели. Да дереву с лихвой хватит и двухсот лет! Выкачайте из них большую часть стимуляторов роста и развития и сдайте в аккумулятор жизненных сил!
- Но ведь тогда они не смогут выполнять все запроектированные функции, возразил Орин.
- Так ограничте их функции! Достаточно одной тени и орехов - мы не обязаны превратить эти проклятые деревья в какую-то сокровищницу! Далее - кто выпустил сюда вон тех коров?
- Я, сэр, - сказал Орин. Мне пришло в голову, что они… ну вроде бы украсят это местечко.
- Болван, - сказал Модели. - Строение украшают до того, как оно продано, а не после! Эта планета была продана без обстановки. Заложите коров в чан с протоплазмой.
- Слушаюсь, сэр, - сказал Орин. - Виноваты, сэр. У вас есть еще какие-нибудь замечания?
- У меня их тысячи, - заявил Модели. - Но я надеюсь, что вы сами найдете и исправите свои ошибки. Вот, пожалуйста, это что такое? - Он указал на Кэрмоди. - Статуя или еще что? Быть может, по вашему замыслу, ему положено спеть песню или прочесть стишки в честь прибытия новой расы?
Кэрмоди заговорил:
- Сэр, я не имею к этому месту никакого отношения. Меня направил сюда ваш друг по имени Мэликрон, и я надеюсь попасть отсюда домой, на свою родную планету…
Как видно, Модели не расслышал слов Кэрмоди, потому что оба говорили одновременно - каждый свое.
- Кем бы ни был, условиями контракта он не предусмотрен. А раз так, опустите его обратно в чан с протоплазмой вместе с коровами, - распорядился Модели.
- Ой! - вскрикнул Кэрмоди, когда рабочие подняли его на руки. - Минуточку! - заверещал он. - Я не являюсь частью этой планеты! Меня прислал сюда Мэликрон! Да погодите же, выслушайте меня!
- На вашем месте я сгорел бы от стыда, - продолжал Модели, пропуская мимо ушей вопли Кэрмоди. - Что это все-таки было, хотел бы я знать? Еше одна из твоих декоративных деталей интерьера, Орин?
- О нет, - запротестовал Орин. - Он появился здесь без моего ведома.
- Значит, это твоя работа, Бруксайд.
- Я его вижу первый раз в жизни, шеф.
- Хм-м, - промычал Модели. - Оба вы недотепы, но лжи за вами не водилось. Эй! - крикнул он рабочим. Тащите его сюда!
- Ладно, ладно, успокойтесь, - обратился он к Кэрмоди, на которого напала неудержимая трясучка, - Возьмите себя в руки - пока вы тут бьетесь в истерике, я теряю драгоценное время! Вам уже лучше? Прекрасно. Теперь потрудитесь вразумительно объяснить, с какой целью вы вторглись в мои владения и почему мне нельзя обратить вас в протоплазму?
- Понятно, - проговорил Модели, когда Кэрмоди рассказал о своих приключениях. - Занятная история, хотя сдается мне, что вы ее слишком драматизировали. Однако сами вы непреложный факт, и вы ищете планету под названием… Земля, так?
- Совершенно точно, сэр, - сказал Кэрмоди.
- Земля, - задумчиво повторил Модели, почесав затылок. Вам удивительно повезло - кажется, я помню эту планету.
- Неужели, мистер Модели?
- Да, я убежден, что не ошибаюсь, - уверенно сказал Модели.
- Это маленькая зеленая планета, которая поддерживает существование расы подобных вам мономорфных гуманоидов. Прав я или нет?
- Правы на все сто! - воскликнул Кэрмоди.
- У меня хорошая память на такие вещи, - заметил Модели. - Что же касается этой Земли, то, между прочим, ее выстроил я.
- В самом деле, сэр? - спросил Кэрмоди.
- Да. Я отчетливо помню это, потому что, строя ее, я изобрел науку. Быть может, вас позабавит мои рассказ. - Он повернулся к своим ассистентам. А вас он должен кое-чему научить.
Никто не собирался посягать на его право рассказать эту историю. Поэтому Кэрмоди и младшие инженеры застыли в позах внимательных слушателей, и Модели начал.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №18  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:12 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
РАССКАЗ О СОТВОРЕНИИ ЗЕМЛИ

- Тогда я еще был мелким подрядчиком. Строил планетки в разных концах вселенной, и редко когда подворачивался заказ на карликовую звезду. Получить работу было не так-то просто, да и заказчики всегда крутили носом, ко всему придирались и подолгу тянули с платежами. В те времена угодить заказчикам было ой как трудно: они цеплялись к каждой мелочи. Переделайте это, переделайте то; почему вода течет с холма вниз; слишком большая сила тяготения; нагретый воздух поднимается, когда он должен опускаться.И тому подобные бредни.
В тот период я был довольно наивен. В каждом случае я подробно объяснял, какими эстетическими и деловыми соображениями руководствовался. Вскоре на объяснения стало уходить больше времени, чем на саму работу. Эта болтовня меня буквально засосала. Я понимал, что необходимо как-то положить этому конец, но ничего не мог придумать.
Однако спустя какое-то время - непосредственно перед тем, как я приступил к строительству Земли - в моем сознании начала оформляться идея совершенно нового принципа взаимоотношений с заказчиками. Я вдруг поймал себя на том, что бормочу под нос такую фразу: «Форма вытекает из функции». Мне понравилось, как она звучит. Но потом я спросил себя: « А почемуформа вытекает из функции?» И ответил на это так: «Форма вытекает из функции потому, что это непреложный закон природы и одна из основных аксиом прикладной науки». На слух мне это словосочетание тоже понравилось, хоть в нем и не было особого смысла.
Но смысл тут ровно ничего не значил. Важно было то, что я сделал открытие. Совершенно случайно я открыл основной принцип искусства рекламы и умения подать товар лицом. Я изобрел новую остроумную систему взаимоотношений с заказчиками, сулившую огромные возможности. А именно: доктрину научного детерминизма. Впервые я испытал эту систему, когда выстроил Землю, - вот почему эта планета навсегда врезалась мне в память.
Однажды ко мне явился высокий бородатый старик с пронизывающим взглядом и заказал планету. (Так началась история вашей планеты, Кэрмоди.) Ну, с работой я управился быстро - кажется, дней за шесть - и думал, что на этом все закончится. То была очередная ординарная планета, которая строилась по заранее утвержденной смете, и, признаюсь, кое в чем я подхалтурил. Но вы бы послушали, как разнылся новый владелец - можно было подумать, что я украл у него последнюю корку хлеба.
«Почему так много бурь и ураганов?» - допытывался он. «Это входит в систему циркуляции воздуха», - объяснил я ему.
На самом же деле я просто забыл поставить противоперегрузочный клапан.
«Три четверти поверхности планеты покрыты водой! - не унимался он. - А я ведь ясно указал, что соотношение суши и воды должно быть четыре к одному!» - «У нас не было возможности выполнить это условие!» - отрезал я.
Я потерял бумажку с его дурацкими указаниями - больше мне делать нечего, как вникать в детали этих нелепых проектов мелких планет!
«А те жалкие клочки суши, которые мне достались, вы почти сплошь покрыли пустынями, болотами, джунглями и горами». «Это живописно», - заметил я. «Плевать я хотел на живописность! - загремел тот тип. - О конечно, один океан, дюжина озер, две реки, один-два горных хребта - это прелестно. Украшает планету, благотворно действует на психику жителей. А вы мне что подсунули? Какие-то ошметки!» - «На то есть причина», - сказал я.
Между нами говоря, мы не получили бы с этой работы никакой прибыли, если б не поставили на планете реставрированные горы, не использовали две пустыни, которые я по дешевке приобрел на свалке у межпланетного старьевщика Урии, и не заполнили пустоты реками и океанами. Но ему я это объяснять не собирался.
открыть спойлер
«Причина! - взвизгнул он. - А что я скажу своему народу? Я ведь поселю на этой планете целую расу, а то даже две или три. И это будут люди, созданные по моему образу и подобию, а ни для кого не секрет, что люди привередливы точь-в-точь как я сам. Так, спрашивается, что я им скажу?»
Я- то знал, на что он мог бы сослаться, но мне не хотелось затевать с ним скандал, поэтому я сделал вид, будто размышляю над этой проблемой. И, представьте себе, я действительно призадумался. И меня осенила великолепная идея, перед которой померкли все остальные.
«Вам нужно внушить им одну простую истину, - произнес я. - Скажите им, что, с точки зрения науки, если что-то существует, значит оно должносуществовать». - «Как, как?» - встрепенулся он. «Это детерминизм, - пояснил я, тут же с ходу придумав это название. - Суть его довольно проста, хотя некоторые нюансы доступны лишь избранным. Начнем с того, что форма вытекает из функции; отсюда один только факт существованиявашей планеты говорит за то, что она не может быть иной, чем она есть. Далее - мы исходим из того что наука неизменна; следовательно, все, что подвержено изменениям, не есть наука. И наконец, последнее: все подчиняется определенным законам. В этих законах, правда, не всегда разберешься, но можете не сомневаться, что они существуют. Поэтому вместо того, чтобы спрашивать: «Почему вот это, а не то?», - каждый должен интересоваться только тем, «как то или это функционирует».
Ну и вопросы он мне потом задавал - только держись; старикан умел ворочать мозгами. Но ни черта не смыслил в технике - его специальностью были этика, мораль, религия и тому подобные нематериальные фигли-мигли. Естественно, что ему не удалось как следует обосновать свои возражения. А как большой любитель всяких абстракций, он то и дело возвращался к одному: «Существующее - это то, что должно существовать. Хм-м, очень занимательная формула и не без некоторого налета стоицизма. Я включу кое-какие из этих откровений в те уроки, которые собираюсь преподать своему народу… Но ответьте мне на такой вопрос: как согласовать этот фатализм науки со свободой воли, которой я хочу наделить людей?»
Вот тут старый хитрец чуть было не поймал меня. Я улыбнулся и кашлянул, чтобы выиграть время, после чего воскликнул: «Так ведь ответ совершенно ясен!»
Это всегда выручает, когда тебя припрут к стенке.
«Вполне возможно, - сказал он. - Но мне он неизвестен». - «Послушайте, - сказал я, - а разве эта самая свобода воли, которую вы намерены дать своему народу, не является разновидностью фатализма?» - «Пожалуй, ее можно было бы отнести к этой категории. Но различие…» - «И кроме того, поспешно перебил я его, с каких это пор свобода воли и фатализм несовместимы?» - «На мой взгляд, они, безусловно, несовместимы», - заявил он. «Только потому, что вы не понимаете сущности науки, - отрезал я, ловко проделав под самым его крючковатым носом старый фокус с переменой темы. - Видите ли, мой дорогой сэр, один из основных законов науки заключается в том, что всему сопутствует случайность. А случайность, как вы, несомненно, знаете, - это математический эквивалент свободы воли». - «Ваши идеи весьма противоречивы», - заметил он. «Так и должно быть, - сказал я. - Наличие противоречий - тоже один из основных законов вселенной. Противоречия порождают борьбу, отсутствие которой привело бы ко всеобщей энтропии. Поэтому не было бы ни одной планеты и ни одной вселенной, если бы в каждом предмете, в каждом явлении не крылись, казалось бы, непримиримые противоречия». - «Казалось бы?» - быстро переспросил он. «Вот именно, - ответил я. - Деле в том, что противоречиями, которые мы условно можем определить как присущую всем предметам совокупность парных противоположностей, вопрос далеко не исчерпывается. Например, возьмем какую-нибудь одну изолированную тенденцию. Что получится, если ее развить до конца?» - «Понятия не имею, - признался старик. - Недостаточная теоретическая подготовка к такого рода дискуссиям…» - «Получится то, - прервал я его, - что эта тенденция превратится в свою противоположность». - «В самом деле?» изумился он.
Эти спецы по религии неподражаемы, когда пытаются разобраться в научных проблемах.
«Да, - сказал я. - У меня в лаборатории имеются доказательства. Впрочем, их демонстрация несколько утомительна…» - «Нет-нет, я верю вам на слово, - сказал старик. - К тому же мы ведь заключили с вами соглашение».
Он всегда вместо слова «контракт» употреблял слово «соглашение». Оно значило то же самое, но было благозвучнее.
«Парные противоположности, - задумчиво проговорил он. Детерминизм. Предметы, которые превращаются в свою противоположность. Боюсь, что все это довольно сложно». - «Но зато как эстетично, - заметил я. - Однако я не развил до конца тему о превращении крайностей в свою противоположность». - «Охотно выслушаю вас», - сказал он. «Благодарю. Итак, мы остановились на энтропии, суть которой в том, что все предметы постоянно пребывают в движении, если только этому не препятствует какое-нибудь воздействие извне. (А иногда, насколько я могу судить по собственному опыту, даже при наличии такого у внешнего воздействия.) Но это движение предмета направлено в сторону превращения его в его противоположность. А если подобное происходит с одним предметом, значит, то же самое происходит со всеми остальными, ибо наука последовательна. Теперь вам ясна картина? Все эти противоположности только и делают, что, словно взбесившись, превращаются в собственные противоположности. На более высоком уровне этим занимаются противоположности, уже объединенные в группы. Чем выше уровень, тем все сложнее. Пока понятно?» - «Вроде бы да», - ответил он.
«Чудненько. А теперь, разумеется, возникает вопрос, все ли на этом кончается? Я имею в виду вся ли программа исчерпывается этой эквилибристикой противоположностей, выворачивающихся наизнанку и с изнанки обратно на лицо? В том-то и изюминка, что нет! Нет, сэр, эти противоположности, которые кувыркаются, как дрессированные тюлени, - только внешнее проявление того, что происходит в действительности. Потому что… - Тут я сделал паузу и низким трубным голосом произнес: - Потому что за всеми столкновениями и неупорядоченностью мира, доступного чувственному восприятию, стоит высший разум. Этот разум, сэр, проникает сквозь иллюзорность реальных предметов в более глубокие процессы вселенной, которые пребывают в состоянии неописуемо прекрасной и величественной гармонии». - «Каким образом предмет может быть одновременно и реальным и иллюзорным?» - метнул он в меня вопрос. «Увы, не мне знать, как на это ответить, сказал я. - Я ведь всего-навсего скромный труженик науки, и мой удел - наблюдать и действовать в соответствии с тем, что вижу. Однако можно предположить, что это объясняется какой-нибудь причиной этического порядка».
Старик глубоко задумался, и, судя по его виду, он не на шутку сцепился с самим собой. Ясно, что ему, как любому другому на его месте, ничего не стоило усечь логические ошибки, из-за которых мои доводы сильно смахивали на решето. Но, поскольку он был большим интеллектуалом, его пленили эти противоречия, и он испытывал неодолимую потребность включить их в свою философскую систему. Что же касается моих теорий в целом, его здравый смысл восставал против подобных хитросплетений, а изощренный ум склонялся к тому, что хотя законы природы и впрямь могут казаться столь сложными, однако не исключено, что в основе этого лежит какой-нибудь простой, изящный и единый для всего сущего принцип. А если не единый принцип, то хотя бы солидная, внушительная мораль. И наконец, я поймал его на удочку словом «этика». Дело в том, что этот старый джентльмен дьявольски поднаторел в этике, был прямо-таки перенасыщен этикой; вы попали бы в точку, назвав его «Мистером Этика». А тут я невольно натолкнул его на мысль о том, что вся наша окаянная вселенная представляет собой бесконечные ряды проповедей и их опровержений, законов и беззакония, но это является лишь внешним проявлением самой изысканной и рафинированной этической гармонии.
«Это куда серьезнее и глубже, чем я думал, - немного погодя произнес он. - Я собирался преподать людям одну только этику и направить их мышление не на изучение сущности и структуры материи, а на разрешение таких основных моральных проблем, как цель и нормы человеческого бытия. Мне хотелось, чтобы они занялись исследованием самых сокровенных глубин радости, страха, горя, надежды, отчаяния, а не изучали звезды и дождевые капли, создавая на основе своих открытий грандиозные и непрактичные гипотезы. Я догадывался о сложности законов вселенной, но счел излишним уделить этому внимание. Теперь вы меня наставили на ум». - «Погодите, - всполошился я. - В мои намерения не входило взвалить на ваши плечи такую заботу, Просто я решил, что не мешает растолковать вам…»
Старик улыбнулся.
«Взвалив на мои плечи эту заботу, - произнес он, - вы избавили меня от забот посерьезнее. Я сотворю людей по своему образу и подобию, но созданный мною мир не должен быть населен миниатюрными вариантами моей собственной личности. Я высоко ценю свободу воли. И люди получат ее на славу себе и себе на горе. Они с жадностью схватят эту сверкающую бесполезную игрушку, которую вы именуете наукой, и негласно вознесут ее на пьедестал божества. Их зачаруют противоречия предметного мира и абстракции космогонии; они будут стремиться познать это и забудут познать свои собственные души. Ваши доводы убедили меня, и я благодарен вам за предостережение».
Не скрою, что к этому времени мне стало как-то не по себе. Поймите, ведь он не имел никакого веса в обществе, никаких влиятельных знакомств, однако держался величественно и с большим достоинством. У меня возникло ощущение, будто он может мне хорошо насолить - несколькими словами, какой-нибудь фразой, которая отравленной стрелой вонзится мне в мозг и застрянет в нем навсегда. И по правде говоря, я немного струхнул.
Не иначе, как этот старый хрыч прочел мои мысли, сэр, потому что он вдруг проговорил:
«Успокойтесь. Я безоговорочно принимаю планету, которую вы для меня выстроили; она меня полностью устраивает именно в таком виде. Что касается ее дефектов, которые тоже являются делом ваших рук, то я принимаю их даже не без некоторой благодарности и плачу за них особо». - «Но чем? - спросил я. - Чем вы заплатите за мои ошибки?» - «Тем, что не стану с вами из-за них пререкаться, - ответил он. - И тем, что сейчас покину вас и займусь своими делами и делами моего народа».
С этими словами старый джентльмен удалился.
Ну, мне было над чем поразмыслить. Я мог бы выложить ему кучу полноценных аргументов, но как-то вышло, что последнее слово осталось за стариком. Я понял, что он хотел этим сказать: свои обязательства по контракту он выполнил и поставил на этом точку. Уходя, он не промолвил ни слова, адресованного мне лично. По его мнению, это было своего рода наказанием.
Но это выглядело так только с егостороны. Что до меня, то я мог прекрасно обойтись без его высказываний. Я, конечно, был бы не прочь их выслушать, что вполне естественно, и какое-то время разыскивал его. Но он избегал встречи со мной.
Впрочем, все это не стоит и выеденного яйца. Я сорвал неплохой куш на строительстве той планеты, а если не совсем точно выполнил некоторые условия контракта, нельзя ведь сказать, что я его нарушил. Такова жизнь: хочешь получить прибыль - надейся только на собственную сообразительность. И не слишком переживай за последствия.
Но я постарался извлечь из этой истории хороший урок на будущее. Теперь, мальчики, слушайте меня внимательно. В науке полным-полно всяких правил, ибо, изобретая ее, я так задумал. А почему, спрашивается, я изобрел ее именно такой? Да потому, что эти правила - великое подспорье для ловкого дельца, такое же, как обилие законов для адвоката. Правила, доктрины, аксиомы, законы и принципы науки существуют для того, чтобы помочь вам, а не чинить препятствия. Для того, чтобы вам было чем обосновать свои деяния. Значительная часть их более или менее соответствует истинному положению вещей, и это упрощает их применение.
Но зарубите себе на носу, что назначение этих законов помочь вам объяснить заказчикам, что вы создаете, - но только после того, как вы создали. Получив заказ, выполняйте его как найдете нужным; потом подгоните законы к результату своей работы, но ни в коем случае не наоборот.
И еще запомните: эти законы являются словесным барьером, который ограждает вас от тех, кто задает вопросы. Но они не должны стать преградой для вас. Если вы что-нибудь почерпнули из моего рассказа, вам теперь понятно, что невозможно объяснить, почему мы что-то создаем так, а что-то эдак. Мы просто создаем - и все, иногда удачно, иногда нет, раз на раз не приходится.
И никогда даже самим себе не пытайтесь объяснить, почему случается одно, а не другое. Не донимайте никого вопросами и расстаньтесь с иллюзией, что такое объяснение существует. Вы меня поняли?
Оба ассистента усиленно закивали головами. Вид у них был просветленный, как у людей, только что принявших новую веру. Кэрмоди готов был биться об заклад, что оба добросовестных молодых человека твердо запомнили каждое слово своего шефа и постепенно возведут его наставление… в закон.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №19  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:14 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Клиффорд Саймак
ТЕАТР ТЕНЕЙ


1
Хэйярд Лодж, руководитель спецгруппы № 3 под кодовым названием «Жизнь», раздраженно нахмурившись, смотрел на сидевшего напротив, по ту сторону стола, психолога Кента Форестера.
- Игру в Спектакль прерывать нельзя, - говорил Форестер. - Я не поручусь за последствия, если мы приостановим ее даже на один-два дня. Ведь это единственное, что нас объединяет, помогает нам сохранить рассудок и чувство юмора, отвлекает нас от более серьезных проблем.
- Знаю, - сказал Лодж. - Но теперь, когда умер Генри…
- Они поймут, - заверил его Форестер. - Я поговорю с ними. Не сомневаюсь, что они поймут.
- Безусловно, - согласился Лодж. - Все мы отлично знаем, как важен для нас этот Спектакль. Но нужно учесть и другое: одного из персонажей создал Генри.
Форестер кивнул.
- Я тоже об этом думал.
- И вы знаете какого?
Форестер отрицательно покачал головой.
- А я - то надеялся, что вам это известно, - проговорил Лодж. - Ведь вы уже давно пытаетесь отождествить каждого из нас с определенным персонажем.
Форестер смущенно улыбнулся.
- Я вас не виню. Мне понятно, почему вас так занимает этот вопрос.
- Разгадка намного упростила бы мою работу, - признал Форестер. - Она помогла бы мне по-настоящему разобраться в личности каждого члена нашей группы. Вот представьте, что какой-нибудь персонаж вдруг начинает вести себя нелогично…
- Они все ведут себя нелогично, - перебил его Лодж. - Именно в этом их прелесть.
- Нелогичность их поведения естественна в допустимых пределах и обусловлена шутовским стилем Спектакля. Но ведь из самого шутовства можно вывести норму.
- И вам это удалось?
- График не получился, - ответил Форестер. - Но зато я теперь недурно в этом ориентируюсь. Когда в знакомой нелогичности появляются отклонения, их не так уж трудно заметить.
- А они случаются?
Форестер кивнул.
- И временами очень резкие. Вопрос, который нас с вами беспокоит, то, как они мысленно расценивают…
открыть спойлер
- Назовем это не оценкой, а эмоциональным отношением, - сказал Лодж.
Оба с минуту молчали. Потом Форестер спросил:
- Вас не затруднит объяснить мне, почему вы так настойчиво относите это к сфере эмоций?
- Потому что их отношение к действительности определяется эмоциями, ответил Лодж. - Это отношение, которое зародилось и созрело под влиянием нашего образа жизни, сформировалось в результате бесконечных размышлений и бесконечного самокопания. Такое отношение сугубо эмоционально и граничит со слепой верой. В нем мало от разума. Мы живем предельно изолированно. Нас слишком строго охраняют. Нам слишком часто говорят о важности нашей работы. Каждый из нас постоянно на взводе. Разве мы можем остаться нормальными людьми в таких сумасшедших условиях?
- Да еще эта ужасная ответственность, - ввернул Форестер. - Она же отравляет им существование.
- Ответственность лежит не на них.
- Ну да, если свести до минимума значение отдельных индивидов и каждого из них подменить всем человеческим родом. Впрочем, вероятно, даже при этом условии вопрос останется открытым, поскольку решаемая задача неразрывно связана с проблемами человека как представителя биологического вида. Проблемами, которые из общих могут превратиться в личные. Вы только вообразите - сотворить…
- Ничего нового вы мне не скажете, - нетерпеливо прервал его Лодж. Это я уже слышал неоднократно. «Вы только вообразите - сотворить человеческое существо в ином, нечеловеческом, облике!»
- Причем именно человеческое существо, - подчеркнул Форестер. - Вот в чем соль, Бэйярд. Не в том, что мы искусственно создадим живые существа, а в том, что этими живыми существами будут люди в облике чудовищ. Такие монстры преследуют нас в кошмарных сновидениях, и посреди ночи просыпаешься с криком ужаса. Чудовище само по себе не страшно, если это не более чем чудовище. За несколько столетий эры освоения космоса мы привыкли к необычным формам жизни.
Лодж жестом остановил его.
- Вернемся к Спектаклю.
- Он нам необходим, - твердо заявил Форестер.
- Будет одним персонажем меньше, - напомнил Лодж. - Сами знаете, чем это грозит. Отсутствие одного из персонажей может нарушить гармонию, ритм Спектакля, привести к путанице и неразберихе. Лучше уж остаться без Спектакля, чем допустить его полный развал. Почему бы нам не сделать перерыв на несколько дней, а потом не начать все заново? Поставим новый Спектакль с новыми персонажами, а?
- Это исключено, - возразил Форестер. - По той причине, что каждый из нас как бы сросся со своим персонажем и все персонажи стали органической частью своих создателей. Мы живем двойной жизнью, Бэйярд. Личности наши раздвоены. Так нужно, иначе мы погибнем. Так нужно, ибо никто из нас не в силах быть только самим собой.
- Вы хотите сказать, что игра в Спектакль страхует нас от безумия?
- Примерно. Однако вы слишком сгущаете краски. Ведь при обычных обстоятельствах мы, несомненно, могли бы обойтись без Спектакля. Но у нас тут обстоятельства особые. Каждый терзается невероятно гипертрофированным чувством вины. Спектакль же дает выход эмоциям. Он служит темой для разговоров. Не будь его, мы посвящали бы наши вечера замыванию кровавых пятен вины. К тому же Спектакль вносит в нашу жизнь какое-то веселье - это наша дневная доза юмора, радости, искреннего смеха.
Лодж встал и принялся мерить шагами комнату.
- Я назвал их отношение к действительности эмоциональным, - произнес он, - и настаиваю на своем определении. Это неумное, извращенное отношение, которое носит чисто эмоциональный характер. У них нет никаких оснований для комплекса вины. И тем не менее они его в себе культивируют, словно это единственное, что связывает их с внешним миром, роднит с остальной частью человечества. Они приходят ко мне, делятся со мной своими переживаниями, как будто в моей власти что-либо изменить. Как будто я всесилен и могу, воздев руки, сказать им: «Что ж, раз так, свернем работу». Как будто у меня самого нет никаких служебных обязанностей. Они говорят, что мы посягаем на область священного, что сотворение жизни невозможно без некоего божественного вмешательства, что человек, который пытается свершить этот подвиг творения, святотатец и богохульник.
Но ведь на это есть ответ, и ответ, логически обоснованный, однако они этой логики не видят, либо просто не желают прислушаться к голосу разума. Способен ли человек совершить что-либо, относящееся к категории божественного? Так вот, если в сотворении жизни участвует некая высшая сила. Человек, как бы он ни старался, не сумеет создать жизнь в своих лабораториях, не сумеет наладить серийное производство живых существ. Если же Человек, применив все свои знания, сможет при помощи известных ему химических соединений создать живую материю, если он благодаря высокому уровню науки и техники сотворит живую клетку, это докажет, что возникновение жизни не нуждается в чьем-то вмешательстве свыше. А если мы получим такое доказательство, если мы будем знать, что в акте сотворения жизни нет ничего сверхъестественного, разве это доказательство не сорвет с него ореол святости?
- Они же ищут предлог, чтобы избавиться от этой работы, - сказал Форестер, пытаясь успокоить Лоджа. - Возможно, кое-кто из них и верит в это, но остальных просто пугает ответственность - я имею в виду моральную ответственность. Они начинают прикидывать, каково это - жить под ее бременем до конца дней. Почти то же самое происходило тысячу лет назад, когда люди открыли атомную энергию и впервые расщепили атом. Они потеряли сон. По ночам они пробуждались с криком ужаса. Они понимали значение своего открытия, понимали, что выпускают на волю страшную силу. А ведь мы тоже отдаем себе отчет, к каким результатам может привести наша работа.
Лодж вернулся к столу и сел.
- Дайте мне подумать, Кент, - проговорил он. - Может, вы и правы. Я еще во многом не разобрался.
- До скорой встречи, - сказал Форестер.
2
Уходя, он мягко прикрыл за собой дверь.
Спектакль был растянутым до бесконечности фарсом - вариант «Старого Красного Амбара», в котором поразительная нелепость и комизм ситуаций переступали все мыслимые границы. В этой фантасмагории было что-то от Волшебной Страны Оз , какой-то нечеловеческий чужеродный порыв; одна сцена сменяла другую, представлению не было видно конца.
Если поселить небольшую группу людей на астероиде, который круглосуточно охраняется космическим патрулем, если предоставить каждому из этих людей лабораторию и объяснить, какую им нужно решать проблему, если заставить их день за днем биться над этим решением, то одновременно необходимо принять какие-то меры, чтобы они не сошли с ума.
Тут могут пригодиться музыка, книги, кинофильмы, разнообразные игры, танцы по вечерам - словом, весь старый арсенал развлечений, которые на протяжении тысячелетия давали человечеству забвение от горестей и забот.
Но наступает момент, когда сила воздействия этих развлечений на психику людей истощается, когда их уже недостаточно.
Тогда начинают искать что-нибудь принципиально новое, еще не приевшееся - игру, в которой смогли бы принять участие все члены такой изолированной группы и которая настолько увлекла бы их, что они на какое-то время отключились бы от действительности, забывая, кто они и ради чего работают.
Так появилась на свет игра в Спектакль.
Давным- давно, много-много лет назад в избах крестьян Европы и фермерских домах первых поселенцев Северной Америки глава семьи по вечерам устраивал для детей театр теней. Он ставил на стол лампу или свечу, усаживался между этим столом и голой стеной и принимался двигать руками в воздухе, то так, то сяк складывая пальцы, и на стене возникали тени кроликов, слонов, лошадей, людей… В течение часа, а то и дольше на стене шло представление: попеременно появлялись то кролик, щиплющий клевер, то слон, размахивающий хоботом и шевелящий ушами, то волк, воющий на вершине холма.
Позже, когда появились кино и телевидение, комиксы и дешевые пластмассовые игрушки, которые можно было приобрести в любой мелочной лавке, тени утратили свое очарование, и их никто больше не показывал. Но сейчас речь не об этом.
Если взять принцип театра теней и приложить к нему знания, накопленные Человеком за истекшие с той поры тысячелетия, получится игра в Спектакль.
Неизвестно, знал ли что-нибудь о театре теней давно забытый гений, которому впервые пришла в голову идея этой игры, но в основу ее лег тот же самый принцип. Изменился лишь способ проецирования изображения: мозг человека заменил его руки.
А плоские черно-белые кролики и слоны уступили место множеству иных, цветных и объемных существ и предметов, разнообразие которых всецело зависело от богатства человеческого воображения (ведь куда легче создать что-либо в мыслях, чем руками).
Экран с ячейками памяти, неисчислимыми рядами трубок звуковоспроизводящего устройства, селекторами цвета, антеннами приемников телепатем и огромным количеством других приборов, был триумфом электронной техники, но он играл пассивную роль, потому что представление складывалось из мысленных образов, возникавших в мозгу собравшихся перед экраном зрителей. Зрители сами придумывали персонажи, сами мысленно управляли всеми их действиями, сами сочиняли для своих персонажей реплики. Зрители, и только зрители своим целенаправленным мышлением сообща оформляли каждую сцену, создавая в уме декорации, задники, реквизит.
На первых порах Спектакль был путаным и бессистемным; еще неоформившиеся уродливые персонажи бестолково суетились на экране, из-за неопытности зрителей действовали вразнобой, были безликими и смахивали на карикатуры. На первых порах декорации, задники и реквизит были бредовым порождением рассеянного, скачущего мышления зрителей. Иногда на небе одновременно сияли три луны, причем все в разных фазах. Бывало и так, что на одной половине экрана шел снег, а на другой под палящими лучами солнца зеленели пальмы.
Но со временем представление усовершенствовалось, персонажи приняли пристойный вид, увеличились до нормальных размеров, сохранив при этом все конечности, обрели индивидуальность: из примитивных полукарикатур вылепились живые сложные образы. И если в начале декорации и реквизит были плодом отчаянных попыток девяти разобщенных умов чем-нибудь заполнить на экране пустые места, то теперь зрители научились мыслить согласованно и, оформляя Спектакль совместными усилиями, добивались единства стиля постановки.
Со временем люди стали так умело разыгрывать представление, что оно пошло гладко, без срывов, хотя ни один из зрителей-авторов никогда не мог предугадать, какой оборот примут события на экране в следующую секунду.
Именно это и делало игру в Спектакль такой захватывающей. Тот или иной персонаж каким-нибудь поступком или фразой вдруг давал действию иное направление, и людям - создателям и руководителям других персонажей приходилось с ходу придумывать для них новый текст, соответствующий внезапному изменению сюжета, и перестраивать их поведение.
В некотором смысле это превратилось в состязание интеллектов; каждый участник игры то старался выдвинуть свой персонаж на первый план, то, наоборот, заставлял его стушеваться, чтобы оградить от возможных неприятностей. Спектакль стал чем-то вроде нескончаемой шахматной партии, в которой у каждого игрока было восемь противников.
И никто, конечно, не знал, кому какой персонаж принадлежит. Попытки разгадать, кто именно из девяти стоит за тем или иным персонажем, приняли форму забавной игры, дали пищу для шуток и острот, и все это шло на пользу, ибо назначение Спектакля как раз заключалось в том, чтобы отвлечь мысли его участников от повседневной работы и тревог.
Каждый вечер после обеда девять человек собирались в специально оборудованном зале; оживал экран, и девять персонажей - Беззащитная Сиротка, Усатый Злодей, Приличный Молодой Человек, Красивая Стерва, Инопланетное Чудовище и другие - начинали играть свои роли и подавать реплики.
Их было девять - девять человек и девять персонажей.
Теперь же осталось восемь человек, потому что Генри Грифис рухнул мертвым на свой лабораторный стол, сжимая в руке записную книжку.
А в Спектакле, соответственно, должно было стать одним персонажем меньше, персонажем, находившимся в полной зависимости от мышления человека, которого уже не было в живых.
Интересно, подумал Лодж, какое из действующих лиц исчезнет? Ясно, что не Беззащитная Сиротка - образ, который совершенно не вязался с личностью Генри. Скорее им может оказаться Приличный Молодой Человек либо Нищий Философ, либо Деревенский Щеголь.
Минуточку, остановил себя Лодж. Причем тут Деревенский Щеголь? Ведь Деревенский Щеголь - это я.
Он сидел за столом, лениво размышляя над тем, кому какой персонаж соответствует. Очень похоже, что Красивую Стерву придумала Сью Лоуренс: трудно себе представить более противоположные натуры, чем эта Стерва и собранная, деловитая Сью. Он вспомнил, как, заподозрив это, однажды отпустил в адрес Сью шпильку, после чего она несколько дней держалась с ним очень холодно.
Форестер утверждает, что отказываться от Спектакля нельзя и, возможно, он прав. Вполне вероятно, что они приспособятся к новому раскладу. Видит бог, им пора уже приспосабливаться к любым переменам, разыгрывая этот Спектакль из вечера в вечер на протяжении стольких месяцев.
Да и сам Спектакль не лучше ярмарочного балагана. Шутовство ради шутовства. Действие даже не эпизодично, потому что еще ни разу не представился случай довести хоть один эпизод до конца. Стоит начать обыгрывать какую-нибудь ситуацию, как кто-нибудь вставляет палку в колеса, и едва наметившаяся сюжетная линия обрывается, и дальше действие разворачивается в другом направлении.
При таком положении вещей, подумал Лодж, исчезновение одного-единственного персонажа вроде бы не должно сбить их с толку.
Он встал из-за стола и, подойдя к огромному окну, устремил задумчивый взгляд на лишенный растительности, пустынный и мрачный ландшафт. Под ним на черной скалистой поверхности астероида, уходя вдаль, блестели в свете звезд купола лабораторий. На севере, над зубчатым краем горизонта, занималась заря, и скоро тусклое, размером с наручные часы солнце всплывет над этим жалким обломком скалы и уронит на него свои слабые лучи.
Глядя на ширившееся над горизонтом сияние, Лодж вспомнил Землю, где с зарей начиналось утро, а после заката солнца начиналась ночь. Здесь же царил полный хаос: продолжительность дней и ночей постоянно менялась, и они были так коротки, что местные сутки не годились для деления и отсчета времени. Утро и вечер здесь определялись по часам независимо от положения солнца, и нередко, когда оно стояло высоко над горизонтом, для людей была ночь и они спали.
Все обстояло бы по-другому, подумал он, если б нас оставили на Земле, где мы изо дня в день не варились бы в одном котле, а общались бы с широким кругом людей. Там мы не ели бы себя поедом; общение с другими людьми заглушило бы в нас комплекс вины.
Но контакты с теми, кто непричастен к этой работе, неизбежно дали бы повод для всякого рода слухов, привели бы к утечке информации, а в нашем деле это недопустимо.
Ведь если б население Земли узнало, что они создают, точнее, пытаются создать, это вызвало бы такую бурю протеста, что, возможно, пришлось бы отказаться от осуществления замысла.
Даже здесь, подумал Лодж, даже здесь кое-кого гложут сомнения и страх.
Человеческое существо должно ходить на двух ногах, иметь две руки, пару глаз, пару ушей, один нос, один рот, не быть чрезмерно волосатым. И оно должно именно ходить, а не прыгать, ползать или катиться.
Искажение человеческого облика, говорят они, надругательство над человеческим достоинством; каким бы могуществом ни обладал Человек, в своей самонадеянности он замахнулся на то, что ему не по плечу.
Раздался стук в дверь. Лодж обернулся.
- Войдите, - громко сказал он.
Дверь открылась. На пороге стояла доктор Сьюзен Лоуренс, флегматичная, бесцветная, аляповато одетая женщина с квадратным лицом, выражавшим твердость характера и упрямство.
Она увидела его не сразу и, стоя на пороге, вертела головой по сторонам, пытаясь отыскать его в полутьме комнаты.
- Идите сюда, Сью, - позвал он.
Она приоткрыла дверь, пересекла комнату и, остановившись рядом с ним, молча уставилась на пейзаж за окном.
Наконец она заговорила:
- Он ничем не был болен, Бэйярд. У него не обнаружено никаких признаков заболевания. Хотела бы я знать…
Она умолкла, и Лодж почти физически ощутил, как беспросветно мрачны ее мысли.
- Достаточно скверно, - произнесла она, - когда человек умирает от точно диагностированного заболевания. И все же не так страшно терять людей после того, как сделаешь все возможное, чтобы их спасти. Но Генри нельзя было помочь. Он скончался мгновенно. Он был мертв еще до того, как ударился об стол.
- Вы обследовали его?
Она кивнула.
- Я поместила его в анализатор. У меня на руках три катушки пленок с записью результатов обследования. Я их просмотрю… попозже. Но могу поклясться, что он был совершенно здоров.
Сью крепко сжала его руку своими короткими толстыми пальцами.
- Он не захотел больше жить, - проговорила она. - Ему стало страшно. Он решил, что близок к какому-то открытию, и его охватил смертельный ужас перед тем, что он может открыть.
- Мы должны все это выяснить, Сью.
- А для чего? - спросила она. - Для того чтобы научиться создавать людей, способных жить на планетах, условия на которых не пригодны для существования Человека в его естественном облике? Чтобы научиться вкладывать разум и душу Человека в тело чудовища, которое изведется от ненависти к самому себе?…
- Оно не будет себя ненавидеть, - возразил Лодж. - Ваша точка зрения основана на антропоморфизме. Никакое живое существо никогда не кажется самому себе уродливым, потому что оно, не размышляя, принимает себя таким, какое оно есть. Чем мы можем доказать, что Человек доволен собой больше, чем насекомое или жаба?
- К чему все это? - не унималась она. - Нам же не нужны те планеты. Сейчас планет у нас навалом - куда больше, чем мы в состоянии колонизировать. Одних только планет земного типа хватит на несколько столетий. Хорошо, если удастся их, я уж не говорю - освоить полностью, а хотя бы заселить людьми в ближайшие пятьсот лет.
- Мы не имеем права рисковать, - сказал Лодж. - Пока у нас еще есть время, мы должны сделать все, чтобы стать хозяевами положения. Подобных проблем не возникало, когда мы жили только на Земле, чувствовали себя в относительной безопасности. Но обстоятельства изменились. Мы проникли в космос, стали летать к звездам. Где-то в глубинах Вселенной есть другие цивилизации, другие мыслящие существа. Иначе и быть не может. И когда-нибудь мы с ними встретимся. На этот то случай нам необходимо укрепить свои позиции.
- И для укрепления наших позиций мы будем основывать колонии человеко-чудовищ. Я понимаю, Бэйярд, все хитроумие этого плана. Признаю, что мы сумеем сконструировать особые тела, мышцы, кости, нервные волокна, органы коммуникации с учетом специфики условий на тех планетах, где нормальное человеческое существо не проживет и минуты. Допустим, мы обладаем высокоразвитым интеллектом и прекрасно знаем свое дело, но этого ведь недостаточно, чтобы вдохнуть в такие тела жизнь. Жизнь - это нечто большее, чем просто коллоид из комбинации определенных элементов. Нечто совершенно иное, непостижимое, скрытое от нас за семью печатями.
- А мы все-таки дерзнем, - сказал Лодж.
- Первоклассных специалистов вы превратите в душевнобольных, взволнованно продолжала она. - Кое-кого из них вы убьете - не руками, конечно, а своим упорством. Вы будете держать их взаперти годами, а чтобы они протянули подольше, одурманите их этим Спектаклем. Но тайну сотворения жизни вы не раскроете, ибо это вне человеческих возможностей.
Она задыхалась от ярости.
- Хотите пари? - рассмеявшись, спросил он.
Она стремительно повернулась к нему лицом.
- Бывают моменты, - произнесла она, - когда я жалею, что принесла присягу. Крупица цианистого калия…
Он взял ее за руку и подвел к письменному столу.
- Давайте выпьем, - предложил он. - Убить меня вы всегда успеете.
3
К обеду они переоделись.
Так было заведено. Они всегда переодевались к обеду.
Это, как Спектакль, входило в постепенно сложившийся ритуал, который они строго соблюдали, чтобы не сойти с ума, не забыть, что они цивилизованные люди, а не только беспощадные охотники за знаниями, пытающиеся решить проблему, которую любой из них с радостью предпочел бы не решить.
Они отложили в сторону скальпели и прочие инструменты, зачехлили микроскопы; они аккуратно расставили по местам пробирки с культурами, убрали в шкафы сосуды с физиологическим раствором, в котором хранились препараты. Они сняли передники, вышли из лабораторий и закрыли за собой двери. И на несколько часов забыли - или постарались забыть - кто они и над чем работают.
Они переоделись к обеду и собрались в так называемой гостиной, где для них были приготовлены коктейли, а потом перешли в столовую, делая вид, что они самые обыкновенные человеческие существа, не более… и не менее.
На столе - посуда из изысканного фарфора и тончайшего стекла, цветы, горящие свечи. Они начали с легкой закуски, за которой последовали разнообразные блюда, подававшиеся в строгой очередности специально запрограммированными роботами с безупречными манерами; на десерт были сыр, фрукты и коньяк, а для любителей - еще и сигары.
Сидя во главе стола, Лодж перебегал взглядом с одного обладавшего на другого и в какой-то момент встретился глазами с Сью Лоуренс, и его заинтересовало, в самом ли деле она так сердито насупилась или ее лицо казалось угрюмым из-за переменчивой игры теней и света.
Они беседовали, как беседовали за каждым обедом, - пустая светская болтовня беззаботных, легкомысленных людей. То был час, когда они глушили в себе чувство вины, смывая с души ее кровавые следы.
Лодж про себя отметил, что сегодня они не в силах выбросить из сознания то, что произошло днем, потому что говорили они о Генри Грифисе и его внезапной смерти, а на их напряженных лицах застыло выражение деланного спокойствия. Генри был человеком своеобразным, его обуревали слишком сильные страсти, и никто из них так до конца и не понял его. Но они были о нем высокого мнения, и, хотя роботы постарались расставить приборы с таким расчетом, чтобы его отсутствие за столом прошло незамеченным, всех ни на минуту не покидало острое ощущение утраты.
- Мы отправим Генри домой? - спросил Лоджа Честер Сиффорд.
Лодж кивнул.
- Попросим один из патрульных кораблей забрать его и доставить на Землю. Здесь же состоится только краткая панихида.
- А кто выступит с речью?
- Скорей всего Крейвен. Он сблизился с Генри больше, чем остальные. Я уже говорил с ним. Он скажет в его память несколько слов.
- У Генри остались на Земле родственники? Он ведь не любил о себе распространяться.
- Какие-то племянники и племянницы. А может, еще брат или сестра. Вот, пожалуй, и все.
Тут подал голос Хью Мэйтленд:
- Как я понимаю, Спектакль мы не прервем.
- Верно, - подтвердил Лодж. - Так советует Кент, и я с ним согласен. Уж Кент-то знает, что для нас лучше.
- Да, это по его части. Он на своем деле собаку съел, - вставил Сиффорд.
- Безусловно, - сказал Мэйтленд. - Обычно психологи держатся особняком. Строят из себя этакую воплощенную совесть. А у Кента другая система.
- Он ведет себя как священник, - заявил Сиффорд. - Самый натуральный священник, черт его побери!
Слева от Лоджа сидела Элен Грей, и он видел, что она ни с кем не разговаривает, вперив неподвижный взгляд в вазу с розами, которая сегодня украшала центр стола.
Ей нелегко, подумал Лодж. Ведь она первая увидела мертвого Генри и, считая, что он заснул, потрясла его за плечо, чтобы разбудить.
На противоположном конце стола, рядом с Форестером, сидела Элис Пейдж. В этот вечер на нее напала не свойственная ей болтливость; она была женщиной несколько странной, замкнутой, а в ее неброской красоте было что-то неуловимо печальное. Сейчас она придвинулась к Форестеру и возбужденно что-то доказывала ему, понизив голос, чтобы не услышали остальные, а Форестер терпеливо внимал ей, скрывая под маской спокойствия тревогу.
Они расстроены, подумал Лодж, причем гораздо глубже, чем я предполагал. Расстроены, взбудоражены и в любой момент могут потерять самоконтроль.
Смерть Генри потрясла их гораздо сильней, чем ему казалось.
Пусть Генри и не отличался личным обаянием, он все же был одним из членов их маленькой группы. Одним из них, подумал Лодж. А почему не одним из нас? Но так сложилось с самого начала: не в пример Форестеру, самое большое достижение которого заключалось в том, что он сумел стать одним из них, Лодж должен был избегать панибратства, проявлять сдержанность, соблюдая при общении с ними едва заметную дистанцию холодного отчуждения единственное в этих условиях средство поддержать авторитет власти и предотвратить возможное неповиновение, а это для его работы было весьма важно.
- Генри был близок к какому-то открытию, произнес Сиффорд.
- Я уже слышал об этом от Сью.
- Он умер в тот момент, когда записывал что-то в блокнот, - продолжал Сиффорд. - А вдруг это…
- Мы посмотрим его записи, - пообещал Лодж. - Все вместе. Завтра или послезавтра.
Мэйтленд покачал головой.
- Нам никогда не сделать это открытие, Бэйярд. Мы пользуемся не той методикой, работаем не в том направлении. Нам необходимо подойти к этой проблеме по-новому.
- А как? - взвился Сиффорд.
- Не знаю, - сказал Мэйтленд. - Если б я знал…
- Джентльмены, - вмешался Лодж.
- Виноват, - извинился Сиффорд. - У меня что-то пошаливают нервы.
Лодж вспомнил, как Сьюзен Лоуренс, стоя рядом с ним у окна и глядя на безжизненную и унылую поверхность кувыркающегося в пространстве обломка скалы, на котором они ютились, произнесла: «Он не захотел больше жить. Он боялся жить».
Что она имела в виду? То, что Генри Грифис умер от страха? Что он умер, потому что боялся жить?
Возможно ли, чтобы психосоматический синдром послужил причиной смерти?
4
Когда они перешли в театральный зал, атмосфера не разрядилась, хотя все, проявляя незаурядную силу воли, вроде бы держались легко и свободно. Они разговаривали о пустяках и притворялись, будто их ничто не тревожит, а Мэйтленд даже сделал попытку пошутить, но его шутка пришлась не к месту и в корчах испустила дух, раздавленная фальшивым хохотом, которым на нее отреагировали остальные.
Кент ошибся, подумал Лодж, чувствуя, как его захлестывает ужас. В этой затее - смертельный заряд психологической взрывчатки. Достаточно незначительного толчка, и начнется цепная реакция, которая может привести к распаду их группы. А если группа распадется, перестанет существовать как единое целое, пойдут прахом все труды, на которые было потрачено столько лет: долгие годы обучения, месяцы, понадобившиеся для выработки привычки к совместной работе, не говоря уже о постоянной, ни на миг не прекращающейся борьбе за то, чтобы они пребывали в хорошем настроении и не перегрызли друг другу глотки. Исчезнет сплачивающая их вера в коллектив, которая за эти месяцы постепенно пришла на смену индивидуализму; сломается отлично налаженный механизм спокойного сотрудничества и согласованности действий; обесценится значительная часть уже проделанной ими работы, ибо никакие другие ученые, пусть самые что ни на есть квалифицированные, не смогут с ходу принять эстафету своих предшественников, даже если в их распоряжении будут все материалы с результатами исследований, проведенных теми, кто работал до них.
Одну из стен помещения занимал вогнутый экран, перед которым тянулись узкие, ярко освещенные подмостки.
А за экраном, скрытые от глаз, причудливо переплетались трубки, стояли генераторы, находились звуковоспроизводящее устройство и компьютеры - чудо техники, воплощающее мысли и волю людей в зримые, движущиеся образы, которые сейчас возникнут на экране и заживут своей жизнью. Марионетки, подумал Лодж, но марионетки, созданные человеческой мыслью и обладающие странной, пугающей человечностью, которой всегда недостает вырезанным из дерева фигуркам.
Когда- то Человек творил только руками, раскалывал и обтесывал куски кремня, делал луки, стрелы, предметы обихода; позже он изобрел машины, ставшие как бы придатками его рук, и эти машины начали выпускать изделия, создавать которые вручную было невозможно; теперь же Человек творил не руками и не машинами, а мыслью, хотя ему и приходилось пользоваться разнообразной сложной аппаратурой, с помощью которой материализовалась деятельность его мозг.
Наступит день, подумал Лодж, когда единственным созидателем станет человеческая мысль - без посредничества рук и машин.
Экран замерцал, и на нем появилось дерево, скамья, пруд с утками; на втором плане какая-то статуя, а вдалеке, полускрытые ветвями деревьев, проступили неясные контуры высоченных городских зданий.
Как раз на этой сцене они вчера вечером прервали представление. Персонажи Спектакля решили устроить пикник в городском парке, пикник, который почти наверняка просуществует считанные мгновения, пока кому-нибудь не взбредет в голову превратить его во что-то другое.
Но, быть может, сегодня пикник останется пикником, с надеждой подумал Лодж, и они доведут эту сцену до конца, будут разыгрывать Спектакль с прохладцей, без обычного азарта, обуздают свою фантазию. Именно сегодня недопустимы никакие неожиданные повороты действия, никакие потрясения, ведь для того, чтобы помочь персонажу выбраться из лабиринта нелепейших ситуаций, которые возникают при внезапном изменении сюжета, необходимо значительное умственное напряжение, а это может в такой обстановке привести к тяжелым психическим нарушениям.
Так получилось, что сегодня будет одним персонажем меньше, и многое зависит от того, какой из них будет отсутствовать.
Пока что сцена пустовала, напоминая тщательно выписанный маслом пейзаж в блеклых тонах, с изображением уголка весеннего парка.
Почему они не начинают? Чего ждут?
Они ведь позаботились оформить сцену. Так чего же они ждут?
Кто- то из зрителей надумал ветер -послышался шелест ветвей, и поверхность прудика подернулась рябью.
Лодж создал в своем воображении образ своего персонажа и вывел его на экран, сконцентрировав мысли на его неуклюжей походке, соломинке, торчащей изо рта, на заросшем курчавыми волосами затылке.
Должен же кто-нибудь начать. Неважно кто…
Деревенский Щеголь засуетился и бросился назад, исчезнув с экрана. Через секунду он появился снова, неся большую плетеную корзину с крышкой.
- А про корзину-то я и забыл, - сообщил он с глуповатой застенчивостью сельского жителя.
В темноте зала кто-то хихикнул.
Слава богу! Кажется, все идет нормально. Ну выходите же, кто там еще остался!
На экране появился Нищий Философ - в высшей степени респектабельный мужчина без единой положительной черточки в характере; его импозантная внешность, гордая осанка сенатора, пестрый жилет и длинные седые локоны были ширмой, за которой скрывался попрошайка, бездельник и редкостный враль.
- Друг мой, - произнес он. - Мой добрый друг.
- Никакой я те не друг, - заявил Деревенский Щеголь. - Вот отдашь мне триста долларов, тогда поглядим.
Да выходите же, наконец, кто там еще остался!
Появились Красивая Стерва и Приличный Молодой Человек, которого с минуты на минуту должно было постичь ужасное разочарование.
Деревенский Щеголь, присев на корточки посреди лужайки и открыв корзину, начал извлекать из нее еду: окорок, индейку, сыр, блюдо фруктового желе, банку маринованной сельди, термос.
Красивая Стерва кокетливо сделала ему глазки и заиграла бедрами. Деревенский Щеголь вспыхнул и, быстро пригнув голову, спрятал лицо.
Кент крикнул из зрительного зала:
- Так держать! Сгуби его!
Все расхохотались.
Это обязательно должно войти в привычную колею. Все образуется.
Если зрители начнут перебрасываться шутками с действующими лицами Спектакля, дело непременно пойдет на лад.
- А это ты недурственно придумал, лапуня, - отозвалась Красивая Стерва. - Заметано.
Она направилась к Щеголю.
Щеголь, все еще не поднимая головы, продолжал вынимать из корзины всевозможную снедь - в таком количестве, что она едва ли уместилась бы в десяти подобных корзинах.
Круги копченой колбасы, три шницелей, холмы конфет… И под конец он вытащил из корзины бриллиантовое ожерелье.
Красивая Стерва, взвизгнув от восторга, коршуном набросилась на ожерелье.
Между тем, Нищий Философ оторвал от индейки ножку и то откусывал от нее куски, то размахивал ею в воздухе, чтобы усилить впечатление от высокопарных цветистых фраз, которые неудержимым потоком лились из его уст.
- Друзья мои, - ораторствовал он, уписывая индейку. - Друзья мои, как это уместно и естественно… Я повторяю, сэр, как это уместно и естественно, когда задушевные друзья встречаются в такой поистине дивный весенний день, чтобы в обществе друг друга насладиться общением с ликующей природой, найдя для своей встречи даже в самом сердце этот бессердечного города столь уединенный и тихий уголок…
Дай ему волю, и он мог бы тянуть резину до бесконечности. Но сейчас, учитывая напряженность обстановки, необходимо было любым способом остановить это словоблудие.
Кто- то выпустил в пруд миниатюрного, но весьма резвого кита, своими повадками больше напоминавшего дельфина; этот кит то и дело выпрыгивал из воды, описывая в воздухе изящную дугу, и, распугав плававших на пруду уток, ненадолго скрывался в воде.
Тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, на экран выползло Инопланетное Чудовище и спряталось за дерево. Сразу было видно, что это не к добру.
- Берегитесь! - крикнул кто-то из зрителей, но актеры и ухом не повели. Иногда они проявляли невероятную тупость.
На экран под руку с Усатым Злодеем вышла Беззащитная Сиротка (и это тоже не предвещало ничего хорошего), а следом за ними шествовал Представитель Внеземной Дружественной Цивилизации.
- Где же наша Прелестная Девушка? - спросил Усатый Злодей. - Все вроде уже в сборе, только ее и не хватает.
- Еще заявится, - сказал Деревенский Щеголь. Давеча видал я, как она на углу в салуне джин хлестала…
Философ прервал свою витиеватую речь на полуфразе, индюшачья ножка замерла в воздухе. Его серебристые волосы эффектно стали дыбом, и он круто повернулся к Деревенскому Щеголю.
- Вы хам, сэр! - возгласил он. - Сказать такое может только самый последний хам!
- А мне все едино, - заявил Щеголь. - Мели себе, что хошь, ведь правда-то моя, а не твоя.
- Отвяжись от него, - заверещала Красивая Стерва, лаская пальцами бриллиантовое ожерелье. - Не смей обзывать моего дружка хамом.
- Полноте, К.С., - вмешался Приличный Молодой Человек. - Советую вам держаться от них подальше.
- Заткни пасть! - быстро обернувшись к нему, отрезала она. - Ты, лицемерное трепло. Не тебе меня учить. По-твоему, я недостойна, чтобы меня моим законным именем называли? Хватит с меня одних инвалидов, так? Шут гороховый, шантажист хрипатый! А ну отваливай, да поживей!
Философ не спеша выступил вперед, нагнулся и взмахнул рукой. Полуобъеденная индюшачья ножка заехала Щеголю в челюсть.
Схватив жареного гуся, Щеголь медленно поднялся во весь рост.
- Ах вот ты как… - процедил он.
И запустил в Философа гусем. Гусь ударился о пестрый жилет, забрызгав его жиром.
О господи, подумал Лодж. Теперь наверняка быть беде! Почему Философ так странно повел себя? Почему они хотя бы сегодня, один-единственный раз, не смогли удержаться от того, чтобы не превратить простой дружеский пикник черт знает во что? Почему тот, кто создал Философа и руководит всеми его поступками, заставил его замахнуться этой индюшачьей ножкой?
И почему он, Бэйярд Лодж, внушил Щеголю, чтобы тот швырнул гуся.
И, уже задавая себе этот вопрос, Лодж похолодел, а когда в его сознании оформился ответ, у него возникло чувство, будто чья-то рука сдавила ему внутренности.
Он понял, что вообще этого не делал.
Он не заставлял Щеголя бросать гусем. И, хотя в тот момент, когда Щеголь получил пощечину, в нем вспыхнуло возмущение и злоба, он мысленно не приказал своему персонажу нанести ответный удар.
Он уже не так внимательно следил за действием: сознание его раздвоилось, и половина мыслей, одна другую опровергая, была поглощена поисками объяснения того, что сейчас произошло.
Фокусы аппаратуры. Это она заставила Щеголя швырнуть гуся - ведь сложнейшие механизмы, установленные за экраном, не хуже человека знали, какую реакцию может вызвать удар в лицо. Машина сработала автоматически, не дожидаясь, пока получит соответствующий мысленный приказ… по-видимому, не сомневаясь, каково будет его содержание.
Это же естественно, доказывала одна часть его сознания другой, что машине известно, как реагирует человек на тот или иной раздражитель, и еще более естественно, что, зная это, она срабатывает автоматически.
Философ, ударив Щеголя, осторожно отступил назад и вытянулся по стойке «смирно», держа на караул обгрызенную и замусоленную индюшачью ножку.
Красивая Стерва захлопала в ладоши и воскликнула:
- Теперь вы должны драться на дуэли!
- Вы попали в самую точку, мисс, - сказал Философ, не меняя позы. Для этого-то я его и ударил.
Капли жира медленно стекали с его нарядного жилета, но по выражению его лица и осанке никто бы не усомнился в том, что он считает себя одетым безупречно.
- Надо было бросить перчатку, - назидательным тоном сказал Приличный Молодой Человек.
- У меня нет перчаток, сэр, - честно признался Философ в том, что было очевидно каждому.
- Но ведь это ужасно неприлично, - гнул свое Приличный Молодой Человек.
Усатый Злодей откинул полы пиджака и из задних карманов брюк вытащил два пистолета.
- Я их всегда ношу с собой, - с плотоядной ухмылкой сообщил он. - На такой вот случай.
Мы должны как-то разрядить обстановку, подумал Лодж. Необходимо умерить их агрессивность. Нельзя допустить, чтобы они распалились еще больше.
И он вложил в уста Щеголя следующую реплику:
- Я те скажу вот что. Не по душе мне это баловство с огнестрельным оружием. Ненароком кого и подстрелить можно.
- От дуэли тебе не отвертеться, - заявил кровожадный Злодей, держа оба пистолета в одной руке, а другой теребя усы.
- Право выбора оружия принадлежит Щеголю, вмешался Приличный Молодой Человек. - Как лицу, которому было нанесено оскорбление…
Красивая Стерва перестала хлопать в ладоши.
- А ты не лезь не в свое дело! - завизжала она. - Мозгляк несчастный, маменькин сынок. Да ты просто не хочешь, чтобы они дрались.
Злодей отвесил поклон.
- Право выбора оружия принадлежит Щеголю, - объявил он.
- Вот смехотура! - прочирикал Представитель Внеземной Дружественной Цивилизации. - До чего же все люди забавные!
Из- за дерева выглянула голова Инопланетного Чудовища.
- Оставь их в покое, - проревело оно своим противным акцентом. - Если им захотелось подраться, пусть дерутся. - Засунув в пасть кончик хвоста, оно запросто свернулось в колесо и покатилось. С бешеной скоростью оно промчалось вокруг пруда, не переставая бубнить: - Пусть дерутся, пусть дерутся, пусть дерутся… - И снова быстро спряталось за дерево.
- А мне-то казалось, что это пикник, - жалобно проговорила Беззащитная Сиротка.
Мы все так считали, подумал Лодж.
Хотя еще до начала представления можно было голову дать на отсечение, что пикник долго не продержится.
- Будьте добры, выберите оружие, - с преувеличенной любезностью обратился Злодей к Щеголю. Пистолеты, ножи, мечи, боевые топоры…
Что- нибудь смешное, подумал Лодж. Нужно предложить что-нибудь смешное и несуразное.
И он заставил Щеголя произнести:
- Вилы. На расстоянии трех шагов.
На экран, мурлыкая застольную песню, выпорхнула Прелестная Девушка. Судя по ее возбужденному виду, она уже успела прилично нагрузиться.
Но, увидев Философа, с жилета которого стекал гусиный жир, Злодея, сжимавшего в каждой руке по пистолету, и Красивую Стерву, позванивавшую бриллиантовым ожерельем, она остановилась как вкопанная и спросила:
- Что здесь происходит?
Нищий Философ наконец расстался со стойкой «смирно» и с самодовольной улыбкой удовлетворенно потер руки.
- Какая приятная душевная обстановка! - радостно воскликнул он, источая братскую любовь к окружающим. - Наконец-то мы, все девять, в сборе…
Сидевшая в зрительном зале Элис Пейдж вскочила с места, схватилась руками за голову, сжала ладонями виски и, зажмурившись, истерически вскрикнула…
5
На экране было не восемь персонажей, а девять.
Персонаж Генри Грифиса участвовал в представлении наравне с остальными.
- Вы сошли с ума, Бэйярд, - сказал Форестер. - Если человек умер, значит, он мертв. Не берусь судить, полностью ли прекращается со смертью его существование, но, если, умерев, человек все-таки продолжает существовать, то уже на другом уровне, в другой плоскости, в другом состоянии, в другом измерении. Пусть теологи или там спиритуалисты пользуются какой угодно терминологией, ответ на этот вопрос у всех один.
Лодж кивнул в знак согласия.
- Я хватался за соломинки. Перебирал все возможные варианты. Я знаю, что Генри умер. Я знаю, что мертвые не оживают. И тем не менее вы должны согласиться, что это естественно, если при таких обстоятельствах в голову лезут самые невероятные мысли. Нелегко нам до конца избавиться от суеверий - очень уж они живучи.
- Если мы сейчас пустим дело на самотек, неминуем взрыв, - сказал Форестер. - Ведь к тому моменту, когда это произошло, они уже находились в состоянии крайнего нервного напряжения: тут и сомнения в целесообразности и возможности решения проблемы, над которой они давно и безуспешно бьются, и разного рода конфликты и неурядицы, неизбежные в условиях, когда девять человек на протяжении долгих месяцев живут и работают бок о бок, да плюс ко всему еще невроз типа клаустрофобии . И все это день ото дня нарастало и обострялось. Я наблюдал этот разрушительный процесс, затаив дыхание.
- Предположим, что среди них нашелся какой-то шутник, который подменил Генри, - проговорил Лодж. - Что вы на это скажете? Вдруг кто-то из них управлял не только своим персонажем, но и персонажем Генри, а?
- Человек не способен управлять более чем одним персонажем, возразил Форестер.
- Но кто-то же выпустил в пруд кита.
- Правильно. Однако этот кит быстро исчез. Подпрыгнул разок-другой, и его не стало. Тому, кто его создал, было не под силу продержать его на экране подольше.
- Декорации и реквизит мы придумываем сообща. Почему же кто-нибудь из нас не может незаметно для других уклониться от оформления Спектакля и сконцентрировать все свои мысли на двух персонажах?
На лице Форестера отразилось сомнение.
- Пожалуй, в принципе такое возможно. Но тогда второй персонаж почти обязательно получился бы дефектным. А вы заметили хоть малейшую странность в каком-нибудь из персонажей?
- Не знаю насчет странности, - ответил Лодж, - но Инопланетное Чудовище пряталось…
- Это не персонаж Генри.
- Откуда у вас такая уверенность?
- Генри был человеком не того склада, чтобы сделать своим персонажем Инопланетное Чудовище.
- Хорошо, допустим. Какой же тогда персонаж принадлежал ему?
Форестер раздраженно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.
- Ведь я уже говорил вам, Бэйярд, что не знаю, кто из них стоит за тем или иным действующим лицом Спектакля. Я пытался каждому подобрать под пару определенный персонаж, но безуспешно.
- Если б мы знали, насколько легче было бы решить эту загадку. В особенности…
- В особенности, если б нам было известно, какой из персонажей принадлежал Генри, - докончил Форестер.
Он встал с кресла и зашагал по кабинету.
- Ваше предположение относительно какого-то шутника, который якобы вывел на экран персонаж Генри, имеет одно слабое место, - сказал он. - Ну посудите сами, откуда этот мифический шутник мог знать, какой ему нужно создать персонаж.
- Прелестная Девушка! - вскричал Лодж.
- Что?
- Прелестная Девушка. Она ведь появилась на экране последней. Неужели не помните? Усатый Злодей спросил, где она, а Деревенский Щеголь ответил, что видел ее в салуне…
- Господи! - выдохнул Форестер. - А Нищий Философ поспешил объявить, что все наконец в сборе. Причем с явной издевкой! Будто хотел над нами поглумиться!
- Вы считаете, что это работа того, кто стоит за Философом? Если так, то он - тот самый предполагаемый шутник. Он и вывел на экран девятого члена труппы - Прелестную Девушку. Но если на экране собралось восемь действующих лиц, ясно, что отсутствующее - девятое - и есть персонаж Генри.
- Либо это и вправду чья-то проделка, - сказал Форестер, - либо персонажи по неизвестной нам причине стали в какой-то степени чувствовать и мыслить самостоятельно, частично ожили.
Лодж нахмурился.
- Такая версия не для меня, Кент. Персонажи - это образы, которые мы создаем в своем воображении, проверяем, насколько они соответствуют своему назначению, оцениваем, а если они нас не устраивают, вытесняем их из сознания, и их как не бывало. Они полностью зависят от нас. Их личности неотделимы от наших. Они не более как плоды нашей фантазии.
- Вы не совсем правильно поняли меня, - возразил Форестер. - Я имел в виду машину. Она вбирает в себя наши мысли и из этого сырья создает зримые образы. Трансформирует игру воображения в кажущуюся реальность…
- А память?…
- Думаю, что такая машина вполне может обладать памятью, - сказал Форестер. - Видит бог, она создана из предостаточного количества разнообразной точной аппаратуры, чтобы быть почти универсальной. Ее роль в создании Спектакля значительней, чем наша; большая часть работы лежит на ней, а не на нас. В конце концов, мы ведь все те же простые смертные, какими были всегда. Только что интеллект у нас выше, чем у наших предков. Мы строим для себя механические придатки, которые расширяют наши возможности. Вроде этой машины.
- Не знаю, что вам на это сказать, - произнес Лодж. - Право, не знаю. Я устал от этого переливания из пустого в порожнее. От бесконечных рассуждений и домыслов.
Но про себя подумал, что на самом-то деле ему есть что сказать. Он знал, что машина способна действовать самостоятельно - заставила же она Щеголя запустить индюшкой в Философа. А впрочем, то была чисто автоматическая реакция, и это ровно ничего не значит.
Или он ошибся?
- Машина могла выпустить на экран персонаж Генри, - убежденно заявил Форестер. - Могла заставить Философа над нами издеваться.
- Но с какой целью? - спросил Лодж. - Если бы у нее появилось такое качество, она держала бы его в тайне. В этом единственная ее защита. Мы ведь можем ее уничтожить. И скорее всего так бы и сделали, если бы нам показалось, что она ожила. Мы бы ее демонтировали, разобрали на составные части, разрушили.
Оба умолкли, и в наступившей тишине Лодж почувствовал, что все вокруг пронизано ужасом, но ужасом необычным. В нем слилось смятение мыслей и чувств, внезапная смерть одного из них, лишний персонаж на экране, жизнь под постоянным надзором, безысходное одиночество…
- У меня больше голова не варит, - произнес он. - Поговорим завтра. Утро вечера мудренее.
- Хорошо, - согласился Форестер.
- Хотите что-нибудь выпить?
Форестер отрицательно покачал головой.
Ему тоже больше невмоготу разговаривать, подумал Лодж. Он рад поскорей уйти.
Как раненое животное. Мы все, как раненые животные, расползаемся по своим углам, чтобы остаться в одиночестве; нас тошнит друг от друга, для нас отрава - постоянно видеть за обеденным столом и встречать в коридорах одни и те же лица, смотреть на одни и те же рты, повторяющие одни и те же бессмысленные фразы, так что теперь, столкнувшись с обладателем какого-нибудь определенного рта, уже знаешь заранее, что он скажет.
- Спокойной ночи, Бэйярд.
- Спокойной ночи, Кент. Крепкого вам сна.
- Увидимся завтра.
- Разумеется.
Дверь тихо закрылась.
Спокойной ночи. Крепко спите.
Укусит клоп - его давите.
6
После завтрака все они собрались в гостиной, и Лодж, переводя взгляд с одного лица на другое, понял, что под их внешним спокойствием скрывается непередаваемый ужас; он почувствовал, как беззвучным криком исходят их души, одетые в непроницаемую броню выдержки и железной дисциплины.
Кент Форестер не спеша старательно прикурил от зажигалки и заговорил небрежным будничным тоном, словно бы между прочим, но Лодж, наблюдая за ним, отлично сознавал, чего стоило Кенту такое самообладание.
- Нельзя допустить, чтобы это вконец разъело нас изнутри, - произнес Форестер. - Мы должны выговориться, поделиться друг с другом своими переживаниями.
- Иными словами - подыскать разумное объяснение тому, что произошло? - спросил Сиффорд.
- Я сказал «выговориться». Это тот случай, когда самообман исключается.
- Вчера на экране было девять персонажей, - произнес Крейвен.
- И кит, - добавил Форестер.
- Вы считаете, что один из…
- Не знаю. Если это проделал кто-то из нас, пусть он или она честно признается. Ведь все мы способны понять и оценить шутку.
- Если это шутка, то шутка отвратительная, - заметил Крейвен.
- Это уже другой вопрос, - сказал Форестер.
- Если бы я узнал, что это просто мистификация, у меня бы камень с души упал, - проговорил Мэйтленд.
- То-то и оно, - подхватил Форестер. - Именно это я и желал выяснить.
- У кого-нибудь из вас есть что сказать? - немного погодя спросил он.
Ни один из присутствующих не проронил ни слова.
Молчание затянулось.
- Никто не признается, Кент, - сказал Лодж.
- Предположим, что этот горе-шутник хочет сохранить инкогнито, проговорил Форестер. - Желание вполне понятное при таких обстоятельствах. Тогда, может быть, стоит раздать всем по листку бумаги?
- Раздайте, - проворчал Сиффорд.
Форестер вытащил из кармана сложенные пополам листы бумаги и, аккуратно разорвав на одинаковые кусочки, роздал присутствующим.
- Если вчерашнее происшествие произошло по вине одного из вас, ради всего святого, дайте нам знать, взмолился Лодж.
Листки вернулись к Форестеру. На некоторых было написано «нет», на других - «какие уж там шутки», а на одном - «я тут ни при чем».
Форестер сложил листки в пачку.
- Что ж, значит, эта идея себя не оправдала, - произнес он. Впрочем, должен признаться, что я не возлагал на нее особых надежд.
Крейвен тяжело поднялся со стула.
- Нам всем не дает покоя одна мысль, - проговорил он. - Так почему же не высказать ее вслух?
Он умолк и с вызовом посмотрел на остальных, словно давая понять, что им не удастся его остановить.
- Генри здесь недолюбливали, - сказал он. - Не вздумайте это отрицать. Человек он был жесткий, трудный. Трудный во всех отношениях такие не пользуются расположением окружающих. Я сблизился с ним больше, чем остальные члены нашей группы. И я охотно согласился сказать несколько слов в его память на сегодняшней панихиде, потому что, несмотря на трудность своего характера, Генри был достоин уважения. Он обладал такой твердой волей и упорством, какие редко встретишь даже у подобных личностей. Но на душе у него было неспокойно, его мучили сомнения, о которых никто из нас не догадывался. Иногда в наших с ним кратких беседах его прорывало, и он говорил со мной откровенно - по-настоящему откровенно, как никогда не говорил ни с кем из вас.
Генри стоял на пороге какого-то открытия. Его охватил панический страх. И он умер.
А ведь он был совершенно здоров.
Крейвен взглянул на Сью Лоуренс.
- Может, я ошибаюсь, Сьюзен? - спросил он. Скажите, убыл он чем-нибудь болен?
- Нет, он был здоров, - ответила доктор Сьюзен Лоуренс. - Он не должен был умереть.
Крейвен повернулся к Лоджу.
- Он недавно беседовал с вами, правильно?
- Дня два назад, - сказал Лодж. - На вид он казался таким же, как всегда.
- О чем он говорил с вами?
- Да, собственно, ни о чем особенном. О делах второстепенной важности.
- О делах второстепенной важности? - язвительно переспросил Крейвен.
- Ну ладно. Если вам угодно, извольте, я могу уточнить. Он говорил о том, что не хочет продолжать свои исследования. Назвал нашу работу дьявольским наваждением. Именно так он и выразился: «Дьявольское наваждение». - Лодж обвел взглядом сидевших в комнате людей.
- Он говорил с вами настойчивей, чем прежде?
- Мне не с чем сравнивать, - ответил Лодж. - Дело в том, что на эту тему он беседовал со мной впервые. Пожалуй, из всех, кто здесь работает, один он никогда прежде ни при каких обстоятельствах в разговоре со мной не затрагивал этого вопроса.
- И вы уговорили его продолжить работу?
- Мы обсудили его точку зрения.
- Вы его убили!
- Возможно, - сказал Лодж. - Возможно, я убиваю вас всех. Или же каждый из вас убивает себя сам. Почем я знаю? - Он повернулся к доктору Лоуренс: - Сью, может человек умереть от психосоматического заболевания, вызванного страхом?
- По клинике заболевания нет, - ответила Сьюзен Лоуренс. - А если исходить из практики, то боюсь, что придется ответить утвердительно.
- Он попал в ловушку, - заявил Крейвен.
- Вместе со всем человечеством, - в сердцах обрезал его Лодж. - Если вам не терпится размять свой указательный палец, направьте его по очереди на каждого из нас. На все человеческое общество.
- По-моему, это не имеет отношения к тому, что нас сейчас интересует, - вмешался Форестер.
- Напротив, - возразил Крейвен. - И объясню почему. Из всех людей я последним поверил бы в существование призраков…
Элис Пейдж вскочила на ноги.
- Замолчите! - крикнула она. - Замолчите! Замолчите!
- Успокойтесь, мисс Пейдж, - попросил Крейвен.
- Но вы же сказали…
- Я говорю о том, что, если допустить такую возможность, здесь у нас сложилась именно та ситуация, в которой у духа, покинувшего тело, был бы повод и, я бы даже сказал, право посетить место, где его тело постигла смерть.
- Садитесь, Крейвен! - приказал Лодж.
Крейвен в нерешительности помедлил и сел, злобно буркнув что-то себе под нос.
- Если вы видите какой-то смысл в дальнейшем обсуждении этого вопроса, - произнес Лодж, - настоятельно прошу оставить в покое мистику.
- Мне кажется, здесь нечего обсуждать, - сказал Мэйтленд. - Как ученые, посвятившие себя поискам первопричины возникновения жизни, мы должны понимать, что смерть есть абсолютный конец всех жизненных явлений.
- Вы отлично знаете, что это еще нужно доказать, - возразил Сиффорд.
Тут вмешался Форестер.
- Давайте-ка оставим эту тему, - решительно сказал он. - Мы можем вернуться к ней позже. А сейчас поговорим о другом. - И торопливо добавил: - Нам нужно выяснить кое-что еще. Скажите, кто-нибудь из вас знает, какой персонаж принадлежал Генри?
Молчание.
- Речь идет не о том, чтобы установить тождество каждого из участников Спектакля с определенным персонажем, - пояснил Форестер. - Но методом исключения…
- Хорошо, - сказал Сиффорд. - Раздайте еще раз ваши листки.
Форестер вытащил из кармана оставшуюся бумагу и снова принялся рвать ее на небольшие кусочки.
- К черту эти ваши липовые бумажки! - взорвался Крейвен. - Меня на такой крючок не поймаешь.
Форестер поднял взгляд с приготовленных листков на Крейвена.
- Крючок?
- А то нет, - вызывающим тоном ответил Крейвен. - Если уж говорить начистоту, разве вы все время не пытаетесь дознаться, кому какой принадлежит персонаж?
- Я этого не отрицаю, - заявил Форестер. - Я нарушил бы свой долг, если бы не пытался установить, кто из вас стоит за тем или иным персонажем.
- Меня удивляет, как тщательно мы это скрываем, - заговорил Лодж. - В нормальной обстановке подобное явление не имело бы значения, но здесь мы живем и работаем в очень сложных условиях. Мне думается, что, если бы каждый из нас перестал делать из этого тайну, всем нам стало бы намного легче существовать. Что до меня, то я охотно назову свой персонаж. Готов быть первым - вы только дайте команду. - Он замолчал и выжидающе посмотрел на остальных.
Команды не последовало.
Все они глядели на него в упор, и лица их были бесстрастны - они не выражали ни злобы, ни страха, ничего вообще.
Лодж пожал плечами, сбросив с них бремя неудачи.
- Ладно, оставим это, - произнес он, обращаясь к Крейвену. - Так о чем вы говорили?
- Я хотел сказать, что написать на листке бумаги имя персонажа - это все равно, что встать и произнести его вслух. Форестеру знаком почерк каждого из нас. Ему ничего не стоит опознать автора любой записки.
- У меня этого и в мыслях не было, - запротестовал Форестер. Честное слово. Но в общем-то Крейвен прав.
- Что же вы предлагаете? - спросил Лодж.
- Списки типа избирательных бюллетеней для тайного голосования, сказал Крейвен. - Нужно составить списки имен персонажей.
- Я вы не боитесь, что мы сумеем опознать каждого по крестику, поставленному против имени его персонажа?
Крейвен взглянул на Лоджа.
- Раз уж вы об этом упомянули, значит, нужно учесть и такую возможность, - невозмутимо произнес он.
- Внизу, в лаборатории, есть набор штемпелей, - устало сказал Форестер. - Для пометки образчиков препаратов. Среди них наверняка найдется штемпель с крестиком.
- Это вас устраивает? - спросил Лодж Крейвена.
Крейвен кивнул.
Лодж медленно поднялся со стула.
- Я схожу за штемпелем, - сказал он. - А в мое отсутствие вы можете подготовить списки.
Вот дети, подумал он. Настоящие дети - все как один. Настороженные, недоверчивые, эгоистичные, перепуганные насмерть, точно затравленные животные. Загнанные в тот угол, где стена страха смыкается со стеной комплекса вины; жертвы, попавшие в западню сомнений и неуверенности в себе.
Он спустился по металлическим ступенькам в помещение, отведенное для лабораторий, и, пока он шел, стук его каблуков эхом отдавался в тех невидимых углах, где притаились страх и муки совести.
Если б не внезапная смерть Генри, подумал он, все бы обошлось. И мы с грехом пополам все-таки довели бы работу до конца. Но он знал, что шансов на это было крайне мало. Ведь если б не умер Генри, обязательно нашелся бы какой-нибудь другой повод для взрыва. Они для этого созрели, более чем созрели. Уже несколько недель самое незначительное происшествие в любой момент могло поджечь фитиль.
Он нашел штемпель, пропитанную краской подушечку и тяжелыми шагами стал взбираться по лестнице.
На столе лежали списки персонажей. Кто-то принес коробку из-под обуви и прорезал в ее крышке щель, сделав из нее некое подобие урны для голосования.
- Мы все сядем в этой половине комнаты, - сказал Форестер. - А потом будем по очереди вставать и голосовать.
И хотя при слове «голосовать» все недоуменно переглянулись, Форестер сделал вид, будто этого не заметил.
Лодж положил штемпель и подушечку с краской на стол, пересек комнату и сел на свой стул.
- Кто начнет? - спросил Форестер.
Никто не шелохнулся.
Их пугает даже это, подумал Лодж.
Первым вызвался Мэйтленд.
В гробовом молчании они по очереди подходили к столу, ставили на списках метки, складывали листки и опускали их в коробку. Пока один не возвращался, следующий не трогался с места.
Когда с этим было покончено, Форестер направился к столу, взял в руки коробку и, поворачивая ее то так, то эдак, с силой потряс, перемешивая находящиеся внутри листки, чтобы по порядку, в котором они вначале лежали, нельзя было догадаться, кому каждый из них принадлежит.
- Мне нужны двое для контроля, - сказал Форестер.
Он окинул взглядом присутствующих.
- Крейвен, - позвал он. - Сью.
Они встали и подошли к нему.
Форестер открыл коробку, вынул один листок, развернул его, прочел и отдал доктору Лоуренс, а та передала его Крейвену.
- Беззащитная Сиротка.
- Деревенский Щеголь.
- Инопланетное Чудовище.
- Красивая Стерва.
- Прелестная Девушка.
«Тут что- то не так, -подумал Лодж. - Только этот персонаж мог принадлежать Генри. Ведь Прелестная Девушка появилась на экране последней! Она же была девятой».
Форестер продолжал разворачивать листки, произнося вслух имена отмеченных крестиком персонажей.
- Представитель Внеземной Дружественной Цивилизации.
- Приличный Молодой Человек.
Остались неназванными два персонажа. Только два. Нищий Философ и Усатый Злодей.
Попробую угадать, подумал Лодж. Заключу пари с самим собой. Пари за то, который из них персонаж Генри. Это Усатый Злодей.
Форестер развернул последний листок и прочел:
- Усатый Злодей.
А пари- то я проиграл, мелькнуло у Лоджа. Он услышал, как остальные со свистом втянули в себя воздух, с ужасом осознав, что значил результат этого «голосования».
Персонажем Генри оказалось главное действующее лицо вчерашнего представления, самое деятельное и самое энергичное - Философ.
7
Записи в блокноте Генри были предельно сжатыми, почерк неразборчив. Символы и уравнения поражали четкостью написания, но у букв был какой-то своеобразный дерзкий наклон; лаконичность фраз граничила с грубостью, хотя трудно было представить, кого он хотел оскорбить - разве что самого себя.
Мэйтленд захлопнул блокнот, оттолкнул его, и тот скользнул на середину стола.
- Ну вот, теперь мы знаем, - произнес он.
Они сидели с бледными, искаженными страхом лицами, как будто вконец расстроенный и подавленный Мэйтленд был тем самым призраком, на которого вчера намекнул Крейвен.
- С меня хватит! - взорвался Сиффорд. - Я больше не желаю…
- Что вы имеете в виду? - поинтересовался Лодж.
Сиффорд не ответил. Он сидел, положив перед собой руки на стол, и то с силой сжимал кулаки, то распрямлял пальцы и так их вытягивал, словно усилием воли пытался противоестественно вывернуть их и пригнуть к тыльной стороне кистей.
- Генри был душевнобольным, - отрывисто сказала Сьюзен Лоуренс. Только душевнобольной мог выдвинуть такую бредовую идею.
- От вас как от врача едва ли можно было ждать другую реакцию, заметил Мэйтленд.
- Я работаю во имя жизни, - заявила Сьюзен Лоуренс. - Я уважаю жизнь, и, пока организм жив, я до последнего мгновения всеми средствами оберегаю его и поддерживаю. Я испытываю глубокое сострадание ко всему живому.
- А мы разве относимся к этому иначе?
- Я только хочу сказать, что для того, чтобы по-настоящему понять, какое это чудо - жизнь, нужно себя полностью посвятить ей и всем своим существом проникнуться ее могуществом, величием и красотой.
- Но, Сьюзен…
- И я знаю… - поспешно продолжала она, не давая ему возразить, - я твердо знаю, что жизнь - это не распад и разложение материи, не ее одряхление, не болезнь. Признать жизнь проявлением крайнего истощения материи, последней ступенью деградации мертвой природы равносильно утверждению, что норма существования Вселенной - это застой, отсутствие эволюции, разумной жизни и цели.
- Тут возникает путаница из-за семантики, - заметил Форестер. - Мы, живые существа, пользуемся определенными терминами, вкладывая в них свой специфический смысл, и мы не можем сопоставить их с терминами, имеющими единый смысл для всей Вселенной, даже если б мы их знали.
- А мы их, естественно, не знаем, - сказала Элен Грей. - Возможно, что в ваших соображениях есть зерно истины, особенно, если выводы, к которым пришел Генри, соответствуют действительному положению вещей.
- Мы тщательно изучим записи Генри, - угрюмо сказал Лодж. - Мы шаг за шагом проследим весь ход его мыслей. Я лично считаю его идею ошибочной, но мы не можем так вот сразу отмести ее - кто знает, а вдруг он все-таки прав.
- Это вы к тому, что, даже если он окажется прав, наша работа не будет приостановлена?! - так и заклокотал Сиффорд. - Что для достижения поставленной перед нами цели вы собираетесь использовать даже такое унижающее Человека открытие?
- Разумеется, - сказал Лодж. - Если жизнь в самом деле является симптомом заболевания и старческого одряхления материи, что ж, пусть так, с этим ничего не поделаешь. Как справедливо заметили Кент и Элен, смысл наших терминов очень специфичен и зависит от категорий, которыми мы мыслим. Почему нельзя допустить, что для Вселенной смерть - это… это для нас жизнь? Если Генри прав, он открыл то, что существовало всегда, испокон веков.
- Вы не понимаете, что говорите! - вскричал Сиффорд.
- Ошибаетесь! - рявкнул Лодж. - У вас просто сдали нервы. У вас и кое у кого из остальных. И у меня тоже, вероятно. Или же у нас у всех. Нами завладел и правит страх; у вас это страх перед порученной вам работой, у меня - страх перед тем, что она не будет выполнена. Мы загнаны в тупик, мы расшибаем мозги о каменные стены своей совести и нравственных норм. Будь вы сейчас на Земле, вы не стали бы так пережевывать эту идею. Возможно, вы поначалу слегка поперхнулись бы, но, докажи вам, что предположение Генри правильно, вы б его благополучно проглотили и продолжили бы поиски первопричины того заболевания и распада материи, которое мы зовем жизнью. А само открытие вы просто приняли бы к сведению, оно всего лишь расширило бы ваши знания, и только. Но, находясь здесь, вы бьетесь головой об стену и вопите от ужаса.
- Бэйярд! - вскричал Форестер. - Остановитесь! Вы не смеете…
- Смею, - огрызнулся Лодж. - И не остановлюсь. Меня тошнит от их хныканья и стенаний. Я устал от этих избалованных распущенных фанатиков, которые довели себя до состояния фанатического исступления, заботливо вскармливая в себе надуманные, беспочвенные страхи. Чтобы справиться с нашей задачей, нужны мужчины и женщины, обладающие острым умом и твердой волей. Для такой работы требуется огромная смелость и высокоразвитый интеллект.
У Крейвена от ярости побелели губы.
- Но мы уже работали! - выкрикнул он. - Даже тогда, когда против этого восставали все наши чувства, даже тогда, когда наше представление о порядочности, этике, наш рассудок и религиозный инстинкт призывали нас бросить эту работу, но мы все-таки ее продолжали. И не обольщайтесь, что нас удерживали ваши сладкоречивые проповеди, шуточки, ободряющее похлопывание по плечу. Не обольщайтесь, что нас вдохновляло ваше фиглярство.
Форестер стукнул кулаком по столу.
- Прекратите этот спор! - потребовал он. - Перейдем к делу.
Крейвен, еще бледный от гнева, откинулся на спинку стула. Сиффорд продолжал сжимать и разжимать кулаки.
- В записях Генри сформулирован его вывод, - сказал Форестер. - Хотя вряд ли это можно считать выводом. Лучше назовем его заключение гипотезой. Как же, по-вашему, с ней быть? Не обратить на нее внимания, отмахнуться от нее или же все-таки проверить, насколько его предположение правильно?
- Я считаю, что его нужно проверить, - заявил Крейвен. - Эту гипотезу выдвинул Генри. А Генри умер и не может выступить в защиту своей идеи. Наш долг - взять на себя проверку правильности его предположения: он заслужил это.
- Если подобная гипотеза вообще поддается проверке, - заметил Мэйтленд. - Мне лично кажется, что это скорее относится к философии, чем к области конкретных наук.
- Философия идет рука об руку со всеми конкретными науками, - сказала Элис Пейдж. - Нельзя отказаться от проверки гипотезы Генри только потому, что она на первый взгляд представляется очень сложной.
- При чем тут сложность, - возразил Мэйтленд. - Я хотел сказать… А, к черту все эти рассуждения, давайте лучше займемся ее проверкой.
- Согласен, - сказал Сиффорд. Он быстро повернулся к Лоджу. - Но, если проверка даст положительные результаты или хоть какие-нибудь доказательства в пользу правильности этой гипотезы, если мы не сумеем ее полностью опровергнуть, я немедленно прекращаю работу. Предупреждаю вас совершенно официально.
- Это ваше право, Сиффорд. Можете пользоваться им в любое угодное вам время.
- Возможно, что будет одинаково трудно доказать как правильность этой идеи, так и ее ошибочность, произнесла Элен Грей.
Лодж поймал на себе взгляд Сьюзен Лоуренс - она мрачно улыбалась, и на ее лице было написано невольное восхищение с оттенком цинизма, словно она в этот момент говорила ему: «Вот вы и снова добились своего. Я не думала, что на сей раз вам это удастся. Право, не думала. Но, как видите, ошиблась. Однако вы не вечно будете обводить нас вокруг пальца. Придет время…»
- Хотите пари? - шепотом спросил он ее.
- На цианистый калий, - ответила она.
Лодж рассмеялся, хотя знал, что она права - права даже больше, чем ей кажется. Ибо это время уже пришло и спецгруппа № 3 под кодовым названием «Жизнь» фактически перестала существовать. Вызов, который им бросил Генри Грифис своими записями в блокноте, подстегнул их, задел за живое, и они будут работать дальше, будут, как прежде, добросовестно исполнять свои рабочие обязанности. Но их творческий пыл угас безвозвратно, потому что в души их слишком глубоко въелись страх и предубеждение, а мысли их спутались в такой клубок, что они почти полностью утратили способность к здравому восприятию действительности.
Если Генри Грифис стремился сорвать выполнение программы, подумал Лодж, он с успехом достиг своей цели. Мертвому, ему удалось это куда лучше, чем если б он занимался этим живой. Лоджу вдруг показалось, будто он слышит неприятный жесткий смешок Генри, и он в недоумении пожал плечами, потому что у Генри начисто отсутствовало чувство юмора.
Несмотря на то, что он оказался Нищим Философом, крайне трудно было отождествить его с таким персонажем - старым изолгавшимся хвастуном с изысканными манерами и высокопарной речью. Ведь сам Генри никогда не лгал и не бахвалился, манеры его отнюдь не отличались изяществом, и он не обладал даром красноречия. Он был неловок, молчалив, а когда ему нужно было что-нибудь сказать, говорил отрывисто, ворчливо.
Ну и пасквилянт, подумал Лодж. Неужели он все-таки был совсем другим, чем казался? Что, если он с помощью своего персонажа - Философа высмеивал их, издевался над ними, а они этого даже не подозревали?
Лодж потряс головой, мысленно споря с самим собой.
Если предположить, что Философ издевался над ними, то делал он это очень тонко, так тонко, что ни один из них этого не почувствовал, так искусно, что это никого не задело.
Но самое страшное заключалось не в том, что Генри мог исподтишка делать из них посмешище. Внушало ужас другое - то, что Философ появился на экране вторым. Он вышел вслед за Деревенским Щеголем и, пока длилось представление, все время был в центре внимания, со смаком поедая индюшачью ножку и дирижируя ею в такт своей выспренней речи, которой он поливал слушателей как автоматной очередью. Да, Философ вообще был самым значительным и активным действующим лицом всего Спектакля!
Значит, ни один из них не мог экспромтом создать его и выпустить на экран.
А это снимало подозрение, по крайней мере, с четырех участников вчерашнего представления.
И могло означать:
либо то, что среди них присутствовал призрак;
либо то, что машина, обладая памятью, сама создала персонаж Генри;
либо то, что они - все восемь - стали жертвой массовой галлюцинации.
Однако ни одно из трех предположений не выдерживало никакой критики. И вообще, что здесь происходило, казалось абсолютно необъяснимым.
Представьте группу высококвалифицированных ученых, воспитанных в духе материалистического подхода к действительности, скептицизма и нетерпимости ко всему, что отдает душком мистицизма; ученых, нацеленных на изучение фактов, и только фактов. Что может привести к распаду такого коллектива? Не клаустрофобия, развившаяся в результате длительной изоляции на этом астероиде. Не постоянные угрызения совести, причина которых - в неспособности вырваться из плена прочно укоренившихся этических норм. Не атавистический страх перед призраками. Все это было бы слишком просто.
Тут действовал какой-то другой фактор. Другой неизвестный фактор, мысль о котором еще никому не приходила в голову, подобно тому, как никто пока не задумывался о новом подходе к решению поставленной перед ними задачи. Том самом новом подходе, о котором упомянул за обедом Мэйтленд, сказав, что для проникновения в тайну первопричины жизненных явлений им следовало бы подступиться к этой проблеме с какой-то другой стороны. «Мы на ложном пути, - сказал тогда Мэйтленд. - Нам необходимо найти новый подход». И Мэйтленд, несомненно, имел в виду, что для их исследований более не годятся старые методы, цель которых - поиск, накопление и анализ фактического материала; что научное мышление в течение длительного периода времени работало в одной единственной, теперь уже порядком истертой колее устаревших категорий и не ведало иных путей к познанию…
Спектакль! - вдруг осенило его. Может, этим фактором был Спектакль? Что, если игра в Спектакль, которая, по замыслу, должна была сплотить членов группы и помочь им сохранить здравый рассудок, по какой-то непонятной пока причине превратилась в обоюдоострый меч?
Они начали вставать из-за стола, чтобы разойтись по своим комнатам и переодеться к обеду. А после обеда - опять Спектакль.
Привычка, подумал Лодж. Даже сейчас, когда все полетело к чертям, они оставались рабами привычки.
Опять переоденутся к обеду; они опять будут играть в Спектакле. А завтра утром они спустятся в лаборатории и снова примутся за работу, но труд их будет непродуктивным, потому что цель, достижению которой они отдали все свои профессиональные знания, перестала для них существовать, испепеленная страхом, раздирающим душу противоречиями, смертью одного из них, призраками.
Кто- то тронул его за локоть, и Лодж увидел, что рядом стоит Форестер.
- Ну что, Кент?
- Как себя чувствуете?
- Нормально, - ответил Лодж и, немного помолчав, произнес: - Вы, безусловно, понимаете, что это конец.
- Мы еще поборемся, - заявил Форестер.
Лодж покачал головой.
- Разве что вы, вы ведь моложе меня. А на меня не рассчитывайте - я сгорел вместе с остальными.
8
Представление началось с того, на чем оно прервалось накануне: все персонажи на экране, появляется Прелестная Девушка, а Нищий Философ, самодовольно потирая руки, произносит:
- Что за душевная обстановка! Наконец-то мы все в сборе.
Прелестная Девушка (не очень твердо держась на ногах): Послушайте, Философ, я сама знаю, что опоздала, и незачем это подчеркивать, да еще в такой странной форме! Само собой разумеется, что мы здесь собрались всей компанией. А я… Ну меня задержали крайне важные обстоятельства.
Деревенский Щеголь (в сторону с крестьянской хитрецой): «Том Коллинз» и игральный автомат.
Инопланетное Чудовище (высунув голову из-за дерева): Тск хрлстлги вглатер, тск…
А ведь с представлением что-то неладно, вдруг подумал Лодж.
В нем явно был какой-то дефект, неправильность, нечто до ужаса чужое и непривычное; такое, от чего пробирает дрожь, даже если это новое чуждое качество не поддается определению.
Неладное творилось с Философом, причем беспокоило вовсе не его присутствие на экране, а что-то совершенно другое, необъяснимое. Странно измененными казались Прелестная Девушка, Приличный Молодой Человек, Красивая Стерва и все, все остальные.
Резко переменился Деревенский Щеголь, а уж он-то, Бэйярд Лодж, знал Деревенского Щеголя как облупленного - знал каждую извилину его мозга, его мысли, мечты, тайные желания, его грубоватое тщеславие, нахальную манеру посмеиваться над окружающими, жгучее чувство неполноценности, которое побуждало его во имя самоутверждения заниматься восхвалением собственной персоны.
Словом, он знал его, как каждый из зрителей должен был знать свой персонаж, воспринимал его, как что-то более значимое, чем образ, созданный в воображении; знал его лучше, чем любого другого человека, чем самого лучшего друга. Ибо они были связаны теми единственными в своем роде узами, которые связывают творца с его творением.
А в этот вечер Деревенский Щеголь заметно отдалился от него, словно бы обрезал невидимые веревочки, с помощью которых им управляли, обрел некую самостоятельность, и в этой самостоятельности уже пробивались первые ростки полной независимости.
До Лоджа донеслись слова Философа:
- Но я никак не мог обойти молчанием тот факт, что мы здесь собрались в полном составе. Ведь один из нас умер…
В зрительном зале - ни шумного вздоха, ни шороха, никто даже не вздрогнул, но чувствовалось, как все напряглись, словно туго натянутые скрипичные струны.
- Мы - это совесть, - произнес Усатый Злодей. - Отраженная совесть, принявшая наш облик и играющая наши роли…
- Совесть человечества, - сказал Деревенский Щеголь.
Лодж невольно привстал.
«Я ведь не велел произносить ему эту фразу! Он сделал это по собственному почину, без моего приказа. У меня просто не возникла такая мысль, вот и все. Боже милостивый, я же только подумал об этом, только подумал!»
Теперь- то он знал причину необычности сегодняшнего представления. Наконец он понял, в чем странность персонажей.
Они были не на экране! Они стояли на сцене, на узких подмостках перед экраном!
Они. Уже не спроецированные на экран воображаемые образы, а существа из плоти и крови. Созданные мыслью марионетки, которые внезапно ожили.
Он похолодел, похолодел и замер, вдруг со всей ясностью осознав, что одной лишь силой мысли - силой мысли в сочетании с таинственными и безграничными возможностями электроники - Человек сотворил жизнь!
Новый подход, сказал тогда Мэйтленд.
О господи! Новый подход!
Они потерпели неудачу в работе и одержали поразительную победу, играя в часы досуга, и отныне отпадет необходимость в особых группах ученых, ведущих исследования в той мрачной области, где живое незаметно переходит в мертвое, а мертвое - в живое. Ведь для того, чтобы создать человека-чудовище, достаточно будет сесть перед экраном и вымыслить его кость за костью, волос за волосом, его мозг, внутренности, особые свойства организма и все прочее. Так появятся на свет миллионы чудовищ для заселения тех планет. И эти монстры будут людьми, потому что их по заранее разработанным проектам сотворят их братья по разуму, человеческие существа.
Близится минута, когда персонажи спустятся со сцены в зал и смешаются со зрителями. Как же поведут себя их творцы? Обезумеют от ужаса, дико завопят, впадут в буйное помешательство?
Что он, Лодж, скажет Деревенскому Щеголю?
Что он вообще может сказать ему?
И - а это куда важней - о чем заговорит с ним сам Щеголь?
Лодж не в силах был шевельнуться, не мог вымолвить ни слова или хотя бы криком предостеречь остальных. Он сидел как каменный в ожидании того момента, когда они с подмостков спустятся в зал.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №20  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:19 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Владимир Савченко
ИСПЫТАНИЕ ИСТИНОЙ

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
К ИСТОРИИ ТОБОЛЬСКОГО АНТИМЕТЕОРИТА


Считать мертвым…

«Определение18 февраля 19… года коллегия областного суда по гражданским делам в городе Новодвинске, рассмотрев в открытом судебном заседании дело по заявлению Института теоретической физики (в лице юрисконсульта Белогрива А. А.) об объявлении мертвым бывшего сотрудника Института гр-на КАЛУЖНИКОВА Дмитрия Андреевича, установила:
1) что подозреваемый в смерти Калужников Д.А. тридцати шести лет работал в Институте-истце в должности старшего научного сотрудника отдела теоретических основ фокусировки и начиная с марта прошлого года перестал являться на работу, не известив администрацию ни о болезни, ни об иных причинах прогула;
2) что начиная с того же времени он не находился по месту постоянного жительства в гор. Новодвинске по ул. Коперника, 17, кв. 45 и не оплачивал в домоуправлении счета за квартиру;
3) что в середине мая того же года он объявился в станице Усть-Елецкой Курганской области, где проживал у гр-на Алютина Трофима Никифоровича, кузнеца колхоза «Красный казак», по 21 июля, после чего, как следует из заявления домохозяина Алютина, исчез;
4) что упомянутый Алютин видел последний раз подозреваемого в смерти 21 июля на левом берегу реки Тобол в восьми километрах от Усть-Елецкой (в районе бывшего озера Убиенного), где свидетель со своим сыном и подозреваемый были на рыбалке; к ночи свидетель с сыном отправились в станицу, а Калужников остался у реки;
5) что в ночь с 21 на 22 июля в 1 час 15 минут по местному времени вблизи места, где последний раз видели подозреваемого в смерти, а именно: на левом берегу р. Тобол в районе озера Убиенного - произошла вспышка с выделением большого количества тепла, света и проникающего излучения; эпицентр вспышки, по заключению расследовавших ее ученых, пришелся с точностью до десятков метров на место упомянутой рыбалки; о силе вспышки можно судить по тому, что озеро Убиенное размерами 1,5 километра на 0,3 километра и глубиной три метра полностью испарилось; причиной этой вспышки явилось, по мнению ученых, падение на землю крупного антиметеорита;
6) что начиная с этого момента и по сей день ни указанный свидетель, ни другие лица не видели Калужникова Д.А. и сведений о его местопребывании не имеется;
7) что медицинские эксперты, основываясь на упомянутом «Заключении», подтвердили, что вспышка такой мощности могла привести как к смерти человека, находившегося не далее чем в 30-40 метрах от ее центра, так и к полному уничтожению его останков.
На основании вышеизложенного и учитывая доказанность обстоятельства, угрожавшего смертью, руководствуясь статьей 21 Гражданского кодекса, судебная коллегия определила:
гр- на Калужникова Дмитрия Андреевича считать мертвым. Датой его смерти считать 22 июля 19… года.
Настоящее решение может быть пересмотрено в случае объявления Д.А. Калужникова или поступления иных сведений о его кончине.
Судья… (подпись)
Нарзаседатели… (подписи)».

открыть спойлер
Из архива следствия

Дело это вел младший следователь облпрокуратуры Сергей Яковлевич Нестеренко - уравновешенный молодой человек, светловолосый, низкорослый и носатый; он как раз к этому времени начал отпускать обрамляющую челюсть (так называемую «викинговскую») бородку. Сергей Яковлевич, безусловно, понимал, что ему попался уникальный случай: криминалистика не зафиксировала еще ни одного исчезновения человека от падения метеорита, - но понимал он и то, что эта уникальность пройдет мимо него. Задача следствия была узкой и простой: установить, есть ли достаточные основания полагать Калужникова погибшим, чтобы не получился огорчительный для правосудия финт - объявили человека покойником, а ему только того и надо.
Соответственно и тобольская вспышка проходила в деле лишь как обстоятельство, угрожающее смертью; без таких обстоятельств суд не вправе объявить человека, который исчез, умершим ранее чем через три года. Вспышка делала картину определенной, и «Заключение» о ее характере и природе неспроста дважды упоминалось в решении областного суда - этот документ был гвоздем дела.
Эксперты - видные физики и астрономы из столичных институтов - прибыли на место происшествия на следующий день, работали две недели.
Особый интерес исследователей вызвало то, что в эпицентре вспышки обнаружилась выемка-«борозда», оплавленная до стекловидности; она начиналась на уровне в два метра выше поверхности воды в Тоболе и шла к озеру, прямо пересекая перемычку между ним и рекой; длина «борозды» была 18 метров, ширина от 0,8 метра внизу до 1,2 метра вверху, наибольшая глубина 2,3 метра. По свидетельству опрошенных жителей, подтвержденному и справкой Усть-Елецкого отдела землеустройства, раньше выемки здесь не было.
Здесь нелишне упомянуть, что незадолго до происшедшего известный астрофизик академик К.Б.Нецкий выдвинул гипотезу о том, что метеоры, огненный след которых мы иногда замечаем в ночном небе, в равной мере могут состоять как из вещества, так и из антивещества; то, что наша планета и ее соседи образовались из обычного вещества, ничего не значит для иных тел вселенной. Поскольку подавляющая часть метеоров сгорает бесследно при падении на землю, гипотезу эту так же трудно было опровергнуть, как и подтвердить: и от трения о воздух тело может сгореть, и от аннигиляции тоже. Но, как и любая обобщающая наши представления мысль, гипотеза Нецкого овладела умами; ученые искали случая проверить ее.
И теперь такой случай представился: набор данных о тобольской вспышке настолько роскошно укладывался в версию о метеорите из антивещества, что, не будь гипотезы Нецкого, ученым экспертам ничего не оставалось бы, как самим выдвинуть ее. Действительно: во-первых, ни с того ни с сего была мощная вспышка; во-вторых, появилась остаточная радиоактивность - от аннигиляции; в-третьих, отсутствовало метеорное тело и даже осколки - аннигилировало тело; в-четвертых (хотя по значимости этот довод был первым), появилась выемка-«борозда», которая показывала, где и как закончилась траектория метеорита, и объясняла, почему испарилось озеро.
Правда, для полного соответствия гипотезе недурно было бы иметь фотографии или хоть визуальные наблюдения светящегося следа от полета метеора; такой след из-за эффекта аннигиляции и в силу почти касательной к земной поверхности траектории должен был быть ярким, длинным и весьма заметным. Но нехватку нужных наблюдений можно было объяснить малой плотностью населения в этой местности, а также тем, что население это спало, а если и не спало, то не смотрело на небо, а если и смотрело, то не в ту сторону, а если и в ту, то, видимо, этих людей пока и не нашли; возможно, они объявятся потом.
И наконец, неконструктивным, но, по сути, решающим доводом в пользу гипотезы было: если тобольская вспышка не от падения антиметеорита, то от чего же? Ничего иного здесь не придумаешь.
Под «Заключением» стояла дюжина подписей и с устрашающе великолепными титулами.
Однако Сергей Нестеренко, хоть и был по молодости лет преисполнен уважения к науке (это было его небольшое хобби: следить по популярным изданиям за движением научной мысли в мире), не принял все-таки этот документ бездумно, как директивную истину. Это и понятно: «Заключение» ничего не говорило о том, что его непосредственно интересовало, - о судьбе Дмитрия Калужникова.
Теперь трудно установить, знали ли ученые-эксперты, что в ночь на 22 июля на месте происшествия оставался человек. Очень возможно, что нет. Во всяком случае - и следователя это сразу насторожило, - в «Заключении», где перечислялись имена, фамилии и места проживания всех опрошенных комиссией очевидцев, домохозяин Алютин упомянут не был. Заявление же его об исчезновении постояльца (поданное, кстати, с изрядной задержкой) шло по иным каналам.

Первая беседа Нестеренко и Кузина

Более всего Сергея Яковлевича смущало поведение подозреваемого в смерти перед печальным событием: без уважительных причин бросил работу, три месяца пропадал неизвестно где, потом оказался аж за Уральским хребтом - и проживал там не у родственников, не у знакомых даже, а так как-то… И почему именно там? Не было ли у него, действительно, намерений инсценировать по каким-то мотивам свою гибель и тем замести следы?
Для изучения этой стороны дела Сергей Яковлевич провел беседу с Виталием Семеновичем Кузиным - доктором наук, заведовавшим тем самым отделом ТОФ, в котором работал пропавший. Они встретились в комнате младших следователей на втором этаже облпрокуратуры. Перед Нестеренко сидел умеренно полный (скорее от сидячего образа жизни, чем от излишнего питания) моложавый мужчина: у него были темные, красиво поседевшие на висках волосы, круглое лицо с незначительными морщинами. Уши были слегка оттопырены, маленький рот с несколько выпяченными губами создавал впечатление серьезного и доброжелательного внимания; это впечатление подкрепляли и ясные карие глаза. В целом это была внешность положительного мальчика, который рано сделал правильный, соответствующий своим интересам и возможностям выбор и шел по жизни прямым путем: оконченная с медалью школа, университет и диплом с отличием, аспирантура, кандидатская диссертация, докторантура, докторская диссертация, заведование отделом… Речь и жесты Виталия Семеновича несли оттенок продуманности и неторопливости.
У Нестеренко не было тогда ни версии, ни даже смутной идеи версии. Он спрашивал обо всем понемногу - авось что-нибудь всплывет.
- Виталий Семенович, - поинтересовался он прежде всего, пощипывая бородку, - по какой все-таки причине Калужников в марте бросил институт? И так странно: не уволился, не перевелся - исчез.
- Это для всех нас загадка, - ответил Кузин.
- Может быть, какие-то внутренние отношения обострились? Или с работой не ладилось?
- И отношения были на уровне, и с работой ладилось. Еще как ладилось-то! Достаточно сказать, что тема, в которой участвовал и Дмитрий Андреевич, выдвинута на соискание Государственной премии.
- Но как же все-таки объяснить: работал-работал человек, потом раз - и ушел. Пропал в нетях! Может, он переутомлял себя и того… повредился на этой почве?
- Кто, Дмитрий Андреевич?! - Кузин с юмором взглянул на следователя. Не знали вы его! Он работал без натуги, не переутомляясь - брал способностями. Бывали, конечно, и трудности и неудачи - в творческой работе у кого их не бывает! Но ведь эти штуки у нас, теоретиков, бывают преимущественно не от внешних, а от внутренних причин: заведет мысль не туда - и заблудился. Месяцы, а то и годы работы пропали… Бывали и у Калужникова заскоки в идеях, завихрения… - Виталий Семенович запнулся, в задумчивости поднял брови. - Может быть, в самом деле это его последнее увлечение повлияло? Э, нет. Нет, нет и нет! - Он покачал головой. - Не то все это, товарищ следователь. Вот вы ищете причину во взаимоотношениях, в усталости, надрыве, неудачах в работе - будто это могло так повлиять на Дмитрия Андреевича, что он бросил все и ушел. Я исключаю это категорически: не такой он был человек. Другого довести до нервного состояния - это он мог. Но чтобы сам… нет.
Однако Нестеренко насторожился:
- А что за заскок у него был, вот вы сейчас упомянули?
- Ах это! Было у Дмитрия Андреевича одно теоретическое завихрение. Что было, то было. Весьма оригинальная, чтобы не сказать шальная, идея о строении материи. Вы, возможно, слышали, что сейчас ищут «сумасшедшую» идею? Это нынче модно.
- А… Читал кое-что в популярных журналах.
- Так у Калужникова была именно сумасшедшая. Но… - Виталий Андреевич поднял палец. - Но!… Одно дело сумасшедшая идея, а иное - чтобы он сам из-за нее, как вы говорите, повредился. Он ведь был теоретик. Это значит, что к любым идеям: безумным и тривиальным, своим и чужим - у него выработалось спокойное, профессиональное отношение, своего рода иммунитет. Будь он непрофессионалом, скажем школьным учителем, то, верно, мог от такой идеи свихнуться и даже чудить. С любителями такое бывает.
- Он рассказывал вам об этой идее? - Нестеренко, как упоминалось, был если и не любитель, то любопытствующий и, конечно, не хотел упустить живую возможность пополнить свой кругозор. - Нельзя ли вкратце?…
- Рассказывал, но боюсь, что вкратце нельзя. Она слишком глубоко проникает в теорию квантов, в волновую механику, в механику упругих сред… Это нужно целый курс лекций вам прочесть.
- Но… как на ваш взгляд: это была правильная идея? - не отставал настырный следователь. - Это существенно: ведь не от хорошей жизни ищут именно «безумные». Простите уж, что я испытываю ваше терпение.
Лицо Кузина выразило снисходительную покорность.
- Ничего, пожалуйста. Видите ли, критерием правильности идеи является не мнение того или иного специалиста, а практика. В крайнем случае, эксперимент. Ни до опытов, ни тем более до практики Дмитрий Андреевич свою идею не довел. По тому, что он мне сообщал, судить твердо не берусь. Были в ней интересные моменты, но и блажь тоже. Причем последней, боюсь, гораздо больше.
- Хорошо, оставим это. - Нестеренко взглянул на листок с вопросами. Вот Калужников исчез. Что вы предпринимали? Искали его?
- Предпринимали, искали. Я тогда договорился с дирекцией, что если Калужников вернется в пределах двух месяцев, то отлучку ему засчитали бы как отпуск и ограничились бы выговором. Товарищи из отдела писали общим знакомым, родичам его во все города. Но… - Кузин замолк, взглянул на Нестеренко, как бы оценивая, стоит с ним говорить начистоту или нет. - Скажу вам прямо: делали мы это скорее для очистки совести, для соблюдения, что ли, житейских приличий, чем от сознания необходимости, да!
- Вот как! Что же, он был неприятной личностью, от которой хотелось избавиться?
- Не-ет! - Виталий Семенович даже поморщился: экий примитивный, чисто милицейский подход! - Я же вам толковал, что это за человек: не истерик, не глупец, не больной. Сильный. Он всегда знал, что делал. И если он исчез так и не просил нас вмешиваться, значит, и нам следовало вести себя спокойно. Понимаете, он был не из тех, с кем случаются передряги.
- Однако случилась!
- Простите, но на месте падения этого антиметеорита точно так же могла оказаться корова. От таких случаев никто не застрахован. Судьба!
На том они расстались.

Показания Алютина

Еще до этой беседы Нестеренко направил в Усть-Елецкий райотдел милиции просьбу, во-первых, допросить кузнеца Алютина и, во-вторых, прислать личные вещи пропавшего. Это было сделано. Две недели спустя в Новодвинскую прокуратуру пришли пакет и посылка.
Пакет содержал листы обстоятельного допроса гражданина Алютина Т.Н. Из них следователь, увы, ничего существенного для дела не извлек. Вел себя Калужников как в последние дни, так и все время пребывания в Усть-Елецкой обыкновенно: отдыхающий от нервной сутолоки горожанин, «дикарь». Человек он был неприхотливый, спал у кузнеца на сеновале, о внешности заботился мало. («Парень он был видный, наши девки и так на него смотрели», - уточнял Алютин) Пропадал днями, а иногда и ночами на реке или в степи. Знакомств вроде ни с кем не заводил. И все.
При всем том в показаниях Алютина мелькнула серьезная поправка на заключение экспертов о тобольской вспышке, на тот именно пункт «Заключения», который трактовал о выемке - «борозде», якобы оставленной антиметеоритом на месте падения, и окончательной аннигиляции. По Алютину выходило, что эта выемка к небесным делам отношения не имеет: просто Калужникову в одну их совместную рыбалку пришло в голову, что неплохо бы, учтя более высокий уровень воды в озере, прорыть в узком месте перемычки канал в Тобол и поставить в нем вершу. «В Убиенном рыбы после половодья много, - показывал кузнец, - а на удочку не берет, сытая. Вот мы и копали три дня, как каторжные. Да только мелко вышло, ничего мы там не добыли…»
В протоколе допроса этот факт именно мелькнул и, понятно, никак не связывался с тобольским антиметеоритом. Милиция выясняла, что делал в последние дни подозреваемый в смерти, и, пожалуйста, выяснила: копал с кузнецом канаву. У Сергея Яковлевича эта всплывшая в показаниях канава тоже внимания не возбудила: в его расследовании этот факт ничего не прояснял.
В присланной из Усть-Елецкой посылке наиболее информативными для уяснения личности погибшего оказались не вещи его (плащ, немного белья, электробритва, мыльница, зубная щетка, т.п.), а четыре блокнота. Три из них - откидные, с гладкой мелованной бумагой - были исписаны целиком, четвертый (в коричневом коленкоре и с клетчатой бумагой) только начат. Сергей Яковлевич в меру своих знаний и смекалки изучил заметки для себя, сильно особенно в первых двух блокнотах - разбавленные записями телефонов, фамилий, имен (чаще женских, чем мужских), адресов, времен отправления поездов и самолетов и прочим деловым хламом.
Заметки, как правило, касались физических проблем и собственных идей Калужникова о разрешении их. В них Нестеренко понял далеко не все - да, по правде говоря, не сильно и старался. Однако он все-таки уяснил, что Калужников чем далее, тем сильнее был увлечен своей «шальной» идеей о строении материи, о которой упоминал Кузин; похоже, что из института теоретической физики Калужников ушел именно в связи с этой идеей, так что в данном пункте Виталий Семенович оказался не прав.
Но для Сергея Яковлевича этот вывод был совершенно неглавным. Главным и окончательным выводом явилось то, что Калужников не скрывался, и не петлял, и в Усть-Елецкую попал без особых намерений. По всем записям чувствовалось, что он не из тех, кто огорчает правосудие ложными действиями; да и не тем была занята его голова. Видно, в самом деле случилось фатальное совпадение, и погиб Калужников там, на берегу Тобола, основательно, без дураков.
«Такой не подведет», - решил Нестеренко и передал дело в суд.

Ошибка

Минуло полгода. Весенний разлив Тобола наполнил водой ложбинку на левом берегу, озеро Убиенное восстановилось. Радиоактивный фон в зоне тобольской вспышки уменьшился до безопасных пределов, и ограждение вокруг этого места сняли. В Новодвинске жизнь тоже шла обычным порядком. У следователя Нестеренко на работе шли заурядные дела: о торговых хищениях и спекуляциях, об украденных автомобилях и мотоциклах, о пьяных хулиганствах с увечьями, о взломе сараев и кладовых, - тот криминалистический планктон, в коем не развернуть интеллект, логическую цепкость и эрудицию.
Тягу к интеллектуальному Сергей Яковлевич - человек, как отмечалось, молодой и увлекающийся - удовлетворял чтением научно-популярных журналов. И вот в июльском номере широко известного издания Академии наук он нашел подборку статей под общей на двойную страницу шапкой «ТОБОЛЬСКИЙ АНТИМЕТЕОРИТ».
Дело было в теплый августовский вечер, во вторник. Нестеренко еще за обедом, придя с работы, перелистал свежий журнал, но не стал читать наспех, жуя, а отложил на потом. Есть особое удовольствие в чтении того, о чем знаешь помимо публикации, и Сергей Яковлевич предвкушал такое удовольствие.
Отобедав, Нестеренко устроился в кресле на балконе, раскрыл журнал.
Две самые большие статьи излагали материалы двух конференций, собранных по проблеме тобольской вспышки, - общесоюзной и международной. Основное внимание и там и там привлекли доклад члена-корреспондента Академии наук П.П.Файлова, который был председателем экспертной комиссии, и дискуссия по нему. Докладчик обстоятельно показывал, что гипотеза академика Нецкого о метеоритах из антивещества всеми фактами, собранными на месте вспышки, блестяще подтверждена. Дискутанты оспаривали частности, а в целом были с этим согласны.
Но Нестеренко больше заинтересовало не это научное согласие, а фотографии и рисунки остеклованной «борозды» в различных ракурсах: расположение ее на местности, вид сверху, вид вдоль горизонтальной оси и даже разрез, в котором она напоминала полуобвалившийся окоп полного профиля. Вникнув в статьи, он понял, что «борозда» фигурирует всюду не между прочим, а как решающий довод в пользу того, что на берегу Тобола упал антиметеорит. Файлов в своем докладе по расположению «борозды» указывал, откуда прилетел на землю антиметеорит: из созвездия Дракона. А видный английский астрофизик, член Королевского общества Кент Табб по геометрии «борозды» вычислил даже массу тобольского антиметеорита, вероятную плотность вещества в нем и скорость соприкосновения с почвой. По Таббу получалось, что метеорит весил около килограмма и состоял из окислов антижелеза и антикремния; скорость его была порядка 40 километров в секунду.
- Елки-палки, - сказал Сергей Яковлевич, чувствуя, что лицу стало жарко, а сердце бьется тяжело и гулко. - Да ведь это же…
Как уже говорилось, мелькнувший в показаниях Алютина факт о прорытой между озером и Тоболом канаве для ловли рыбы вершей не занял внимания следователя - как не занимают нас вещи, малоотносящиеся к нашим прямым целям. И только теперь, глядя на снимки аннигиляционной «борозды», он отчетливо понял, что она и есть тот самый прорытый Алютиным и Калужниковым канал. Действительно: он находился в самом узком месте перешейка между рекой и озером, вел к реке по кратчайшему расстоянию… да и вообще иных канав между Тоболом и озером на снимках местности не было!
«Да- а… -Нестеренко потер лоб ладонью. - Вот так финт! Всем финтам финт. Выходит, не разобрались ученые?… - Он облокотился на журнал, уставился на шумевшую под балконом улицу. - Ну конечно: кузнец таился, помалкивал - как бы за озеро отвечать не пришлось. Калужников погиб. Потом эксперты составили «Заключение», собрали материалы, вернулись в свои институты - и пошла писать губерния! И я сглупил, надо было сразу переслать им копию показаний Алютина. И в голову не пришло! Да и то сказать: ведь это они выезжали на место происшествия, не я. Что же мне их из Ново- двинска поправлять? Сами должны были разобраться. А где ж им вникать во всякую прозу? Они - ученые, люди возвышенного образа мыслей… Скандал!»
На следующее утро, придя в прокуратуру, Нестеренко затребовал из архива дело Калужникова. И теперь, чем более он вникал, тем яснее ему открывались не то чтобы несообразности, а невероятности в истории с его исчезновением.
Так он добрался до блокнотов, перечел их. Тогда, в январе, следователь при оценке заметок погибшего исходил из деликатно, но определенно высказанного доктором Кузиным мнения, что они - блажь. Самое большее, что выжал из них при таком подходе Нестеренко, - это то, что Калужников, увлекшись своими идеями, бросил институт и изменил привычный образ жизни; в конце концов, это было его личным делом. «Ну а если они - не блажь? - думал теперь Сергей Яковлевич, разбирая торопливые фиолетовые каракули и отчеркивая интересные места. - Если Калужников был прав в своей «шальной» идее?»
И к концу обеденного перерыва (его Нестеренко и не заметил) в душе следователя стала пробуждаться догадка. Догадка логичная и в то же время настолько дикая, настолько - под стать идее Калужникова - сумасшедшая, что Сергей Яковлевич даже в уме убоялся выразить ее словами. Он чуял, что это возможно - да что там возможно! - что факты дела именно в этом связываются в непротиворечивую версию; но ум его, воспитанный на обычных знаниях и представлениях, выталкивал из себя такую догадку, как вода каплю масла.

Вторая беседа Нестеренко и Кузина

Институт теоретической физики находился на окраине города, возле Демиевского лесопарка. Это старое помпезное здание имело четыре этажа в центре и по три на крыльях.
Нестеренко быстрым шагом прошел вестибюль, поднялся по лестнице с полустертыми ступнями на третий этаж и двинулся по экономно освещенному коридору, читая таблички на дверях.
Кабинет Кузина оказался в конце коридора, у торцевого окна, выходившего на Демиевский лес. Виталий Семенович умеренно изумился появлению следователя. Он поднялся из-за письменного стола (старого, громоздкого, с резными узорами, под стать зданию), душевно поздоровался и сел напротив Нестеренко за приставной столик, тем как бы отстраняясь от своего начальственного положения.
Секунду Кузин и Нестеренко выжидающе смотрели друг на друга.
- Так что у вас ко мне… простите, не запомнил вашего имени-отчества? - первым мягко нарушил молчание Виталий Семенович.
- Сергей Яковлевич я, и у меня вот что, - Нестеренко решил сразу брать инициативу в свои руки… - В одном важном пункте вы оказались не правы, Виталий Семенович: Калужников покинул институт и Новодвинск именно в связи со своей «сумасшедшей» идеей. Это определенно следует из записей в его блокнотах, которые мне переслали из Усть-Елецкой. - И он, развязав папку, выложил на столик блокноты.
- Вот как! Что ж, возможно и такое. Хотя странно… - Кузин покосился на блокноты. - А чем, простите, этот пункт важен? Оживить Дмитрия Андреевича все равно, к сожалению, нельзя.
- Это очень важно, Виталий Семенович! - Нестеренко раскрыл прихваченный из дому журнал. - Вы читали эти статьи?
- О тобольском метеорите? Читал - и не только их.
- Отлично. А теперь прочтите, пожалуйста, это. - Следователь положил перед Кузиным показания Алютина.
Виталий Семенович надел очки. Сначала он читал безразлично. Потом хмыкнул, остро глянул на Нестеренко, дочитал листы до конца, закурил сигарету и принялся читать сначала.
Доктору наук Кузину не требовалось растолковывать, что значат для истории с тобольским антиметеоритом бесхитростные показания кузнеца Алютина, какой оглушительный приговор они выносят гипотезам, экспертизам и прочему.
- Н-да! - высоким голосом произнес он, положил листки, встал и прошелся по кабинету, потирая руки и плотоядно улыбаясь. - Вы не будете возражать, Сергей Яковлевич, если я приглашу сюда некоторых наших товарищей? Надо бы и их ознакомить.
- О нет, Виталий Семенович, ради бога! - Нестеренко взмахнул руками. Давайте сначала обсудим, разберемся сами что к чему.
- В чем именно?
- В деле. Понимаете, этот факт о канаве - особенно в сопоставлении с записями в блокнотах - проливает иной свет на историю Калужникова да и на саму тобольскую вспышку.
- Ах да… блокноты! Что же в них?
- Позвольте, я сначала изложу проблему, которая привела меня к вам. Много ли вы знаете случаев, чтобы человек - к тому же ученый - бросил интересную работу, квартиру, даже перспективу получить союзную премию… и подался в бродяги?
- Да только один этот случай и знаю.
- И я тоже. Первое маловероятное событие. Второе: Калужников блуждал по стране без определенной цели, как савраска без узды. Ему все равно было, куда ехать, где находиться, это следует из его блокнотов. А оказался в Усть-Елецкой, а в ночь на 22 июля - именно на месте тобольской вспышки. И не в десятках метров от эпицентра, как считали, а точно в нем - ведь рыбачили у самой канавы. Угодил прямо под метеорит!
- Третья малая вероятность, - согласно кивнул Кузин.
- Четвертая: никто не видел следа метеорита в воздухе. И, наконец, пятая, которая совсем уж не лезет ни в какие ворота: антиметеорит точно прошел по канаве… И все это - независимые случайные события! Каждое в отдельности имеет, если выражаться математически, вероятность, отличную от нуля, хотя и не слишком отличную. Надо же метеориту где-то упасть и Калужников должен был где-то находиться, могли полет метеора не углядеть, и так далее. Но чтоб все так совпало!…
- Вероятность официальной версии происшедшего, хотите вы сказать, оказывается произведением пяти исключительно малых вероятностей - то есть практически равна нулю?
- Именно! - кивнул Нестеренко и перевел дух. Он по роду службы больше привык слушать, чем говорить, и длинная речь его утомила.
- Вы, я чувствую, увлекаетесь теорией вероятностей? - Кузин с симпатией смотрел на разгоряченного молодого человека.
- Есть такой грех.
- Стало быть, ученые ошиблись и суд - тоже?
- Выходит, так.
- Да… действительно, трудно поверить, чтобы все так совпало. Особенно эта канава! Но, Сергей Яковлевич, вспышка-то была. Ее видели, остался ожог местности, радиация И озеро испарилось.
- Тоже правильно.
- Так как же?
Нестеренко развел руками, пожал плечами. Минуту оба молчали.
- Вот такой вопрос, Сергей Яковлевич: у вас возникли сомнения, находился ли Дмитрий Андреевич Калужников на том месте и погиб ли он?
- На этот счет, к сожалению, сомнений нет. Так оно, похоже, и вышло, что он там сгорел. И решение суда объявить его мертвым вполне обоснованно. Да посудите сами: полтора года минуло с тех пор, а где Калужников? Человек не иголка.
- Тогда почему вы решили вернуться к этому делу? Хотите подправить ученых, уличить их в ошибке? Ну отправьте эти показания им, да, может быть, еще в тот же журнал - и дело с концом.
Нестеренко грустно усмехнулся.
- У вас не совсем верные представления о нашей работе, Виталий Семенович: уличить, накрыть с поличным, вывести на чистую воду…
- Ну зачем так! - Кузин протестующе возвел руки.
- Да нет, суть вашего вопроса именно такая. Понимаете, приводить всякие происшествия в соответствие со статьями закона - это внешняя сторона нашей работы. А по внутреннему содержанию она (возможно, такое мое суждение покажется вам самонадеянным) близка к работе исследователей. Главное: разобраться, установить, как оно было на самом деле. Не бывает, мне кажется, специализированных истин: одни для юристов, другие для физиков, третьи для театральных администраторов… а бывает просто истина. Ее-то я в данном деле не понял, не установил и, стало быть, если не юридически, то нравственно не прав и совершил ошибку.
Нестеренко замолчал, чувствуя, что сердится: не думал он, что здесь ему придется объяснять такие вещи!… А Виталию Семеновичу было сейчас неловко. «Отшлепал меня мальчик, - думал он, искоса поглядывая на отчужденное лицо следователя. - Культурно отшлепал. Не мне бы такое спрашивать, не ему отвечать. Я увидел здесь скандал, а он - то, что следовало увидеть мне проблему».
Он помолчал.
- Но что же там действительно было, со вспышкой этой, с Дмитрием Андреевичем? У вас есть конструктивная версия, Сергей Яковлевич? Ведь если, к примеру, просто так оспорить официально признанную версию тобольского антиметеорита, то даже если удастся доказать про канаву-«борозду», сразу поставят вопрос: а что же там еще могло быть? И действительно, вроде ничего иного предположить нельзя, а?
- Можно, Виталий Семенович, - твердо сказал Нестеренко. - Я перечитал блокноты Калужникова - и забрезжило что-то такое… Но, - он нерешительно посмотрел на Кузина, - понимаете, эта версия выходит и логичной, в ней все события не случайны, а взаимосвязаны, - и в то же время настолько дикой, что я… я просто не решаюсь вам ее высказать. Подумаете еще, не в своем уме я. Да и не смогу выразить, подготовочка не та…
Виталий Семенович глядел на него с большим интересом.
- Поэтому я и принес блокноты вам, бывшему начальнику и товарищу покойного Калужникова, - продолжал Нестеренко. - Прочтите их, пожалуйста. Если и вы придете к подобному предположению, будем думать, что делать дальше. Если нет, то… Кто знает, может, у меня вправду буйное, недисциплинированное воображение! Я ведь не ученый. Одно мне представляется совершенно определенным, Виталий Семенович: ни метеорит, ни антиметеорит там не падал.
- Любопытно, - сказал Кузин. - Вы меня сильно заинтриговали. Что ж, оставляйте блокноты, прочту. Сегодня среда? Приходите утром, в пятницу, к этому времени я управлюсь. Итак, до встречи - и да здравствует истина, какая бы она ни была!
Они распрощались.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №21  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:20 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
ПУТЬ ПО МЫСЛИ

Из блокнотов Дмитрия Калужникова


За блокноты эти Виталий Семенович принялся вечером дома.
На внутренней стороне обложки каждого блокнота было написано, когда он начат. Первый блокнот Калужников пометил январем 19… года. Виталий Семенович хорошо помнил то время: как раз завершили проект электромагнитной фокусировки частиц для сверхускорителя - он-то и был потом представлен на лауреатство.
«Новый год, порядки новые, - гласила первая запись. - Этот год могу заниматься свободным поиском. Нешто построить докторскую на фокусировке? Тема проходная.
Что- то душа не лежит. И что ей надо, моей душе!…
Вахтер института тетя Киля, заступая на дежурство по утрам, по обыкновению молится. Истово смотрит в угол вестибюля, пониже электрочасов, повыше пожарного щита с баграми, кладет торопливые кресты на грудь, что-то шепчет. Интересно, о чем она молится?
Чтобы сотрудники не нарушали правил выноса материальных ценностей? О даровании долгих лет и здравия руководящему составу? Или чтобы мы, физики-теоретики, вскрыли наконец природу физических законов и тем доказали, что бога нет?…
Итак, что меня отвращает от проходной хлебной темы по фокусировке встречных пучков? Пожалуй, неверие в перспективы. Не верю я, что сверхускорители и опыты по бомбардировке в них частицами мишеней из частиц («бомбардировка неизвестно чего неизвестно чем», как шутит наш академик) продвинут нас далее в понимании материи. Мы не поняли элементарные частицы, когда соударяли их с энергиями в миллионы электрон-вольт, не поняли и на энергиях в миллиарды электрон-вольт. Где гарантия, что поймем на десятках миллиардов? Так можно наращивать энергию до бесконечности; а чем далее, тем это сложнее. Получается отрасль науки, работающая на себя, и только.
Не верю я в это дело - как те павловские собаки не верили теорию условных рефлексов.
Но вот что: верить, не верить - занятие не для ученого. Надо вникать. Это и будет моей работой в текущем году: проникновение в «теорию элементарных частиц», в теорию, у которой есть пока только название да набор смутных противоречивых идей.
Что есть «вещественные тела»? Скопление «элементарных частиц». А что есть «частицы»? Мельчайшие частицы «вещества». А что есть «вещества»? Замкнутый круг, из которого следует, что мы не только не знаем, что такое частицы, но не знаем и что такое «тела».
Да- да, у микрочастиц есть «массы», «магнитные моменты», бывают «заряды». Но достаточно ли этих признаков (природа которых сама, кстати, неясна), чтобы считать их вещественными предметами?
Но если «частицы» не предметы, то что?
Есть универсальный, избавляющий от терзаний ответ: такова объективная реальность. Постоянен элементарный заряд? Такова объективная реальность. Сила тяготения обратно пропорциональна квадрату расстояния? Она же. Скорость света постоянна во всех системах отсчета? Т.О.Р.
Да, но почему реальность такова, а не?…
открыть спойлер
Прикладникам можно удовлетвориться констатацией «реальности». Была бы сила тяготения пропорциональна кубу расстояния, была бы скорость света непостоянна, была бы масса электрона не в 1837, а в десять тысяч раз меньше, чем у протона, - они все равно исхитрились бы сделать электромотор и транзистор, построить мост и запустить ракету.
Прикладникам можно, ибо смысл прикладных наук - дополнять природу в интересах людей. А смысл работы теоретиков - понять природу.
Сегодня мне исполнилось тридцать пять. Не отмечал - что праздновать-то? Молодость прошла - молодость, когда все впервой: любовь женщины и оригинальная идея, хороший заработок и первая публикация, разработка и путешествие… А потом все тускнеет.
На что уходят лучшие годы? На зарабатывание денег и приобретение «благ»? На выполнение работ, в нужность которых я не верю и увлечься которыми не способен? На призрачное утверждение своего «я» мелкими идейками? На связи с женщинами, которых я не могу (или не хочу?) полюбить? На преферанс с выпивкой?… Кажется, что все это так, не жизнь, а предисловие к жизни, что лучшее и интересное - впереди. А годы идут, и впереди все то же…
Не на что тратить силы, не во что вкладывать душу! Но если так - зачем она мне, душа?
Таганрог, - читал далее Виталий Семенович, - Таганрог, продутый насквозь февральскими ледяными ветрами. Азовское море с кромкой грязноватого льда вдоль глинистого берега. Зал с театральными люстрами, лепными излишествами и скверной акустикой. Искаженные динамиком фразы «на фундаментальной основе глубокой теории…», «композиция микрочастиц и микросостояний», «ансамбль электронов», «дискуссионная донуклонность кварков…» - словом, конференция по физике элементарных частиц. Я в секции физики высоких энергий, ауд. Д-202, начало заседаний в 10.30.
Ю.Стрифонов, «Некотогые вопгосы энеггетики упгугих и неупгугих соудагений гелятивистких пготонов». Докладчик продемонстрировал (пгодемонстгировал) французский прононс и умение сморкаться в платок среди фразы. Простыл, бедняга, на азовских сквозняках…
С.Приверзев. «Как известно, в слабых взаимодействиях, обуславливающих распад частиц, закон сохранения четности нарушается… Однако ориентация спинора Дирака в шестимерном импульсно-потенциальном пространстве…»
Спинор Дирака, динор Спирака, черт бы побрал их обоих!
Считается, что физика сейчас проникает в основы строения материи, в элементарное - то есть в самое простое, проще арифметики, такое, что каждому объяснить можно. Но где оно, это простое?! Во всех докладах головоломнейшая галиматья терминов, частных посылок, случайных опытных фактов, хитроумной математики, призванной подтвердить правоту докладчика… Мы выработали международную терминологию, математизованный язык - и успешно понимаем друг друга в том даже, о чем умалчиваем. Но значит ли это, что мы понимаем природу?
- Запутались мы, - вздохнул мой сосед по секции и по номеру в гостинице сибиряк Коля, когда я поделился с ним недоумениями. - И не признаемся в этом ни себе, ни другим.
Да, похоже, что сейчас самое время не выступать на конференциях, громоздя одна на другую скоропалительные идеи и догадки, не раздувать всемерно и всемирно на предмет обильных ассигнований важность нашего занятия, а думать. Думать несуетно, честно, беспощадно: там ли шли, где свернули с пути в лабиринте поиска? Думать с целью понять.
А вот к этому мы не приучены.
Наше познание целиком подчинено инстинкту самосохранения - ведь производными от него и являются «выгода», «страх», «благополучие».
Да, практика - высший критерий истинности теории. Но разве практика и польза - одно и то же?
Где вы, алхимики, смешивающие вещества ради жгучего детского любопытства: а что из этой смеси будет? Где вы, древние анатомы, выкапывающие трупы на кладбище - ночью тайком, чтобы понять: как все-таки устроен человек?
Степи, лесополосы, терриконы - все бело. Снег, снег, снег от моря и до моря. Поезд № 27 везет меня домой… Напрасно я съездил? Пожалуй, нет. Конструктивных идей я на конференции не услышал, но хоть понял масштабы недоумения, которое сейчас царит в физике элементарных частиц. Я, грешным делом, думал, что только я ничего не понимаю… Что же они такое - частицы, «кирпичики мироздания», которые, похоже, не кирпичики, и не шарики, и вовсе не вещественные предметы? Из чего же мы, братцы, состоим?!
Ночь. Шутейная идея под стук колес: элементарные частицы - вовсе не частицы, не постоянные какие-то образования материи. Это переменные процессы, объемные колебания самого пространства! Гм!…
Нет, правда: примем всерьез то, что пространство - не пустота. Физический вакуум - материальная среда и, может быть, даже довольно плотная. И вот в каких-то местах ее - объемная зыбь: уплотнение, разрежение, снова уплотнение. В среднем здесь такая же плотность материи, как и всюду, но здесь нечто - пульсирующая неоднородность. Однородное же неразличимо, оно все равно что ничто.
А если каждое новое колебание плотности повторяется не в том же месте, а рядом, то вот вам и движение «частиц».
Это еще не все: уплотнения и разрежения можно отождествить с зарядами частиц. Ну по максвелловской жидкостной модели электромагнетизма: уплотнение - источник силового поля (оно ведь растекается и давит на окрестную материю), положительный заряд; разрежение - отрицательный. А при переходе от одного состояния к другому происходит завихрение материи и магнитное поле. Тоже по Максвеллу.
О, это уже серьезно! Так можно объяснить, откуда берется магнитный момент частиц, магнетон - штука необъяснимая, пока мы считаем частицы постоянными образованиями. Ведь магнитное поле, по Максвеллу, возникает от изменения электрического во времени. Если считать, что заряд «частиц» постоянен, то непонятно, откуда у них магнитные моменты. Приходится придумывать, что в микрочастицах есть обмотки с токами, соленоиды, электромагниты… штуки, неестественные, невозможные в элементарных образованиях материи. А если заряд «частиц» переменный, то все сходится…
Постой, что сходится?! Ведь заряд-то у протонов и электронов постоянный! Это же измерено, факт. И магнитные моменты у них постоянны. А от переменного электрического поля должно получаться переменное и магнитное… Занесло меня. А жаль, складно получалось.
…Идиот, болван, гений, тупица! Все правильно!
Результаты измерений свидетельствуют, что заряды и магнитные поля частиц постоянны. Верно. Но, милостивые государи, посредством чего мы измеряем это постоянство? Посредством приборов из вещества, то есть, в конечном счете, из тех же колеблющихся (да, колеблющихся!) от разрежения к уплотнению «частиц» - неоднородностей. И синхронно, в такт колеблющихся, иначе скопление таких пульсаций, тело, - не будет устойчиво. Это же факт из теории колебаний: в общей энергосистеме могут работать только те генераторы, частоты и фазы которых совпадают. Иначе система разваливается.
Тогда ясно, почему нам кажется, что у частиц постоянные заряды и моменты. Есть такой стробоскопический эффект: скажем, если шпиндель станка, вращающийся со скоростью 100 об/мин., осветить газоразрядной лампой, в которой вспышки света следуют с той же частотой, то он покажется наблюдателю неподвижным. Но ежели наблюдатель этот сдуру возьмется за шпиндель, ему оторвет пальцы… Так и с частицами-колебаниями: два переменных «протона», когда они уплотнения, отталкиваются; через полтакта, когда они становятся разрежениями, - тоже отталкиваются. Что мы и истолковываем так: заряды одного знака отталкиваются. Важно, что одного, неважно - какого.
Переменный «протон» и переменный «электрон» - два колебания в противофазе; они притягиваются и могут устойчиво держаться вместе, что мы и наблюдаем… И магнитные моменты у микрочастиц - колебаний - переменны, согласованы по частотам и фазам, а поэтому и взаимодействуют между собой как постоянные магнитики… Нет, как нам здесь природа натянула нос!
Ах, поцелуй же ты меня, тетя Киля!… То есть я хотел сказать: помолись ты за меня, тетя Киля! Я что-то нашел.
Мир наш зыбок. Он мерцает. Он то есть, то нет - со страшной частотой. Бж-ж-ж-жжж… кошмарное дело.
…Волновые свойства микрочастиц легко согласуются с этой идеей. Если частица - объемный всплеск в среде, нечто вроде капли дождя, упавшей в лужу, то, естественно, и вокруг себя она возбуждает концентрическое волнение. И не вероятностное, а самое обычное, материальное, от которого и происходит дифракция электронов.
Написал статью о переменности микрочастиц. 12 страниц на машинке через два интервала, латинские символы подчеркнуты синим, греческие - красным… Все честь честью. В любой журнал возьмут. Две недели трудился. Прочел - и порвал.
Я только прикоснулся к самому краешку большой идеи. Идеи, кажется, не только физической, а обо всем. Я пока понял самую малость - и туда же, спешу торгануть этими крохами, частностями. Поскорей застолбить участок. Или хоть просто блеснуть интеллектом, остроумием догадки. Неважно даже, истинна догадка или только прикидывается такой - важно блеснуть. Приходи, кума, мной любоваться!…
А это очень важно, если она - истинна. Мир - волнение среды?
Материя едина. Она существует в пространстве и времени, но сами пространство и время есть категории материи; они материальны. В материи все взаимосвязано. В ней все течет, все меняется.
Это мы проходили на философских семинарах, лихо спихивали на зачетах, но воспринимали (если воспринимали!) лишь умом: очень уж идея о единстве материального мира трудно согласуется с наблюдаемым - отрывочным и пестрым разнобразием природы: тут тела, там воздух, там пустота, там холодно, там жарко, там зелено, там сыро.
А воспринимать надо просто и прямо: есть вязкая (взаимосвязанность!) материальная среда, которая включает в себя и пространство, и время, и нас самих со всеми чувствами и мыслями. Посторонний - не от мира сего наблюдатель увидел бы всю среду, как мы видим воду. Наш мир выглядел бы для него серым четырехмерным волнением - со смутными сгустками-телами, со струями, вихрями… и не знаю, с чем еще. И не различил бы он в нем ни звезд, ни планет, ни лесов, ни закатов, ни лиц человеческих… Мы различаем, потому что мы от мира сего. Для нас наблюдать - значит взаимодействовать. Потому-то так глубоко и запрятан от нас факт единства материи, что все воспринимаемое влияет на меня, волну материи: одно усиливает амплитуду, другое искажает форму, третье удлиняет время существования, четвертое укорачивает его… Все по-разному.
Это похоже на музыку: звуковые колебания, нарастая, устанавливаясь на уровне, затем слабея, образуют ноту, элементарную цельность, «атом музыки». Ноты слагаются в цельности-аккорды, в цельности-мелодии; это «кристаллы», «комья», «волокна» музыки. И все они складываются в нечто еще более цельное - в симфонию или в песню.
Это похоже на волнение моря: мелкие волнишки, накладываясь, образуют крупную, а из тех выстраиваются валы. Серия валов - с «девятым», максимальным, посредине - тоже волна. Да и весь шторм - волна-событие, ибо он не всюду, он начался и кончится.
…Это ни на что не похоже, потому что вселенское волнение материи - с возникновением, развитием и распадом галактических вихрей и звездно-планетных всплесков - четырехмерно. Все, что мы видим, слышим, чувствуем, лишь частные проявления его. Вот его и надо понять. А частицы… что частицы!
И снова утро, и снова крестится на электрочасы тетя Киля.
…А я тоже знаю молитву. Ей меня выучила бабушка Дарья в селе, в войну - для панихиды об отце, когда пришла похоронка. «Сам един еси бессмертный, сотворивый и создавый человека, земний убо от земли создахомся и в землю туюдже пойдем, яко повелел еси, сотворивый мя и рекий мя, яко земля еси и в землю отдыдеши…»
«Земля еси и в землю отыдеши…» Обобщим: среда еси - и в среду отыдеши. Ничто не ново в мире. Кто-то умный давно понял этот великий, поистине библейской простоты и беспощадности закон единства материального волнения. А потом кто-то глупый дал ему имя «бог».
Занятно: о чем ни возьмусь думать, все ведет меня к той же идее. И частицы, и музыка, и старая молитва… Оно и естественно: правильная идея о мире должна обнимать все.
Лечу над морем. Самолет идет низко, и из моего иллюминатора видна динамичная картина шторма: валы мерно набегают на берег, бьют в него, разваливаются в брызгах и пене, откатывают, снова набегают… Но вот самолет взял курс в открытое море, берег ушел из поля зрения, и - о чудо! - штормовое волнение застыло. Есть и валы, и впадины между ними, но все это выглядит убедительно неподвижным. Будто это вовсе и не вода.
Только если долго смотреть, можно заметить медленное - куда более медленное, чем общий бег волн к берегу! - перемещение валов относительно друг друга: их гребни то слегка сближаются, то отдаляются. Чуть меняются и высоты валов, появляются или исчезают пенистые барашки на них…
Вот она, разгадка устойчивости мира, в котором живем! Это меня озадачивало: как так, мир есть волнение материи - а формы тел и их расположение долго сохраняются? Да ведь потому и сохраняются, что мы всплески материи: и волна-солнце, и волны-планеты, и волнишки-горы на них, и даже волна-самолет, и я в нем… все мчим в основном в одном направлении, в направлении существования (по времени?), с огромной скоростью (не со скоростью ли света? Именно она должна быть скоростью распространения возмущений в среде; да и энергия покоя тел Е = Мс2… хорош «покой»!). Этот бег волн можно заметить только с неподвижного «берега»; но его нет во вселенной, а если и был бы, мы-то не на «берегу»! А так мы можем заметить только изменения в картине взаимного расположения тел-волн вокруг, то есть относительное движение.
…Какое у меня сейчас великолепное ощущение ценности своей жизни: когда боишься умереть только потому, что не все понял, не закончил исследование!
И все это не то, и все это не так! Я могу написать немало соединенных в интересные предложения слов, могу сдобрить их уравнениями и формулами, чтоб посредством всего этого объяснить свою идею другим… А вот насколько я понимаю ее сам? Ведь предмет ее не где-то в космосе и не под микроскопом, не в колбе; этот «предмет» - все вокруг меня, во мне, в других. Просто все. Истина выражена самим фактом существования мира.
Сегодня, 25 декабря, я, кажется, воспринял вселенское волнение. Или оно мне пригрезилось?… Я и сейчас еще прихожу в себя. Впечатление было сильное, не так просто его описать.
Час назад, в одиннадцать, я лег спать. Сразу, как водится, не уснул: лежал, думая все о том же. Расслабил тело, сосредоточился мыслью: вот она, среда, всюду и возле моей кожи, и во мне! Пришло полузабытье, в котором мысли переходят в зыбкие образы, а те расплываются в причудливые ощущения. Вот тогда и произошло что-то, отчего я вскочил вдруг - весь в поту и с колотящимся сердцем.
Что же было? Сначала сникли словесные, понятийные мысли. Взамен появились какие-то призрачно зримые (хотя глаза, понятно, были закрыты) блики, колеблющиеся струи - почему-то золотисто-желтые. Они мельтешили, сплетались в вихри, снова растекались. Потом волнение стало… каким-то более общим, что ли? (До чего же здесь бессильны слова!) Оно распространилось по телу чередованиями тепла и холода, упругости и расслабленности, становилось плавнее и мощнее. И даже я понимал, что это мелкие частные пульсации во мне сливались, складывались в более крупные, а те складывались с внешним ритмом. Вот биения сердца совпали с ним. Меня - и по мышечным, и по тепловым ощущениям - будто стало колыхать от правого бока к левому. Потом пошли волны и вдоль тела. Они не только колыхали, но и слегка то расширяли, то сжимали меня. Я вроде как начал пульсировать.
Но я еще чувствовал себя отдельным телом, только погруженным во что-то объемно колеблющееся. Потом - видно, внешние ритмы целиком подчинили внутреннее волнение - перестал это чувствовать! Откуда-то извне приходило тепло - мягкое, будто живое; оно превращалось в жар. Я понял, что будто растекаюсь, плавлюсь… и тут импульс животного ужаса напряг тело! Я вскочил.
Что же это было? Температура 36,7°, идеальная норма.
Этот толчок внутреннего ужаса… Сейчас такое чувство, будто спасся: летел в пропасть, но успел ухватиться за камень. Боюсь снова лечь. И никогда я не был психом… Во внешнем растворялось мое «я»?
Это и было то самое понимание, которого я столь декларативно желал и ждал? Гм… Скорее даже не оно, только подступ к нему.
Брось ты это дело, Калуга! Брось, пропадешь! Займись обычной наукой, делай докторскую. Или снова женись - будешь заботиться, ссориться, растить детей: все отвлечешься… А то пропадешь ни за понюх табаку. Ну их, эти страсти!
А ведь не брошу…»
Эта запись была отчеркнута красным карандашом следователя. «Да, действительно», - качнул головой Кузин.
«Даю - под впечатлением той ночи - Энергетическую Теорию Интуиции. Или Теорию Интуитивного Резонанса, как угодно.
1. Что такое интуиция, никто не знает. Знают лишь, что она есть и что ею можно руководствоваться в оценке сообщений и в предвидении дальнейшего не хуже, чем логикой (Кстати, что такое логика, тоже толком не ясно). И тем и другим путем мы пытаемся составить верное представление о действительности, понять истину. Можно определить так: интуиция - понимание конкретной истины не путем рассуждений, а по какому-то внутреннему сигналу в нашей психике.
Сигнал этот, хоть и относится к «тонким движениям души», несомненно, материален. Какая же его природа?
2. Каждый, кому приходилось понимать или создавать новое: изобретать, открывать, решать сложную жизненную задачу (это важно, что жизненную!), знает, что в момент понимания или правильного решения исчезает усталость, даже если бился над проблемой днями и ночами. Человек чувствует прилив сил, бодрость, хорошее настроение, желание работать еще и еще - и нетрудно ему, даже тянет.
Так было и у меня, когда пришел к «шутейной» идее о переменных микрочастицах, так было и в других догадках о свойствах волнующейся материи. Так бывало и раньше, когда в работе или в жизни приходил к истинному решению. Поднимается тонус, хочется счастливо смеяться, неизвестно откуда берутся силы… Такое состояние - по сути, единственный факт о природе человеческого творчества. Его именуют «озарением», «вдохновением», «наитием», но все это словеса. Строгая его суть в том, что в человеке возникает прилив энергии.
И наоборот: когда от внешних причин или по легкомыслию сбился с пути к пониманию - чувствуешь тупой упадок сил, руки опускаются.
Что же это за энергия понимания истины, откуда она берется в человеке? И ведь внезапно, явно не от еды и питья.
3. Вникнем в механизм познавания человеком действительности. Из среды в меня проникают сигналы. Ассортимент их огромен: мы обычно выделяем те, которые можно отнести к органам чувств (обоняние, зрение, слух, осязание, вкус, равновесие), - но это далеко не все. Есть и чувства симпатии или неприязни, тревоги заботы, юмора, уверенности, любопытства… всех не перечесть. Они наличествуют, хотя специальные органы для них установить затруднительно.
Все сигналы, объединяясь, создают во мне (в мозгу? - наверно, не только…) некий чувственный образ - модель среды. Когда ощущения неполны или искажены, модель неправильно отражает внешний мир; когда же они достаточно полны и не искажены, она близка к реальности.
Ясно, что сигнал интуиции - это ощущение близости модели во мне к изучаемой действительности. Почему есть такое ощущение и почему оно выражается приливом энергии?
4. Пока мы считаем, что реальность это пестрое нагромождение статичных тел и независимых явлений, понять это невозможно. Иное дело, если полагать, что реальность - сложное, но единое пространственно-временное волнение материи. Тогда отражающая эту реальность модель - тоже четырехмерное волнение во мне, в субъекте. И когда волнение-реальность и волнение-модель похожи - возникает резонанс…»
«Ого! - Виталий Семенович, который уже несколько устал от чтения блокнотов и подумывал лечь спать, вдруг и сам почувствовал бодрость, живой интерес и прилив энергии. - Интересно! Этого мне Дмитрий Андреевич не рассказывал…»
«…А резонансные колебания, милостивые государи, тем и отличаются от нерезонансных, что, где бы они не возникли: в камертоне, в мостах, в радиоконтуре, в нервной системе (то есть во мне), - они почти не требуют подпитки энергией. Значит, на поддержание в себе любой модели мира, кроме истинной (а ведь даже отсутствие у человека определенных представлений о мире, незнание, - есть ложная модель!), человек затрачивает изрядную энергию. Когда же он приходит к истине, эта энергия высвобождается.
Поехали дальше (рука сама пишет - вот оно, интуитивное подтверждение, что иду верно!). Но реальность - не простенькие синусоиды, как для радиоконтура или камертона; это сложнейшее объемное волнение со множеством гармоник. Нас же обычно занимает какая-то частность: отдельное явление, свойство, факт или взаимосвязь немногих фактов, то есть одна или несколько гармоник из вселенского волнения материи. До остального нам дела нет: ведь именно куцые отрывочные истины легко реализовать на рынке житейских отношений - для заработка или самоутверждения… Я это вот к чему: если, нащупав истинную модель малой частности (иначе говоря, войдя в интуитивный резонанс с одной или немногими гармониками волнения), человек испытывает заметный прилив энергии, - то какое же огромное количество энергии высвободится в нем, если он вдруг поймет все? Не словами, не уравнениями - а почувствует всю истину о мире и себе!
Основная беда нынешнего мира в том, что люди не по уму могущественны. Оттого и боимся атомных бомб, которые сами выдумали, сильнее стихийных бедствий.
А здесь - без кнопок, которые любой кретин нажать может, иначе: понимаешь глубоко действительность - приобретаешь дополнительный запас энергии. Не понимаешь - не обессудь.
Энергия колебаний пропорциональна частоте колебаний. Это значит, что наибольший запас энергии во мне - на уровне частиц и атомов: их частоты порядка 1023-1021 герца. Потом идут молекулярные колебания с частотами от 1020 в легких молекулах до 1012-109 в тяжелых белковых. Потом идет диапазон «живых колебаний» во мне: вибрации мышечных клеток и волокон, пульсации в нервных тканях, упруго-звуковые колебания в костях, сухожилиях, в разных перепонках - и так до циркуляции крови, биений сердца, дыхания, обмена веществ.
Резонанс на атомно-молекулярном уровне даст почти неисчерпаемый поток энергии, не меньше, чем при термоядерном синтезе. Но добраться до него не просто: надо сначала войти в резонанс на уровне дыхания и сердцебиений, потом на уровне нервных, клеточных и упругих колебаний. А там - видно будет.
…Ни черта там не будет видно, любезный Калуга, и ничего ты так не достигнешь! Уже все разложил по полочкам, замелькали числа и термины: «резонанс», «частоты», «энергия»… Ведь это же энергия понимания - энергия мысли твоей, чувств твоих, жизни твоей! Не поможет здесь математическая теория, невозможно здесь опыты с приборами, ничего не дадут и обсуждения с коллегами. Только напряжением всех жизненных сил и всех помыслов ты сможешь достичь резонанса - понимания.
Ну что же отложил ручку? Делай окончательный вывод.
Трудно…
Вон выходит что! Оказывается, во мне сильно это инстинктивное представление о счастье как о сытости-безопасности-уюте, обладании вещами, женщинами, властью - и так далее, и тому подобное - весь набор. Если его нет, то какие бы тебя ни осеняли идеи и откровения («Знаем мы эти песни!…»), считается, что тебе в жизни не повезло. А если есть блага, то держись их, как вошь полушубка, и не умствуй. А ведь мне уже четвертый десяток. И имею блага, и можно добыть еще. Был бы я двадцатилетним мальчишкой…
Но я не пришел бы к этой идее двадцатилетним мальчишкой.
А это входит в «условия эксперимента»: не отвлекать мысли и чувства ни на удержание такого счастья, ни на то, чтобы добыть еще - ни на чуть. Здесь же иначе не будет.
Трудно…
Мне не повезло? Мне неслыханно, дико, фантастически повезло: меня, обыкновенного человека, посетила идея небывалой ценности, которая… нет, не перевернет и не потрясет мир, хватит его трясти и переворачивать! - но которая позволит людям понять, кто они и что, зачем живут, что должны и что не должны делать, чтобы жилось хорошо. Идея, которая может сообщить людям спокойную ясность и по-настоящему разумное могущество.
…Нет, нет, не мне осуждать и противопоставлять себя людям. Ведь и каждый человек, пусть даже бессознательно, стремится к истине и - хоть криво, с понятными ходами - идет к ней; иначе и культуры не было бы. Но если видишь прямой путь к истине, не виляй, иди прямо.
Я вижу. И надо мне понять все, почувствовать истину, овладеть энергией интуиции. Потом, если удастся, передам свое понимание другим. Для этого необходимо перво-наперво отрешиться от привычной, затягивающей в суету и погоню за «счастьем» жизни. А если понадобится, то и от своего «я».
Пусть влечет меня поток жизни куда угодно и как угодно, я не буду отныне выгадывать в нем струю получше, - только наблюдать, вникать, познавать. Ходить - и думать, лежать - и думать, смотреть - и думать. Об одном. Нет больше кандидата наук и интересного мужчины Калужникова - есть только познающий орган того же названия.
16 марта. Чемоданчик сложен. Сейчас ухожу».
В этом блокноте оставалось еще много чистых страниц.
В четверг у Виталия Семеновича было достаточно времени, чтобы сформулировать и отшлифовать свое мнение. И когда в пятницу утром явился следователь, то Кузин, твердо и ясно глядя в его глаза, сказал, что изучил блокноты и понимает, к какой необычной версии склоняется уважаемый Сергей Яковлевич. Но поддержать его не может: последние идеи покойного Калужникова - очевидный для любого физика бред… Как ни жаль, но надо все-таки допустить, что Дмитрий Андреевич именно свихнулся на них. Отсюда и поступки.
Нестеренко был ошеломлен, огорчен и даже пытался спорить:
- Ну, как же, Виталий Семенович!… Ведь была вспышка. И произошла она именно там, где находился Калужников. А антиметеорит-то не падал, это же мы с вами прошлый раз ясно установили!…
- Да почему же ясно, Сергей Яковлевич? Мне вот как раз это не совсем ясно, не убежден я, что метеорит не падал… Ну, с аннигиляционной «бороздой» эксперты дали маху, согласен. Плохо опросили жителей. Однако уточнение, что «борозда» - вырытая людьми канава, не перечеркивает версию метеорита, Сергей Яковлевич, нет! Он ведь мог и не долететь до земли, а сгореть на определенной высоте над этим местом. Картина при этом останется той же: тепло-световая вспышка, остеклованность почв, радиация… Ведь и в «Заключении» речь идет не о центре, а об эпицентре вспышки, если помните. Это разные вещи. Так что здесь возможны варианты толкований.
Нестеренко глядел на Кузина во все глаза: «Ну и ну!»
- А как насчет веса, состава и скорости метеорита? Их ведь вычислили по «параметрам» канавы! - Он не хотел сдаваться без боя. - И точку неба, откуда метеор якобы прилетел, по ним же.
- Н-ну… по-видимому, и в этом вопросе несколько оплошали - правда, не наши эксперты, а сэр Кент с сотрудниками. Хотя в принципе нельзя оспорить, что антиметеорит был и массивным, и довольно плотным: с одной стороны, целое озеро испарилось, а с другой - почва оплавлена локально. - Кузин сам почувствовал шаткость своих доводов и поспешил заключить: - Это все уже второстепенные детали, они сами ничего не доказывают и не отменяют.
Минута прошла в неловком молчании.
- Ну а блокноты и показания Алютина я им все-таки перешлю, - сказал следователь. Он взял папку, встал.
- Конечно, перешлите. Ваш долг, так сказать… Но… хотите знать мое мнение? Ничего не будет.
- Почему? - угрюмо спросил Нестеренко, поглядывая на дверь: ему, по правде говоря, вовсе не хотелось знать мнение Кузина, а хотелось только скорей уйти.
- Понимаете, если бы это попало к экспертам в самом начале, когда они расследовали тобольскую вспышку, то сведения оказались бы кстати. Показания насчет канавы даже несомненно повлияли бы на выводы комиссии. А теперь нет. Упущен момент, Сергей Яковлевич, еще как упущен-то! Уже сложились определенные мнения, по этим мнениям предприняты важные действия: конференции, доклады, книги…
Виталий Семенович видел, что Нестеренко разочарован и огорчен беседой, - и то, что он нехотя расстроил этого симпатичного парня, было ему неприятно. Он старался скрасить впечатление чем мог.
- Нет, пошлите, конечно, - он тоже поднялся из-за стола. - Ну-с, Сергей Яковлевич, пожелаю вам всяческих успехов, приятно было с вами познакомиться. Если еще будут ко мне какие-либо дела, я всегда к вашим услугам.
Последнее было сказано совершенно не к месту. Виталий Семенович почувствовал это и сконфузился. Они распростились.
…Настоящий, стопроцентный трус - он потому и трус, что ему никогда не хватает духу признаться себе в своей трусости. Он придумывает объяснения.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №22  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:21 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
ЭПИЛОГ.
Некоторые предположения о гибели Калужникова


Ужаснись, небо, и вострепещи, земле, преславную тайну видя!…
Протопоп Аввакум, Послание святым отцам.



Теплый ветер колыхал траву. Калужников шагал по степи в сторону Тобола, рассеянно смотрел по сторонам. Зеленая, с седыми пятнами ковыля волнистая поверхность бесконечно распространялась на восток, на север и на юг; с запада ее ограничивали невысокие, полого сходящие на нет отроги Уральского хребта.
- Дядь Дима-а-а! - донес ветер тонкий голос.
Он оглянулся. На пологом пригорке, зелень которого рассекала пыльная лента дороги, стоял Витька. Правой рукой он придерживал дышло двухколесной тачки, левой махал Калужникову. Тот вышел к дороге. Витька, поднимая тачкой и босыми ногами пыль, примчал к нему.
- А я вас еще вон откуда увидал, от бахчи, - сообщил он.
- Угу… Тачку-то зачем волокешь?
- А тятенька велели - рыбу везти. Так-то ведь не унесем, она повалит теперь - успевай вершу очищать. Уже кончили канал-то?
- Да, пожалуй. Там твой батя остался, должен кончить.
- Ой, дядь Дима, пошли скореича!
- Во-первых, никуда без тебя твоя рыба не денется. А во-вторых… Ну ладно, садись на свою телегу.
Витька с радостным сопением взобрался на тачку. Калужников ухватил дышло и - держись! - помчал, благо дорога шла под гору.
Пробежав с тачкой полкилометра, он запыхался. Витька слез и рыцарски предложил:
- А теперь давайте я вас.
- Ладно уж, воробей! Дойдем и так, близко.
Вдали виднелась кайма тальника на берегу Тобола. Вскоре вышли к озеру.
Трофим Никифорович стоял на бугре и курил; у ног валялась лопата. Он поглядел на подходивших Калужникова и Витьку, на тачку - и сердито отвернулся. В вершу, установленную на выходе канала, била струя - прозрачная и тонкая, как из кружки. Сквозь канал просматривался камыш на берегу озера Убиенного и игра света на воде. Поток шел глубиной едва ли с мизинец.
Калужников осмотрел сооружение.
- Перемычку надо было оставить, дядя Трофим, да копать глубже. Какая же серьезная рыба в такую воду пойдет!
- А где ты раньше был со своими советами - перемычку? - закричал кузнец. - Надо самому доводить, раз уж взялся! Много вас теперь, таких советчиков… Перемычку!…
- Ну, ничего, может, размоет. А не размоет, так засыплем и прокопаем глубже.
- Размоет… жди теперь, пока размоет! Здесь грунт плотный. А засыпать - тоже жди, пока высохнет. В грязи не очень-то поковыряешься, у меня и без того ревматизм.
В вершу за час понабивались ерши. Некоторые были настолько мелкие, что проскальзывали сквозь прутья и уплывали по ручейку в Тобол. А те, что покрупнее, просовывали между прутьями головы и пучили на людей мутные глазки. Кузнец нагнулся, вытащил одного.
- Сплошные сопли, мат-тери их черт! - Отшвырнул, вытер пальцы о штаны.
- А маменька тесто поставили, - расстроенно сказал Витька. - Для рыбного пирога.
Алютин докурил папиросу, бросил, растоптал и выругался так крепко, что лягушки зелеными снарядами попрыгали в Тобол.
Калужников морщился-морщился, не выдержал и расхохотался, да так, что сел. Глядя на него, запрыскал в ладошку и Витька. За ним рассмеялся и кузнец.
открыть спойлер
- Ох, Димка, Димка, и где только была твоя голова с этой перемычкой! Я ж не понимаю, рабочая сила… Э, ну тебя! Не там где-то твои мысли, не отдыхать ты сюда приехал - все про науку свою думаешь. Разматывай удочки, Витька, надо хоть так наловить - иначе нам лучше и домой не возвращаться!
На их счастье, на сей раз ловилась рыбка - и большая, и маленькая. Дядя Трофим подобрел, а после ужина, в меню которого была печеная картошка с печеными же в костре окунями, выпив оставленную на открытие канала четвертинку, и вовсе захорошел.
Остатки облаков расположились параллельными бело-розовыми полосами. Они чередовались с просветами быстро синеющего неба. «Вот и в воздухе обнаружились ритмы, волны. С чего бы, казалось? Ветер дул по-всякому, влага тоже испарялась где так, где иначе… а все сложилось в волны». Калужников чуял приближение знакомого и желанного состояния ясности.
- …Оставался бы у нас, был бы первый парень в крепости, - толковал дядя Трофим. - Вон Кланька-то на тебя как глядит, Димакова-то: хошь женись, хошь так… А ты все думаешь, думаешь! И глаза у тебя от мыслей какие-то мертвые. Нет уж, лучше я буду каждый день станичному бугаю кольцо в нос ковать, чем этой вашей наукой заниматься… Эх, где мои тридцать лет! Вот я казаковал…
Калужников слушал и не слушал. За отрогами дотлевал закат. Волны-облака стали сизо-багровыми. Звенел ручеек из канала. Ныли комары. В озере Убиенном, провожая день, играла рыба.
Трофим Никифорович погрузил на тачку вершу, лопаты, удочки, растолкал клевавшего носом сына, крикнул Калужникову:
- Ну чо, пошли?
- Идите, я еще побуду.
- Смотри: отставать, да догонять… Или ты не домой пойдешь?
- Может быть.
Скрип колес тачки, бормотанье Трофима Никифоровича, шаги - все удалилось. Темнело. Сник ветер. Успокоился плеск рыб в озере и реке. Постепенно установилась тишина - тот всеобъемлющий и торжественный покой, когда неловко даже сильно вздохнуть.
Дмитрий Андреевич осторожно, чтобы не нарушить невзначай тишину, перевернулся на спину, закинул руки за голову. В темно-синем небе загорались первые звезды. Раньше у него была привычка узнавать созвездия, вспоминать названия приметных звезд. Теперь же он просто смотрел.
Он перестал замечать, как течет время, только чувствовал, что материальный поток, чуть вибрируя упруго - в ровном дыхании, в ударах сердца, - несет его вместе с теплой степью, рекой, озером, тихим небом в бесконечность. «Будто Волга», - подумалось ему. Он вспомнил, как купался в Волге ниже Горького и его несло ровное, но быстрое течение, какое нельзя было предположить по виду величественной реки.
Другая картина сменила эту в памяти Калужникова, картина шторма на море. Он часами стоял на берегу, цепенея перед простой, как музыка, и сложной, как музыка, правдой волнения.
…Белые от ярости волны поднимаются в атаку, налетают на берег - и откатываются, скрежеща галькой.
Стало совсем темно, нельзя было различить, где кончается степь и начинается небо, - разве только по обильным немерцающим звездам, которые смотрели на него сквозь очистившийся от облаков воздух. И он смотрел на звезды. В нем нарастало отрешение от себя - мощный всплеск интуитивного слияния.
Совпало с волнением среды дыхание. Сердце стало биться в такт чему-то властному, теплому, понятному. Складывались в единый трепет тела пульсации мышц, нервов, крови - и светлый жар нарастал в нем.
Уже не было мыслей, не было слов и образов. Инстинкт самосохранения последний сторож личности - на миг напомнил о себе судорогой нервного холода, распространившегося от солнечного сплетения. Калужников подавил ее, приподнялся на локтях:
- Ну?! Не боюсь. Ну!…
Сейчас его переполняло чувство любви ко всему - той чистой жертвенной любви, которую он так и не испытал ни к одной из женщин. «Отдать себя, чтобы понять - это не смерть. Это не исчезнуть, а превратиться в иное… Потому что вечна Жизнь во Вселенной!» И не было страха ни перед чем.
И бесконечность пространства открылась ему, открылась в понимании! Вместо плоской картины «неба» и «созвездий» он вдруг увидел, что одни звезды - преимущественно яркие - гораздо ближе к нему, те, что послабей, - далеко за ними, а россыпи самых тусклых и вовсе далеко-далеко и сходятся в немыслимо огромный, но теперь обозримый им галактический клин. Он видел сейчас это так же просто, как видел бы деревья, за ними - разделенные полями рощи, а за ними лес на горизонте… И все звезды были центрами всплесков во вселенском море материи, и за ними было еще пространство, и еще, и еще!
И бесконечность времени открылась ему. Сейчас он прозревал начала и концы.
…Волна материи - метагалактика - собралась в четырехмерном пространстве, взбухла за сотни миллиардов лет, закрутилась необозримым вихрем. Струи этого вихря изрябили волны и течения помельче - из них свились спирали галактик, а те раздробились на еще меньшие - звездные - струи и круговороты. И мчатся, вьются во времени эти вязкие сгустки: звезды, планеты, тела; а на краях их, рыхлящихся от перехода в спокойную среду, в пространство, снуют, суетятся, петляют друг около друга самые гибкие и верткие струи-сгустки - активные, запоминающие. Они и есть жизнь - рыхлая и гибкая плесень на поверхности всплесков-миров.
…Опадет метагалактическая волна, разобьются на многие рукава галактические потоки материи, растекутся ручьями вещественные вихри звезд и планет - «мертвое вещество», пенясь и растекаясь, станет переходить в живые тела-струи. Они будут не такими, как раньше, и разными в разных местах, но они - будут. Потому что вечна жизнь во вселенной, никогда она не произошла и никогда не кончится. Будет она переходить от эпохи к эпохе во времени, от миров к мирам в пространстве, изменяясь, но не исчезая - ибо жизнь и есть извечное волнение материи.
Ясность нарастала чудесной, никогда не слышанной музыкой, переливами теп- па в теле, приступом восторга и грозового веселья, ощущением, что сейчас он полетит.
Вспышка, слепящая бело-голубая вспышка взметнулась над бугром! Она осветила и зажгла тихую степь, пробудила собак в окрестных селениях, испарила озеро, оплавила землю.
Среда приняла Первооткрывателя в себя.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №23  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:23 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Альфред Бестер
НОЧНАЯ ВАЗА С ЦВЕТОЧНЫМ БОРДЮРОМ


- И в завершение первого семестра курса «Древняя история 107», - сказал профессор Пол Муни , - мы попробуем восстановить обычный день нашего предка, обитателя Соединенных Штатов Америки, как называли в те времена, то есть пятьсот лет назад, Лос-Анджелес Великий.
Мы назовем объекта наших изысканий Джуксом - одно из самых славных имен той поры, снискавшее себе бессмертие в сагах о кровной вражде кланов Каликах и Джукс.
В наше время все научные авторитеты сошлись на том, что таинственный шифр ДЖУ , часто встречаемый в телефонных справочниках округа Голливуд Ист (в те времена его именовали Нью-Йорком), к примеру: ДЖУ 6-0600 или ДЖУ 2-1914, каким-то образом генеалогически связаны с могущественной династией Джуксов.
Итак, год 1950-й. Мистер Джукс, типичный холостяк, живет на ранчо возле Нью-Йорка. Он встает с зарей, надевает спортивные брюки, натягивает сапоги со шпорами, рубашку из сыромятной кожи, серый фланелевый жилет, затем повязывает черный трикотажный галстук. Вооружившись револьвером или кольтом, Джукс направляется в забегаловку, где готовит себе завтрак из приправленного пряностями планктона и морских водорослей. При этом он - возможно (но не обязательно) застает врасплох целую банду юных сорванцов или краснокожих индейцев в тот самый момент, когда они готовятся линчевать очередную жертву или угнать несколько джуксовых автомобилей, которых у него на ранчо целое стадо примерно в полторы сотни голов.
Он расшвыривает их несколькими ударами, не прибегая к оружию. Как все американцы двадцатого века, Джукс - чудовищной силы создание, привыкшее наносить, а также получать сокрушительные удары; в него можно запустить стулом, креслом, столом, даже комодом без малейшего для него вреда. Он почти не пользуется пистолетом, приберегая его для ритуальных церемоний.
В свою контору в Нью-Йорк-сити мистер Джукс отправляется верхом, или на спортивной машине (разновидность открытого автомобиля), или на троллейбусе. По пути он читает утреннюю газету, в которой мелькают набранные жирным шрифтом заголовки типа: «Открытие Северного полюса», «Гибель «Титаника», «Успешная высадка космонавтов на Марсе» и «Странная гибель президента Хардинга».
Джукс работает в рекламном агентстве на Мэдисон-авеню - грязной ухабистой дороге, по которой разъезжают почтовые дилижансы, стоят пивные салуны и на каждом шагу попадаются буйные гуляки, трупы и певички в сведенных до минимума туалетах.
Джукс - деятель рекламы, он посвятил себя тому, чтобы руководить вкусами публики, развивать ее культуру и оказывать содействие при выборах должностных лиц, а также при выборе национальных героев.
Его контора, расположенная на двадцатом этаже увенчанного башней небоскреба, обставлена в характерном для середины двадцатого века стиле. В ней имеется конторка с крышкой на роликах, откидное кресло и медная плевательница. Контора освещена лучом мазера, рассеянным оптическими приборами. Летом комнату наполняют прохладой большие вентиляторы, свисающие с потолка, а зимою Джуксу не дает замерзнуть инфракрасная печь Франклина.
Стены украшены редкостными картинами, принадлежащими кисти таких знаменитых мастеров, как Микеланджело, Ренуар и Санди. Возле конторки стоит магнитофон. Джукс диктует все свои соображения, а позже его секретарша переписывает их, макая ручку в черно-углеродистые чернила. (Сейчас уже окончательно установлено, что пишущие машинки были изобретены лишь на заре Века Компьютеров, в конце двадцатого столетия.)
Деятельность мистера Джукса состоит в создании вдохновенных лозунгов, которые превращают половину населения страны в активных покупателей. Весьма немногие из этих лозунгов дошли до наших дней, да и то в более или менее фрагментарном виде, и студенты, прослушавшие курс профессора Рекса Гаррисона «лингвистика 916», знают, с какими трудностями мы столкнулись, пытаясь расшифровать такие изречения, как: «Не сушить возле источников тепла» (может быть, «пепла»?), «Решится ли она» (на что?) и «Вот бы появиться в парке в этом сногсшибательном лифчике» (невразумительно).
В полдень мистер Джукс идет перекусить, что он делает обычно на каком-нибудь гигантском стадионе в обществе нескольких тысяч подобных ему. Затем он снова возвращается в контору и приступает к работе, причем прошу не забывать, что условия труда в то время были настолько далеки от идеальных, что Джукс вынужден был трудиться по четыре, а то и по шесть часов в день.
открыть спойлер
В те удручающие времена неслыханного размаха достигли ограбления дилижансов, налеты, войны между бандитскими шайками и тому подобные зверства. В воздухе то и дело мелькали тела маклеров, в порыве отчаяния выбрасывавшихся из окон своих контор.
И нет ничего удивительного в том, что к концу дня мистер Джукс ищет духовного успокоения. Он обретает его на ритуальных сборищах, именуемых «коктейль». Там, в густой толпе своих единоверцев, он стоит в маленькой комнате, вслух вознося молитвы и наполняя воздух благовонными курениями марихуаны. Женщины, участвующие в церемонии, нередко носят одеяния, именуемые «платье для коктейля», известные также под названием «шик-модерн».
Свое пребывание в городе мистер Джукс может завершить посещением ночного клуба, где посетителей развлекают каким-нибудь зрелищем. Эти клубы, как правило, располагались под землей. При этом Джукса почти каждый раз сопровождает некий «солидный счет» - термин маловразумительный. Доктор Дэвид Нивен весьма убедительно доказывает, что «солидный счет» - это не что иное, как сленговый эквивалент выражения «доступная женщина», однако профессор Нельсон Эдди справедливо замечает, что такое толкование лишь усложняет дело, ибо в наше время никто понятия не имеет, что означают слова «доступная женщина».
И наконец, мистер Джукс возвращается на свое ранчо, причем едет на поезде, ведомом паровозом, и по дороге играет в азартные игры с профессиональными шулерами, наводнявшими все виды транспорта той поры. Приехав домой, он разводит во дворе костер, подбивает на счетах дневные расходы, наигрывает грустные мелодии на гитаре, ухаживает за одной из представительниц многотысячной орды незнакомок, имеющих обычай забредать на огонек в самое неожиданное время, затем завертывается в одеяло и засыпает.
Таков был он, этот варварский век, до такой степени нервозный и истеричный, что лишь очень немногие доживали до ста лет. И все же современные романтики вздыхают о той чудовищной эпохе, полной ужасов и бурь. Американа двадцатого века - это последний крик моды. Не так давно один экземпляр «Лайфа», нечто вроде высылаемого для заказов по почте каталога товаров, был приобретен на аукционе известным коллекционером Клифтоном Уэббом за 150 тысяч долларов. Замечу кстати, что, анализируя этот антикварный образчик в своей статье, напечатанной в «Философикал Транзэкшнз», я привожу довольно веские доказательства, позволяющие усомниться в его подлинности. Целый ряд анахронизмов наводит на мысль о подделке.
А теперь несколько слов по поводу экзаменов. Возникшие недавно слухи о каких-то неполадках в экзаменационном компьютере - чистый вздор. Наш компьютерный психиатр уверяет, что «Мульти III» подвергся основательному промыванию мозгов и заново индоктринирован. Тщательнейшие проверки показали, что все ляпсусы были вызваны небрежностью самих студентов.
Я самым настоятельным образом прошу вас соблюдать все установленные меры стерилизации. Перед сдачей экзаменов аккуратно вымойте руки. Как следует наденьте белые хирургические шапочки, халаты, маски и перчатки. Проследите за тем, чтобы ваши перфокарты были в образцовом порядке. Помните, что самое крохотное пятнышко на вашей экзаменационной перфокарте может все погубить. «Мульти III» - не машина, а мозг, и относиться к нему следует столь же бережно и заботливо, как к собственному телу. Благодарю вас, желаю успеха и надеюсь вновь встретить всех вас в следующем семестре.
Когда профессор Муни вышел из лекционного зала в переполненный студентами коридор, его встретила секретарша Энн Сотерн. На ней был бикини в горошек. Перекинув через руку профессорские плавки, Энн держала поднос с бокалами. Кивнув, профессор Муни быстро осушил один бокал и поморщился, ибо как раз в эту секунду грянули традиционные музыкальные позывные, сопровождавшие студентов при смене аудитории. Рассовывая по карманам свои заметки, он направился к выходу.
- Купаться некогда, мисс Сотерн, - сказал он. Мне сегодня предстоит высмеять одно открытие, знаменующее собой новый этап в развитии медицинской науки.
- В вашем расписании этого нет, доктор Муни.
- Знаю, знаю. Но Реймонд Массей заболел, и я согласился его выручить. Реймонд обещает заменить меня в следующий раз на консультации, где я должен уговорить некоего юного гения навсегда распроститься с поэзией.
Они вышли из социологического корпуса, миновали каплевидный плавательный бассейн, здание библиотеки, построенное в форме книги, сердцевидную клинику сердечных болезней и вошли в паукообразный научный центр. Невидимые репродукторы транслировали новейший музбоевик.
- Что это, «Ниагара» Карузо? - рассеянно спросил профессор Муни.
- Нет, «Джонстаунское половодье» в исполнении Марии Каллас, - откликнулась мисс Сотерн, отворяя дверь профессорского кабинета. - Странно. Могу поклясться, что я не тушила свет.
Энн потянулась к выключателю.
- Стоп, - резко произнес профессор Муни. - Здесь что-то неладно, мисс Сотерн.
- Вы думаете, что…
- На кого, по-вашему, можно наткнуться, когда входишь ненароком в темную комнату?
- С-с-скверные Парни?
- Именно они.
Гнусавый голос произнес:
- Вы совершенно правы, дорогой профессор, но, уверяю вас, наш разговор будет сугубо деловым.
- Доктор Муни! - охнула мисс Сотерн. - В вашем кабинете кто-то есть.
- Входите же, профессор, - продолжал Гнусавый. - Разумеется, если мне позволено приглашать вас в ваш собственный кабинет. Не пытайтесь найти выключатель, мисс Сотерн. Мы уже… гм… позаботились об освещении.
- Что означает это вторжение? - грозно спросил профессор.
- Спокойно, спокойно… Борис, подведите профессора к креслу. Этот долдон, что взял вас за руку, профессор, мой не ведающий жалости телохранитель, Борис Карлов . А я - Питер Лорре.
- Я требую объяснений! - крикнул Муни. - Почему вы вторглись в мой кабинет? Почему отключен свет? Какое право вы имеете…
- Свет выключен потому, что вам лучше не видеть Бориса. Человек он весьма полезный, но внешность его, должен вам сказать, не доставляет эстетического наслаждения. Ну а для чего я вторгся в ваше обиталище, вы узнаете сразу же, как только ответите мне на один или два пустяковых вопроса.
- И не подумаю отвечать. Мисс Сотерн, вызовите декана.
- Мисс Сотерн, ни с места!
- Делайте что вам говорят, мисс Сотерн. Я не позволю…
- Борис, подпалите-ка что-нибудь.
Борис что-то поджег. Мисс Сотерн взвизгнула. Профессор Муни лишился дара речи и остолбенел.
- Ладно, можете гасить, Борис. Ну а теперь, мой дорогой профессор, к делу. Прежде всего рекомендую отвечать на все мои вопросы честно, без утайки. Протяните, пожалуйста, руку. - Профессор Муни вытянул руку и ощутил в ней пачку кредитных билетов. - Это ваш гонорар за консультацию. Тысяча долларов. Не угодно ли пересчитать? Поскольку здесь темно, Борис может что-нибудь поджечь.
- Я верю вам, - пробормотал профессор Муни.
- Отлично. А теперь, профессор, скажите мне, где и как долго изучали вы историю Америки?
- Странный вопрос, мистер Лорре.
- Вам уплачено, профессор Муни?
- Совершенно верно. Так-с… Я обучался в высшем Голливудском, в высшем Гарвардском, высшем Йельском и в Тихоокеанском колледжах.
- Что такое «колледж»?
- В старину так называли высшее. Они ведь там, на побережье, свято чтят традиции… Удручающе реакционны.
- Как долго вы изучали эту науку?
- Примерно двадцать лет.
- А сколько лет вы после этого преподавали здесь, в высшем Колумбийском?
- Пятнадцать.
- То есть на круг выходит тридцать пять лет научного опыта. Полагаю, что вы легко можете судить о достоинствах и квалификации различных ныне живущих историков?
- Разумеется.
- Тогда кто, по вашему мнению, является крупнейшим знатоком Американы двадцатого века?
- Ах вот что! Та-а-к. Чрезвычайно интересно. По рекламным проспектам, газетным заголовкам и фото, несомненно, Гаррисон. По домоводству - Тейлор, то есть доктор Элизабет Тейлор. Гейбл, наверно, держит первенство по транспорту. Кларк перешел сейчас в высшее Кембриджское, но…
- Прошу прощения, профессор Муни. Я неверно сформулировал вопрос. Мне следовало вас спросить: кто является крупнейшим знатоком по антиквариату двадцатого века? Я имею в виду предметы роскоши, картины, мебель, старинные вещи, произведения искусства и так далее.
- О! Ну тут я вам могу ответить без малейших колебаний, мистер Лорре. Я.
- Прекрасно. Очень хорошо. А теперь послушайте меня внимательно, профессор Муни. Могущественная группа дельцов от искусства поручила мне вступить с вами в контакт и начать переговоры. За консультацию вам будет выдано авансом десять тысяч долларов. Со своей стороны вы обещаете держать наш договор в тайне. И усвойте сразу же, что если вы не оправдаете нашего доверия, тогда пеняйте на себя.
- Сумма порядочная, - с расстановкой произнес профессор Муни. - Но где гарантия, что предложение исходит от Славных Ребят?
- Заверяю вас, мы действуем во имя свободы, справедливости простых людей и лос-анджелесского образа жизни. Вы, разумеется, можете отказаться от такого опасного поручения, и вас никто не упрекнет, однако не забывайте, что во всем Лос-Анджелесе Великом лишь вы один способны выполнить это поручение.
- Ну что ж, - сказал профессор Муни. - Коль скоро, отказавшись, я смогу заниматься только одним: ошибочно подвергать осмеянию современные методы излечения рака, - я, пожалуй, соглашусь.
- Я знал, что на вас можно положиться. Вы типичный представитель маленьких людей, сделавших Лос-Анджелес великим. Борис, исполните национальный гимн.
- Благодарю вас, это лишнее. Слишком много чести. Я просто делаю то, что сделал бы любой лояльный, стопроцентный лос-анджелесец.
- Очень хорошо. Я заеду за вами в полночь. На вас должен быть грубый твидовый костюм, надвинутая на глаза фетровая шляпа и грубые ботинки. Захватите с собой сто футов альпинистской веревки, призматический бинокль и тупоносый пистолет. Побезобразнее. Ваш кодовый номер 3-69.
- Это 3-69, - сказал Питер Лорре. - 3-69, позвольте мне представить вас господам Икс, Игрек и Зет.
- Добрый вечер, профессор Муни, - сказал похожий на итальянца джентльмен. - Я Витторио де Сика. Это - мисс Гарбо. А это - Эдвард Эверетт Хортон. Благодарю вас, Питер. Можете идти.
Мистер Лорре удалился. Профессор Муни внимательно поглядел вокруг себя. Он находился в роскошных апартаментах, построенных на крыше небоскреба. Все здесь было строго выдержано в белых тонах. Даже огонь в камине, благодаря чудесам химии, пылал молочно-белым пламенем. Мистер Хортон нервно расхаживал перед камином. Мисс Гарбо, томно раскинувшись на шкуре белого медведя, вяло держала пальчиками выточенный из слоновой кости мундштучок.
- Позвольте мне освободить вас от этой веревки, профессор, - сказал де Сика. - Думаю, что и традиционные бинокль и пистолет вам ни к чему. Дайте мне и их. Располагайтесь поудобнее. Прошу простить наш безупречный вечерний наряд. Дело в том, что мы изображаем владельцев находящегося в нижнем этаже игорного притона. В действительности же мы…
- Ни в коем случае!… - встревоженно воскликнул мистер Хортон.
- Если мы не окажем профессору Муни полного доверия, милый мой Хортон, и не будем совершенно откровенны с ним, у нас ничего не получится. Вы со мной согласны, Грета?
Мисс Гарбо кивнула.
- В действительности, - продолжал де Сика, - мы - могущественное трио дельцов от искусства.
- Та, та… так, значит, - взволнованно пролепетал профессор Муни, - вы и есть те самые де Сика, Гарбо и Хортон?
- Именно так.
- Да, но как же… Ведь все говорят, что вы не существуете. Все считают, что организация, известная как «могущественное трио дельцов от искусства» в действительности принадлежит фирме «Тридцать девять ступенек» , предоставившей свой контрольный пакет акций организации «Cosa Vostra» . Утверждают, будто…
- Да, да, да, - перебил де Сика. - Нам угодно, чтобы все так считали. Именно потому мы и предстали перед вами в виде зловещего трио владельцев игорного притона. Но не кто иной, как мы, мы втроем, держим в своих руках всю торговлю предметами искусства и весь антикварный бизнес в мире, и именно поэтому вы сейчас и находитесь здесь.
- Я вас не понял.
- Покажите ему список, - проворковала мисс Гарбо.
Де Сика извлек лист бумаги и вручил его профессору Муни.
- Будьте добры изучить этот список, профессор. Ознакомьтесь с ним очень внимательно. От выводов, к которым вы придете, зависит очень многое.
Автоматическая вафельница.
Утюг с паровым увлажнителем.
Электрический миксер (двенадцатискоростной).
Автоматическая кофеварка (шесть чашек).
Сковородка алюминиевая электрическая.
Газовая плита (четырехконфорочная).
Холодильник емкостью 11 кубических футов плюс морозилка на 170 фунтов.
Пылесос типа канистры с виниловым амортизатором.
Машинка швейная со шпульками и иглами.
Канделябр из инкрустированной кленом сосны в форме колеса.
Плафон из матового стекла.
Бра стеклянное провинциального стиля.
Лампа медная с подвесным выключателем и абажуром из мелкограненого стекла.
Будильник с черным циферблатом и двойным звонком.
Сервиз на восемь персон из пятидесяти предметов, никелированный, металлический.
Сервиз обеденный на четыре персоны из шестнадцати предметов в стиле Дюбарри.
Коврик нейлоновый (разм. 9ґ12, цвета беж).
Циновка овальная, зеленая (разм. 9ґ12).
Половик пеньковый для вытирания ног, образца «Милости просим» (разм. 18ґ30).
Софа- кровать и кресло серо-зеленого цвета.
Круглая подушечка из рез. губки, подкладываемая под колени во время молитвы.
Кресло раскладное из пенопласта (три положения).
Стол раздвижной на восемь персон.
Кресла капитанские (четыре).
Комод дубовый колониальный для холостяка (три ящика).
Столик туалетный колониальный дубовый двойной (шесть ящиков).
Кровать французская провинциальная под балдахином (ширина 54 дюйма).
Профессор Муни в течение десяти минут внимательно изучал список, после чего издал глубокий вздох.
- Просто не верится, - сказал он, - что где-то в земных недрах может скрываться такой клад.
- Он скрывается отнюдь не в недрах, профессор.
Муни чуть не подскочил в своем кресле.
- Неужели, - воскликнул он, - неужели все эти драгоценные предметы существуют на самом деле?!
- Почти наверняка. Но об этом позже. Сперва скажите, вы как следует усвоили содержание списка?
- Да.
- Вы ясно представляете себе все эти вещи?
- Да, конечно.
- Тогда попытайтесь ответить на такой вопрос: объединяются ли все эти сокровища единством стиля, вкуса и специфики?
- Слишком самыслофато, Фитторио, - проворковала мисс Гарбо.
- Мы хотим знать, - вдруг вмешался в разговор Эдвард Эверетт Хортон, - мог ли один человек…
- Не торопитесь, мой милейший Хортон. Каждому вопросу свое время. Профессор, я, возможно, выразился несколько туманно. Я хотел бы узнать вот что: соответствует ли подбор коллекции вкусу одного человека? Иными словами, мог бы коллекционер, приобретший, ну, скажем, двенадцатискоростной электрический миксер, оказаться тем же лицом, которое приобрело пеньковый половик «Милости просим»?
- Если бы у него хватило средств на то и на другое, - усмехнулся Муни.
- Тогда давайте на одно мгновение чисто теоретически допустим, что у него хватило средств на приобретение всех указанных в списке предметов.
- Средств для этого не хватит даже у правительства целой страны, - отозвался Муни. - А впрочем, дайте подумать…
Он откинулся на спинку кресла и, сощурившись, вперил взгляд в потолок, не обращая ни малейшего внимания на наблюдавшее за ним с живейшим интересом могущественное трио дельцов от искусства.
Придав своему лицу многозначительное и глубокомысленное выражение, он просидел так довольно долгое время и наконец открыл глаза и огляделся.
- Ну же? Ну? - нетерпеливо спросил Хортон.
- Я представил себе, что все эти сокровища собраны в одной комнате, - сказал Муни. - Комната, возникшая перед моим умственным взором, выглядела на редкость гармонично. Я бы даже сказал, что в мире почти нет таких великолепных и прекрасных комнат. У человека, вошедшего в такую комнату, сразу возникает вопрос, какой гений создал этот дивный интерьер.
- Так значит…
- Да. Я могу смело утверждать, что в декорировании, несомненно, проявился вкус одного человека.
- Ага! Итак, вы были правы, Грета. Мы имеем дело с одиноким волком. Профессор Муни, я уже сказал вам, что все указанные в списке вещи существуют. Я вам не солгал. Так оно и есть. Я просто умолчал о том, что мы не знаем, где они сейчас находятся. Не знаем по весьма основательной причине: все эти вещи украдены.
- Все? Не может быть!
- И не только все эти. Я мог бы дополнить список еще дюжиной предметов, менее ценных, из-за чего мы и решили, что не стоит перегружать ими список.
- Я убежден, что все это похищено у разных лиц. Если бы столь полная и всеобъемлющая коллекция Американы была собрана в одних руках, я просто не мог бы не знать о ее существовании.
- Вы правы. В одних руках такой коллекции не было и никогда не будет.
- Ми етофо не допустим, - сказала мисс Гарбо.
- Тогда как же все это украли? Откуда?
- Жулики, грабители! - крикнул Хортон, взмахнув бокалом, наполненным бренди с банановым соком. Десятки воров. Одному такое дело не провернуть. Сорок дерзких ограблений за пятнадцать месяцев! Вздор, не поверю ни за что!
- Указанные в списке ценности, - продолжил де Сика, обращаясь к Муни, - были украдены за период, равный пятнадцати месяцам, из музеев, частных коллекций, а также у агентов и дельцов, занятых перепродажей антиквариата. Все кражи были совершены в районе Голливуд Ист. И если, как вы утверждаете, в подборе проявился вкус одного человека…
- Да, я утверждаю это.
- То, несомненно, мы имеем дело с rara avis - редкостным явлением: ловким преступником и в то же время коллекционером, тонко знающим искусство, или же, что еще опаснее, со знатоком, в котором пробудился вор.
- Ну это совсем не обязательно, - вмешался Муни. - Для чего ему быть знатоком? Любой самый заурядный агент по торговле антиквариатом и предметами искусства мог бы назвать любому вору цену старинного objets d’art. Такие сведения можно получить даже в библиотеке.
- Я потому назвал его любителем и коллекционером, - пояснил де Сика, - что все украденное им как в воду кануло. Ни одна вещь не была продана ни на одной из четырех орбит нашего мира, невзирая на то, что за любую из них заплатили бы по-королевски. Ergo, мы имеем дело с человеком, который крадет все для собственной коллекции.
- Достатошно, Фитторио, - проворковала мисс Гарбо. - Задафайте следующий фопрос.
- Итак, профессор, мы допустили, что все эти сокровища сосредоточены в одних руках. Только что вы изучили список вещей, уже похищенных. Позвольте же спросить вас как историка, чего в нем не хватает? Какой последний штрих мог бы достойно увенчать эту столь гармоничную коллекцию, придав еще большее совершенство представшей перед вашим мысленным взором прекрасной комнате? Что смогло бы пробудить в преступнике коллекционера?
- Или преступника в коллекционере, - сказал Муни.
Он вновь, прищурившись, скосил глаза на потолок, а трое дельцов затаили дыхание. Наконец он пробормотал:
- Да… да… Конечно. Только так. Она поистине могла бы стать украшением коллекции.
- О чем вы? - крикнул Хортон. - О чем вы там толкуете? Что это за вещь?
- Ночная ваза с цветочным бордюром, - торжественно провозгласил профессор Муни.
Могущественное трио дельцов от искусства с таким изумлением воззрилось на Муни, что профессору пришлось пуститься в объяснения:
- Ночная ваза, именуемая также ночным горшком, представляет собой голубой фаянсовый сосуд неизвестного предназначения, украшенный по краю белыми и золотыми маргаритками. Он был открыт в Нигерии около ста лет тому назад французским гидом-переводчиком. Тот привез его в Грецию, где и хотел продать, но был убит, причем горшок исчез бесследно. Затем его видели у проститутки, которая путешествовала с паспортом гражданки острова Формозы и обменяла горшок на новейшее любовное средство «обольстин», предложенное ей лекарем-шарлатаном из Чивитавеккия.
Лекарь нанял швейцарца, дезертира Ватиканской гвардии, дабы тот охранял его по пути в Квебек, где лекарь рассчитывал продать ночной горшок канадскому урановому магнату, однако до Канады так и не добрался - исчез в пути. А спустя десять лет некий французский акробат с корейским паспортом и швейцарским акцентом продал вазу в Париже. Ее купил девятый герцог Стратфордский за миллион золотых франков, и с тех пор она является достоянием семейства Оливье.
- И вы считаете, - настороженно спросил де Сика, - что именно эта вещь может явиться украшением коллекции нашего знатока искусств?
- Я в этом убежден. Ручаюсь своей репутацией.
- Браво! Тогда все очень просто. Нужно сделать так, чтобы в печать просочились слухи о продаже ночной вазы. Согласно этим слухам вазу приобретает какой-нибудь знаменитый коллекционер, проживающий в Голливуд Ист. Пожалуй, более всего для этой роли подойдет мистер Клифтон Уэбб. Пресса с огромной помпой будет сообщать о том, как ваза пересекла океан и достигла голливудских берегов. Закинув наживку в особняк мистера Уэбба, мы будем только поджидать, когда преступник клюнет на нее и… хлоп! Попался!
- Да, но согласятся ли герцог и мистер Уэбб принять участие в этой игре?
- Еще бы. У них нет другого выхода.
- Нет выхода? Как вас понять?
- Мой милый доктор, в наши дни все сделки производятся только на основе сохранения за дельцом частичного права на проданную им собственность. От пяти до пятидесяти процентов стоимости всех похищенных преступником сокровищ остается за нами, именно поэтому мы так заинтересованы в том, чтобы их возвратить. Вы все поняли теперь?
- Все понял и вижу, что влип в хорошую историю.
- Это так. Но Питер вам заплатил.
- Да.
- Вы поклялись молчать!
- Да, я дал слово.
- Grazie . Тогда, с вашего позволения, у нас еще немало дел.
Де Сика протянул профессору свернутую рулоном веревку, бинокль и тупоносый пистолет, но мисс Гарбо вдруг сказала:
- Стойте.
Де Сика метнул в ее сторону пытливый взгляд.
- Еще что-то, cara mia?
- Фи с Хортоном мошете идти саниматься делами, - проворковала она. - Питер может быть ему и саплатил, но я не саплатила. Остафьте нас наедине.
И кивком головы она указала профессору на шкуру белого медведя.
В особняке Клифтона Уэбба на Скурас Драйв в изысканно обставленной библиотеке инспектор сыска Эдвард Дж.Робинсон представлял своих помощников могущественному трио дельцов от искусства. Сотрудники стояли перед искусно сделанными фальшивыми книжными полками и сами выглядели не менее фальшиво в униформах домашней прислуги.
- Сержант Эдди Брофи, камердинер, - объявил инспектор Робинсон. - Сержант Эдди Альберт, лакей. Сержант Эд Бегли, шеф-повар. Сержант Эдди Майгофф, помощник повара. Детективы Эдгар Кеннеди, шофер, и Эдна Мэй Оливер, горничная.
Сам инспектор Робинсон был одет дворецким.
- А теперь, леди и джентльмены, ловушка целиком и полностью подстроена благодаря бесценной помощи возглавляемого Эдди Фишером гримерно-костюмерно-бутафорского отдела, равного которому не существует.
- Поздравляем вас, - сказал де Сика.
- Как вам уже известно, - продолжал инспектор Робинсон, - все уверены в том, что мистер Клифтон Уэбб купил ночную вазу у герцога Стратфордского за два миллиона долларов. Все также отлично знают, что ваза под защитой вооруженной охраны тайно перевезена из Европы в Голливуд Ист и в настоящее время покоится в закрытом сейфе в библиотеке мистера Уэбба.
Инспектор указал на стену, где наборный замок сейфа был искусно вставлен в пупок обнаженной скульптуры Амедео Модильяни (2381-2431) и освещен тонким лучом вмонтированного в стену фонаря.
- А гте сейчас мистер Фэбб? - спросила мисс Гарбо.
- Мистер Клифтон Уэббб согласно вашему требованию, передав в наши руки свой роскошный особняк, - ответил Робинсон, - отправился в увеселительную поездку по Карибскому морю вместе с семьей и всеми слугами. Этот факт, как вы знаете, держится в строгом секрете.
- Ну а как же ваза? - возбужденно спросил Хортон. - Где она?
- Конечно, в сейфе, сэр, где же еще ей быть?
- То есть вы в самом деле привезли ее сюда из дворца Стратфорда? Она действительно здесь? Бог ты мой! Зачем, зачем вам это?
- Нам было необходимо перевезти этот шедевр через океан. Иначе как бы мы добились, чтобы столь строго охраняемая тайна стала известна в Ассошиэйтед пресс, Юнайтед телевижн и агентстве Рейтер? А как бы иначе удалось корреспондентам этих агентств тайком сфотографировать драгоценный сосуд?
- Н-но… но если вазу и вправду похитят… Боже милостивый. Это ужасно!
- Леди и джентльмены, - сказал Робинсон. - Мои помощники и я - лучшая бригада в полиции района Голливуд Ист, возглавляемой достопочтенным Эдмундом Кином - будем неотлучно находиться здесь, номинально выполняя обязанности домашней прислуги, на самом же деле бдительно наблюдая за всем, готовые отразить любой подвох и хитрость, известные в анналах криминалистики. Если что-нибудь и будет взято в этой комнате, то отнюдь не ночная ваза, а Искусник Кид.
- Кто, кто? - спросил де Сика.
- Да ваш искусствовед-ворюга. Мы его так прозвали. Ну а теперь не будете ли вы любезны украдкой удалиться сквозь потайную калитку в глубине сада, с тем чтобы мои помощники и я смогли приступить к исполнению наших домашних псевдообязанностей? У нас есть верные сведения, что Искусник Кид будет брать вазу сегодня ночью.
Могущественное трио удалилось под покровом темноты, а бригада сыщиков занялась хозяйственными делами, дабы ни один прохожий, заглянув из любопытства через забор, не обнаружил в обиталище Клифтона Уэбба ничего необычного.
Инспектор Робинсон торжественно прогуливался взад и вперед по гостиной так, чтобы из окон был виден серебряный поднос в его руках с приклеенным к нему бокалом, хитроумно выкрашенным изнутри в красный цвет, дабы создать иллюзию, что в бокале - кларет.
Сержанты Брофи и Альберт, лакеи, попеременно носили к почтовому ящику письма, с изысканной церемонностью открывая друг другу дверь. Детектив Кеннеди красил гараж. Детектив Эдна Мэй Оливер вывесила для проветривания из окон верхнего этажа постельное белье. А сержант Бегли (шеф-повар) то и дело гонялся по дому за сержантом Майгоффом (помощник повара) с кухонным ножом.
В 23 часа инспектор Робинсон отставил в сторону поднос и смачно зевнул. Сигнал тут же подхватили все сотрудники, и по особняку прокатилось эхо звучных зевков. Инспектор Робинсон, войдя в гостиную, разделся, затем облачился в ночную сорочку и ночной колпак, зажег свечу и погасил во всем доме свет. Он погасил его и в библиотеке, оставив лишь тот маленький скрытый в стене фонарь, который освещал наборный замок сейфа. Затем удалился на верхний этаж. Его помощники, находившиеся в разных частях дома, также переоделись в ночные сорочки и присоединились к шефу. В особняке Уэбба воцарились мрак и тишина.
Минул час, пробило полночь. На улице что-то громко звякнуло.
- Ворота, - шепнул Эд.
- Кто-то входит, - сказал Эд.
- Наверняка Искусник Кид, - добавил Эд.
- А ну потише!
- Верно, шеф.
Под чьими-то подошвами громко захрустел гравий.
- Идет сюда по подъездной аллее, - пробормотал Эд.
Хруст гравия сменился приглушенными звуками.
- Идет через цветник, - сказал Эд.
- Ну и хитер же, - заметил Эд.
Ночной гость на что-то наткнулся, чуть не упал и выругался.
- Угодил ногой в вазон, - сказал Эд.
За окном, то тише, то громче, слышались какие-то глухие звуки.
- Никак не высвободится, - сказал Эд.
Что- то грохнуло и покатилось.
- Ну вот, готово, сбросил, - сказал Эд.
- Этому пальца в рот не клади, - сказал Эд.
Внизу кто-то стал осторожно ощупывать оконное стекло.
- Он у окна библиотеки, - сказал Эд.
- А ты открыл окно?
- Я думал, Эд откроет, шеф.
- Эд, ты открыл окно?
- Нет, шеф, я думал, Эд этим займется.
- Он же так в дом не попадет. Эд, ты бы не мог открыть окошко так, чтобы он не заметил?
Раздался громкий звон стекла.
- Не беспокойтесь - сам открыл. Чисто работает. Спец.
Окошко распахнулось. Что-то бормоча, незваный посетитель шумно ввалился в комнату. Он встал, выпрямился. Тонкий слабый луч фонаря осветил гориллоподобный силуэт вновь прибывшего. Некоторое время он неуверенно оглядывался и наконец принялся беспорядочно рыться в ящиках и шкафах.
- Он так сроду не найдет ее, - прошептал Эд. Говорил же я вам, шеф, фонарь надо вмонтировать прямо под наборным замком сейфа.
- Нет, старый спец не подведет. Ну? Что я говорил? Нашел-таки! Вы все готовы?
- А может, подождем, пока взломает, шеф?
- Зачем это?
- Чтобы взять его с поличным.
- Что вы, господь с вами, сейф гарантирован от взлома. Ну пора, ребята. Все готовы? Давай!
Яркий поток света затопил библиотеку. В ужасе отпрянув от сейфа, ошеломленный вор увидел, что он окружен семью угрюмыми сыщиками, каждый из которых целится из револьвера ему в голову. То обстоятельство, что все они были в ночных сорочках, нимало не уменьшало внушительности зрелища. А сыщики, когда зажегся свет, увидели широкоплечего громилу с тяжелой челюстью и бычьей шеей. То обстоятельство, что он не полностью стряхнул с ноги содержимое вазона и его правый ботинок украшала пармская фиалка (viola palliola plena), нисколько не смягчило его грозного и зловещего вида.
- Ну-с, Кид, прошу вас, - произнес инспектор Робинсон с утонченной учтивостью, которой восхищались его многочисленные почитатели.
И они с триумфом повлекли злоумышленника в полицию.
Пять минут спустя после того, как удалились сыщики и их пленник, некий господин в накидке непринужденно подошел к парадной двери особняка. Ом нажал звонок. В доме раздались первые восемь тактов равелевского «Болеро», исполняемого на колокольчиках в темпе вальса. Господин, казалось, беззаботно ждал, но его правая рука тем временем как будто невзначай скользнула в прорезной карман, и сразу вслед за тем он начал быстро подбирать кличи к замку парадной двери. Потом господин снова позвонил. И не успела мелодия отзвучать вторично, как нужный ключ был найден.
Господин отпер дверь, чуть приоткрыл ее носком ноги и в высшей степени учтиво заговорил, как будто обращаясь к находившемуся за дверью невидимке-слуге:
- Добрый вечер. Боюсь, я чуть-чуть опоздал. Все уже спят, или меня все еще ожидают? О, превосходно! Благодарю вас.
Он вошел в дом, тихо притворил за собой дверь, повел вокруг глазами, вглядываясь в темный холл, и усмехнулся.
- Все равно что отнимать у ребятишек сласти, - буркнул он. - Просто совестно.
Он разыскал библиотеку, вошел и включил все освещение. Снял накидку, зажег сигарету, затем заметил бар и налил себе из приглянувшегося ему графинчика. Отхлебнул и чуть не подавился.
- Тьфу! Этой дряни я еще не пробовал, а думал, я уж все их знаю. Что это за чертовня? - Он обмакнул язык в стакан. - Шотландский виски, так… Но с чем он смешан? - Еще раз попробовал. - Господи боже мой, капустный сок!
Он огляделся, сразу увидел сейф и, подойди к нему, осмотрел.
- Силы небесные! - воскликнул он. - Целых три цифры. Аж двадцать семь возможных комбинаций. Это вещь! Где уж нам такой открыть.
Протянув руку к наборному замку, он глянул вверх, встретился глазами с лучистым взором обнаженной фигуры и смущенно улыбнулся.
- Прошу прощенья, - сказал он и стал подбирать цифры: 1-1-1, 1-1-2, 1-1-3, 1-2-1, 1-2-2, 1-2-3, - и так далее, нажимая каждый раз на ручку сейфа, хитроумно спрятанную в указательном пальце нагой фигуры. Когда он набрал 3-2-1, послышался щелчок, и ручка пошла вниз. Дверца сейфа открылась - у скульптуры разверзлось чрево. Взломщик просунул в сейф руку и вытащил ночной горшок. Он разглядывал его не менее минуты.
Кто- то тихо сказал сзади:
- Замечательная вещь, не так ли?
Взломщик быстро обернулся.
В дверях стояла девушка и, как ни в чем не бывало, смотрела на него. Высокая и тонкая, с каштановыми волосами и темно-синими глазами. На ней был прозрачный белый пеньюар, и ее гладкая кожа блестела в ярком свете многочисленных ламп.
- Добрый вечер, мисс Уэбб… Миссис?…
- Мисс.
Она небрежно протянула ему средний палец левой руки.
- Боюсь, я не заметил, как вы вошли.
- Боюсь, я тоже не заметила вашего прихода.
Она медленно вошла в библиотеку.
- Вы в самом деле считаете, что это замечательная вещь? Вы не разочарованы, правда?
- Ну что вы! Вещь уникальная.
- Как вы думаете, кто ее создатель?
- Этого мы никогда не узнаем.
- Вы полагаете, что он почти не делал копий? Поэтому она так уникальна?
- Бессмысленно строить догадки, мисс Уэбб. Это примерно то же, что определить, сколько красок использовал в картине живописец или сколько звуков композитор употребил в опере.
Она опустилась в кресло.
- Дайте сигарету. Послушайте, вы говорите всерьез? Вы не из вежливости так расхваливаете нашу вазу?
- Как можно! Зажигалку?
- Благодарю.
- Когда мы созерцаем красоту, мы видим Ding an sich - одну лишь «вещь в себе». Не сомневаюсь, мисс Уэбб, что вам это и без меня известно.
- Мне кажется, что ваше восприятие ограничено довольно узкими рамками.
- Узкими? Ничуть. Когда я созерцаю вас, я тоже вижу одну лишь красоту, которая заключена в самой себе. Однако, будучи произведением искусства, вы в то же время не музейный экспонат.
- Я вижу, вы еще специалист и по части лести.
- С вами любой мужчина станет экспертом, мисс Уэбб.
- Что вы намерены сделать после того, как взломали папин сейф?
- Долгие часы любоваться этим шедевром.
- Ну что же, чувствуйте себя как дома.
- Я не осмелюсь. Не такой уж я нахал. Я просто унесу вазу с собой.
- То есть украдете?
- Умоляю вас простить меня.
- А знаете ли вы, что ваш поступок очень жесток?
- Мне очень стыдно.
- Вы, наверное, даже не представляете себе, что этот сосуд значит для папы.
- Прекрасно представляю. Капиталовложение суммой в два миллиона долларов.
- А, вы считаете, что мы торгуем красотой как биржевые маклеры?
- Ну конечно. Этим занимаются все богатые коллекционеры. Приобретают вещи с тем, чтобы их с выгодой перепродать.
- Мой отец не богат.
- Да полно вам, мисс Уэбб. Два миллиона долларов?
- Он одолжил их.
- Не верю.
- Я вовсе не шучу. - Девушка говорила серьезно и взволнованно, и ее темно-синие глаза сузились. - У папы в самом деле нет денег. Совершенно ничего, только кредит. Вы же, наверно, знаете, как это делается в Голливуде. Ему одалживают деньги под залог ночной вазы. Она вскочила с кресла. - Если вазу украдут, папа погиб… А вместе с ним и я.
- Мисс Уэбб…
- Я заклинаю вас не уносить ее. Как мне вас убедить!
- Не приближайтесь ко мне…
- Господи, да я ведь не вооружена.
- Мисс Уэбб, вы обладаете убийственным оружием и пользуетесь им без всякой жалости.
- Если вы цените в этом шедевре одну красоту, то мы с отцом всегда охотно поделимся с вами. Или вы из тех, что признают только свое, только собственность?
- Увы.
- Ну скажите, зачем вам ее забираться Оставьте вазу у нас, и вы станете ее пожизненным совладельцем. Приходите к нам когда угодно. Половина всего нашего имущества, отцовского, и моего, и всей семьи…
- О господи! Ладно, ваша взяла, держите свою проклятущую… - он вдруг осекся.
- Что случилось?
Он пристально смотрел на ее руку.
- Что это у вас такое, около плеча? - спросил он с расстановкой.
- Ничего.
- Что это? - повторил он настойчиво.
- Шрам. Когда я была маленькая, я упала и…
- Никакой это не шрам. Это прививка оспы.
Девушка молчала.
- Это прививка оспы, - в ужасе повторил он. - Таких не делают уже четыре сотни лет. Их больше не делают, давно не делают.
Она смотрела на него во все глаза.
- Откуда вам это известно?
Вместо ответа он закатал свой собственный левый рукав и показал свою прививку.
У девушки округлились глаза.
- Значит, и выл…
Он кивнул.
- Значит, мы оба оттуда?
- Оттуда?… Да, и вы и я.
Ошеломленные, они глядели друг на друга. Потом радостно, неудержимо рассмеялись, не веря своему счастью. Они то обнимались, то награждали друг друга ласковыми тумаками, совсем как туристы из одного городка, неожиданно встретившиеся на вершине Эйфелевой башни. Наконец они немного успокоились и отошли друг от друга.
- Это, наверное, самое фантастическое из всех совпадений в истории, - сказал он.
- Да, конечно. - Ошеломленная, она встряхнула головой. - Я все никак не могу поверить в это. Когда вы родились?
- В тысяча девятьсот пятидесятом. А вы?
- Разве дамам задают подобные вопросы?
- Нет, правда! В котором?
- В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом.
- В пятьдесят четвертом? Ого, - он усмехнулся. - Выходит, вам исполнилось пятьсот десять лет.
- Ах вы так? Доверяй после этого мужчинам.
- Значит, вы не дочь Уэбба. Как же вас по-настоящему зовут?
- Вайолет. Вайолет Дуган.
- Как это здорово звучит! Так мило, просто и нормально.
- А как ваше имя?
- Сэм Бауэр.
- Еще милей и еще проще. Ну?
- Что «ну»? Привет, Вайолет.
- Рада нашему знакомству, Сэм.
- Да, весьма приятное знакомство.
- Мне тоже так кажется.
- В семьдесят пятом я работал на компьютере при осуществлении денверского проекта, - сказал Бауэр, отхлебывая имбирный джин - самый удобоваримый из напитков, содержавшихся в баре Уэбба.
- В семьдесят пятом! - воскликнула Вайолет. - Это когда был взрыв?
- Уж кому бы знать об этом взрыве, как не мне. Наши купили новый баллистический 1709, а меня послали инструктировать военный персонал. Я помню ночь, когда случился взрыв. Во всяком случае, как я смекаю, это и был тот самый взрыв. Но его я не помню. Помню, что показывал, как программировать какие-то алгоритмы, и вдруг…
- Ну! Ну!
- И вдруг как будто кто-то выключил весь свет. Очнулся я уже в больнице в Филадельфии - в Санта-Моника Ист, как ее называют сейчас, и узнал, что меня зашвырнуло на пять столетий в будущее. Меня подобрали голого, полуживого, а откуда это я вдруг сверзился и кто такой - не знала ни одна душа.
- Вы не сказали им, кто вы на самом деле?
- Мне бы не поверили. Они подлатали меня и вытолкнули вон, и мне порядочно пришлось вертеться, прежде чем я нашел работу.
- Снова управление компьютером?
- Ну нет. Слишком жирно за те гроши, которые они за это платят. Я работаю на одного из крупнейших букмекеров Иста. Определяю шансы выигрышей. А теперь расскажите, что случилось с вами.
- Да фактически то же, что с вами. Меня послали на мыс Кеннеди сделать серию иллюстраций для журнала в связи с первой высадкой людей на Марсе. Я ведь художница…
- Первая высадка на Марсе? Постойте-ка, ее ведь вроде намечали на 76-й год. Неужели промазали?
- Наверно, да. Но в книгах по истории об этом очень мало говорится.
- Они смутно представляют себе наш век. Война, должно быть, уничтожила все чуть ли не дотла.
- Во всяком случае, я помню лишь, что я сидела на контрольном пункте и делала рисунки, а когда начался обратный счет, я подбирала цвета, и вдруг… ну, словом, точно так, как вы сказали: кто-то выключил весь свет.
- Ну и ну! Первый атомный запуск - и все к чертям.
- Я, как и вы, очнулась в больнице, в Бостоне - они называют его Бэрбанк Норт. Выписалась и поступила на службу.
- По специальности?
- Да, почти что. Подделываю антикварные вещи. Я работаю на одного из крупнейших дельцов от искусства в стране.
- Вот оно, значит, как, Вайолет?
- Выходит, что так, Сэм. А как вы думаете, каким образом это с нами случилось?
- Не имею ни малейшего понятия, хотя могу сказать, что я ничуть не удивляюсь. Когда люди выкомаривают такие штуки с атомной энергией, накопив ее такой запас, может произойти все, что угодно. Как вы считаете, есть тут еще другие, кроме нас?
- Заброшенные в будущее?
- Угу.
- Не знаю. Вы первый, с кем я встретилась.
- Если бы мне раньше пришло в голову, что кто-то есть, я бы их искал. Ах, бог мой, Вайолет, как я тоскую по двадцатому веку.
- И я.
- У них тут все какая-то глупая пародия. Все второсортное, - сказал Бауэр. - Штампы, одни лишь голливудские штампы. Имена. Дома. Манера разговаривать. Все их ухватки. Кажется, все эти люди выскочили из какого-то тошнотворного кинобоевика.
- Да, так оно и есть. А вы разве не знаете?
- Я ничего не знаю. Расскажите мне.
- Я это прочитала в книгах по истории. Насколько я могла понять, когда окончилась война, погибло почти все. И когда люди принялись создавать новую цивилизацию, для образца им остался только Голливуд. Война его почти не тронула.
- А почему?
- Наверное, просто пожалели бомбу.
- Кто же с кем воевал?
- Не знаю. В книгах по истории одни названы «Славные Ребята», другие - «Скверные Парни».
- Совершенно в теперешнем духе. Бог ты мой, Вайолет, они ведут себя как дети, как дефективные дети. Или нет: скорей будто статисты из скверного фильма. И что убийственней всего - они счастливы. Живут какой-то синтетической жизнью из спектакля Сесила Б. де Милля и радуются - идиоты! Вы видели похороны президента Спенсера Трэйси? Они несли покойника в сфинксе, сделанном в натуральную величину.
- Это что! А вы присутствовали на бракосочетании принцессы Джоан?
- Джоан Фонтейн?
- Нет, Кроуфорд. Брачная ночь под наркозом.
- Вы смеетесь.
- Вовсе нет. Она и принц-консорт сочетались священными узами брака с помощью хирурга.
Бауэр зябко поежился.
- Добрый, старый Лос-Анджелес Великий. Вы хоть раз бывали на футбольном матче?
- Нет.
- Они ведь не играют. Просто два часа развлекаются, гоняя мяч по полю.
- А эти оркестры, что ходят по улицам. Музыкантов нет, только палочками размахивают.
- А воздух кондиционируют, где бог на душу положит: даже на улице.
- И на каждом дереве громкоговоритель.
- Натыкали бассейнов на каждом перекрестке.
- А на каждой крыше - прожектор.
- В ресторанах - сплошные продовольственные склады.
- А для автографов у них автоматы.
- И для врачебных диагнозов тоже. Они их называют медико-автомат.
- Изукрасили тротуары отпечатками рук и ног.
- И в этот ад идиотизма нас занесло, - угрюмо сказал Бауэр. - Попались в ловушку. Кстати, о ловушках, не пора ли нам отчаливать из этого особняка? Где сейчас мистер Уэбб?
- Путешествует с семьей на яхте. Они не скоро возвратятся. А где полиция?
- Я им подсунул одного дурака. Они тоже с ним не сразу разберутся. Хотите еще выпить?
- Отчего бы нет? Благодарю. - Вайолет с любопытством взглянула на Бауэра. - Скажите, Сэм, вы воруете, потому что ненавидите все здешнее? Назло им?
- Вовсе нет. Соскучился, тоска по нашим временам. Вот попробуйте-ка эту штуку, кажется, ром и ревень. На Лонг-Айленде - по-нашему Каталина Ист - у меня есть домик, который я пытаюсь обставить под двадцатый век. Ясное дело, приходится воровать. Я провожу там уик-энды, Вайолет, и это счастье. Только там мне хорошо.
- Я понимаю вас.
- Ах понимаете! Тогда скажите, кстати, какого дьявола вы околачивались здесь, изображая дочь Уэбба?
- Тоже охотилась за ночной вазой.
- Вы хотели ее украсть?
- Ну конечно. Я просто ужас как удивилась, обнаружив, что кто-то успел меня обойти.
- Значит, история о бедной дочке неимущего миллионера была рассказана всего лишь для того, чтобы выцыганить у меня посудину?
- Ну да. И между прочим, ход удался.
- Это верно. А чего ради вы стараетесь?
- С иными целями, чем вы. Мне хочется самой открыть свой бизнес.
- Будете изготовлять подделки?
- Изготовлять и продавать. Пока я еще комплектую фонд, но, к сожалению, я далеко не такая везучая, как вы.
- Так это, верно, вы украли позолоченный трельяж?
- Я.
- А медную лампу для чтения о удлинителем?
- Тоже я.
- Очень прискорбно. Я за ними так гонялся. Ну а вышитое кресло с бахромой?
Девушка кивнула.
- Опять же я. Чуть спину себе не сломала.
- Попросила бы кого-нибудь помочь.
- Кому можно довериться? А разве вы работаете не в одиночку?
- Да, я тоже так работаю, - задумчиво произнес Бауэр. - То есть работал до сих пор. Но сейчас, по-моему, работать в одиночку уже незачем. Вайолет, мы были конкурентами, сами не зная о том. Сейчас мы встретились, и я вам предлагаю завести совместное хозяйство.
- О каком хозяйстве идет речь?
- Мы будем вместе работать, вместе обставим мой домик и создадим волшебный заповедник. В то же время мы можете сколько угодно комплектовать свои фонды. И если вы захотите загнать какой-нибудь мой стул, то я не буду возражать. Мы всегда сумеем стащить другой.
- Иными словами, вы предлагаете мне вместе с вами пользоваться вашим домом?
- Да.
- Могли бы мы осуществлять наши права поочередно?
- То есть как это поочередно?
- Один уик-энд - я, а, скажем, следующий - вы.
- Для чего?
- Вы сами понимаете.
- Я не понимаю. Объясните мне.
- Ладно, будет вам.
- Нет, правда, объясните.
Девушка вспыхнула.
- Вы что, совсем дурак? Еще спрашиваете почему. Похожа я на девушку, которая проводит уик-энд с мужчинами?
Бауэр остолбенел.
- Да уверяю вас, мне и в голову ничто подобное не приходило. Кстати, в доме две спальни. Вам совершенно ничего не грозит. Мы начнем с того, что стянем цилиндрический замок для вашей двери.
- Нет, это исключено, - ответила она. - Я знаю мужчин.
- Даю вам слово, что у нас будут чисто дружеские отношения. Мы соблюдем этикет вплоть до мельчайших тонкостей.
- Я знаю мужчин, - повторила она непреклонно.
- Нет, это уже какая-то заумь, - возмутился Бауэр. - Подумать только: в голливудском кошмарном сне мы встретили друг друга - двое отщепенцев; нашли опору, утешение, и вдруг вы заводите какую-то бодягу на моральные темы.
- А можете вы, положа руку на сердце, пообещать никогда не лезть за утешением ко мне в постель? - сердито бросила она. - Ну отвечайте, можете?
- Нет, не могу, - ответил он чистосердечно. - Сказать такое - значит отрицать, что вы дьявольски привлекательная девушка. Зато я…
- Если так, то разговор окончен. Разумеется, вы можете мне сделать официальное предложение; но я не обещаю, что приму его.
- Нет уж, - отрезал Бауэр. - До этого я не дойду, мисс Вайолет. Это уж пойдут типичные лос-анджелесские штучки. Каждая пара, которой взбредет в голову переспать ночь, отправляется к ближайшему регистроавтомату, сует туда двадцать пять центов и считается обрученной. Наутро они бегут к ближайшему разводоавтомату - и снова холостые, и совесть их чиста как стеклышко. Ханжи! Стоит только вспомнить всех девиц, которые меня протащили через это унижение: Джейн Рассел, Джейн Пауэл, Джейн Мэнсфилд, Джейн Уизерс, Джейн Фонда, Джейн Тарзан… Б-р-р-р, господи, прости!
- О! Так вот вы какой! - Вайолет Дуган в негодовании вскочила на ноги. - Толкуете мне, как ему все здесь опротивело, а сам насквозь оголливудился.
- Женская логика, - раздраженно произнес Бауэр. - Я сказал, что мне не хочется поступать в лос-анджелесских традициях, и она тут же обвиняет меня в том, что я оголливудился. Спорь после этого с женщиной!
- Не давите на меня вашим хваленым мужским превосходством, - вскипела Вайолет. - Вас послушать, сразу кажется, что я вернулась к старым временам, и просто тошно делается.
- Вайолет… Вайолет… Ну зачем нам враждовать? Наоборот. Нам следует держаться друг друга. Хотите, пусть будет по-вашему. Какие-то двадцать пять центов, о чем тут говорить? А замок мы тоже врежем. Ну что, согласны?
- Вот это тип! Двадцать пять центов - и весь разговор! Вы мне противны.
Взяв в руки ночную посудину, Вайолет повернулась к дверям.
- Одну минутку, - сказал Сэм. - Куда это вы направляетесь?
- К себе домой.
- Стало быть, договор не заключен?
- Нет.
- И мы о вами не сотрудничаем ни на каких условиях?
- Ни на каких. Убирайтесь и ищите утешения у одной из ваших шлюх! Доброй ночи.
- Вы меня так не оставите, Вайолет.
- Я ухожу, мистер Бауэр.
- Уходите, но без посудины.
- Она моя.
- Я ее украл.
- А я ее у вас выманила.
- Поставьте вазу, Вайолет.
- Вы сами дали ее мне, уже забыли?
- Говорю вам, поставьте посудину.
- И не подумаю. Не подходите ко мне!
- Вы знаете мужчин. Помните, вы говорили. Но вы знаете о нас не все. Будьте умницей и поставьте горшок или вам придется еще кое-что узнать насчет хваленого мужского превосходства. Вайолет, я вас предупредил… Ну получай, голубка.
Сквозь густой слой табачного дыма в кабинет инспектора Эдварда Дж.Робинсона проникли бледно-голубые лучи: занимался рассвет. Группа сыщиков, известная в полиции как «Пробивной отряд», зловещим кольцом окружала развалившуюся в кресле гориллоподобную фигуру. Инспектор Робинсон устало произнес:
- Ну повторите еще раз вашу историю.
Злоумышленник поерзал в кресле и попробовал поднять голову.
- Меня зовут Уильям Бендикс, - промямлил он. - Мне сорок лет. Я мастер-верхотурщик строительной фирмы Гручо, Чико, Харпо и Маркс, Голдуин Террас, 12203.
- Что такое верхотурщик?
- Специалист по верхотуре - это такой специалист, который, если фирме нужно выстроить здание обувного магазина в форме ботинка, завязывает над крышей шнурки; а если строят коктейль-холл, втыкает в крышу соломинку, а если…
- Какую работу вы выполняли в последний раз?
- Участвовал в строительстве Института Памяти, Бульвар Луи Б.Мэйера, 30449.
- Что вы там делали?
- Вставлял вены в мозги.
- У вас были приводы?
- Нет, сэр.
- Что вы замышляли, проникнув сегодня около полуночи в резиденцию мистера Клифтона Уэбба?
- Как я уже рассказывал, я угощался коктейлем «Водка и шпинат» в питейном заведении «Стародавний Модерн», когда их строили, я им выкладывал пену на крыше, а этот тип подошел ко мне и начал разговор. Рассказал, что какой-то богатый чудак купил и только что привез сюда эту штуковину, какое-то сокровище искусства. Говорит, что сам он коллекционер, но такое вот сокровище купить не может, а тот богач такой жадюга, что даже не дает на него поглядеть. А потом он предложил мне сто долларов, чтобы я помог ему взглянуть на эту штуку.
- То есть предложил вам украсть ее?
- Да нет, сэр, он хотел на нее только поглядеть. Он сказал, что мне, мол, нужно только поднести ее к окну, он взглянет на нее и отвалит мне сто долларов.
- А сколько денег он предлагал вам за то, чтобы вы вынесли вазу из дома?
- Да говорю вам, сэр, он хотел только поглядеть. Потом - мы так уговорились - я запихнул бы ее обратно, и все дела.
- Опишите этого человека.
- Ему, наверно, лет тридцать будет. Одет хорошо. Разговор малость чудной, вроде как у иностранца, и все время хохочет, все ему что-то смешно. Роста примерно среднего или маленько повыше. Глаза темные. Волос тоже темный, густой и лежит этак волнами; такой бы хорошо гляделся на крыше парикмахерской.
Кто- то нетерпеливо забарабанил в дверь. В кабинет влетела детектив Эдна Май Оливер явно в растрепанных чувствах.
- Ну?! - рявкнул инспектор Робинсон.
- Его версия подтверждается, шеф, - доложила детектив Оливер. - Его видели в коктейльном заведении «Стародавний Модерн»…
- Стоп, стоп, стоп. Он говорит, что ходил в питейноезаведение «Стародавний Модерн».
- Шеф, это одно и то же. Они просто сменили вывеску, чтобы с помпой открыть его заново.
- А кто укладывал на крыше вишни? - заинтересовался Бендикс.
Никто и не подумал ему ответить.
- В заведении видели, как задержанный разговаривал с таинственным мужчиной, которого он нам описал, - продолжила детектив Оливер. - Они вышли вместе.
- Этот мужчина был Искусник Кид.
- Так точно, шеф.
- Кто-нибудь может опознать его?
- Нет, шеф.
- У-у, черт! Черт! Черт! - Инспектор в ярости дубасил кулаком по столу. - Чует мое сердце, что Кид обвел нас вокруг пальца.
- Но каким образом, шеф?
- Неужели непонятно, Эд? Кид мог проведать о нашей ловушке.
- Ну и что же?
- Думайте, Эд. Думайте! Может быть, не кто иной, как он, сообщил нам, что в преступном мире ходят слухи о готовящемся этой ночью налете.
- Вы хотите сказать, он настучал сам на себя?
- Вот именно.
- Но для чего ему это?
- Чтобы заставить нас арестовать не того человека. Это сущий дьявол. Я же вам говорил.
- Но зачем он все это затеял, шеф? Вы ведь разгадали его плутни.
- Верно, Эд. Но Кид, возможно, изобрел какой-то новый, еще более заковыристый ход. Только вот какой? Какой?
Инспектор Робинсон встал и беспокойно зашагал по кабинету. Его мощный изощренный ум усиленно пытался проникнуть в сложные замыслы Искусника Кида.
- А как быть мне? - вдруг спросил Бендикс.
- Ну вы-то можете преспокойно отправляться восвояси, любезный, - устало сказал Робинсон. - В грандиозной игре вы были только жалкой пешкой.
- Да нет, я спрашиваю, как мне закруглиться с этим делом. Тот малый-то, пожалуй, до сих пор ждет под окном.
- Как вы сказали? Под окном?! - воскликнул Робинсон. - Значит, он стоял там, под окном, когда мы захватили вас?
- Стоял небось!
- Я понял! Наконец-то понял! - вскричал Робинсон. - Ну вот теперь мне ясно все!
- Что вам ясно, шеф?
- Вдумайтесь, Эд, представьте себе всю картину в целом, Искусник Кид стоит тихонько под окном и собственными глазами видит, как увозим из дому этого остолопа. Мы отбываем, и тогда Искусник Кид входит в пустой дом…
- Вы хотите сказать…
- Может быть, в эту самую секунду он взламывает сейф.
- Ух ты!
- Эд, спешно вызвать оперативную группу и группу блокирования.
- Слушаюсь, шеф.
- Эд, блокировать все выходы из дома.
- Сделаем, шеф.
- Эд, и ты, Эд, будете сопровождать меня.
- Куда сопровождать, шеф?
- К особняку Уэбба.
- Вы рехнулись, шеф!
- Другого пути нет. Этот городишко слишком мал для нас двоих: или Искусник Кид, или я.
Все газеты кричали о том, как «Пробивной отряд» разгадал инфернальные планы Искусника Кида и прибыл в волшебный особняк мистера Клифтона Уэбба всего лишь через несколько секунд после того, как сам Кид отбыл с ночной вазой. О том, как на полу библиотеки обнаружили лежавшую без сознания девушку, о том, как выяснилось, что она - отважная Одри Хэпберн, верная помощница загадочной Греты Гарбо - Змеиный глаз, владелицы обширной сети игорных домов и притонов. О том, как Одри, заподозрив что-то неладное, решила сама все разведать. И о том, как коварный взломщик сперва затеял с девушкой зловещую игру - нечто вроде игры в кошки-мышки - а затем, выждав удобный момент, свалил ее на пол безжалостным зверским ударом.
Давая интервью газетным синдикатам, мисс Хэпберн сказала:
- Просто женская интуиция. Я заподозрила что-то неладное и решила сама все разведать. Коварный взломщик затеял со мной зловещую игру - нечто вроде игры в кошки-мышки, а затем, выждав удобный момент, свалил меня на пол безжалостным зверским ударом.
Одри получила семнадцать предложений вступить в брак через посредство регистроавтомата, три предложения сняться для пробы в кинофильмах, двадцать пять долларов из общинных фондов округа Голливуд Ист, премию Даррила Ф.Занука «За человеческий интерес» и строгий выговор от шефессы.
- Фам непременно нато было допавить, што он фас иснасилофал, Одри, - сказала ей мисс Гарбо. - Это притало бы фашей истории осопый колорит.
- Прошу прощения, мисс Гарбо. В следующий раз я постараюсь ничего не опустить. Кстати, он делал мне непристойные предложения.
Разговор происходил в секретном ателье мисс Гарбо, где совещалось могущественное трио дельцов от искусства, а тем временем Вайолет Дуган (она же Одри Хэпберн) подделывала бюллетень сельскохозяйственного банка за 1943 год.
- Cara mia , - обратился к Вайолет де Сика, - вы могли бы описать нам этого негодяя подробно?
- Я рассказала вам все, что запомнила, мистер де Сика. Да, вот еще одна деталь, может быть, она вам поможет: он сказал, что работает на одного из крупнейших букмекеров Иста, определяет шансы выигрышей.
- Mah ! Таких субъектов сотни. Это нам нисколько не поможет. А он намекнул вам, как его зовут?
- Нет, сэр. Во всяком случае, свое теперешнее имя он не упомянул.
- Теперешнее имя? Как это понять?
- Я… я говорю про его настоящее имя. Ведь не всегда же его называют Искусник Кид.
- Ага, понятно. А где он живет?
- Говорит, где-то в районе Каталина Ист.
- Каталина Ист - это сто сорок квадратных миль, битком набитых жилыми домами, - с раздражением вмешался Хортон.
- Я тут ни при чем, мистер Хортон.
- Одри, - строго произнесла мисс Гарбо, - отлошите ф сторону фаш бюллетень и посмотрите на меня.
- Да, мисс Гарбо.
- Фы флюбились ф этого шеловека. Ф фаших глазах он романтичная фигура, и фам не хочется, штоп он попал под сут. Это так?
- Вовсе нет, мисс Гарбо! - пылко возразила Вайолет. - Больше всего на свете я хочу, чтобы его арестовали. - Она потрогала пальцами свой подбородок. - Влюбилась? Да я ненавижу его!
- Итак, - со вздохом резюмировал де Сика, - мы потерпели неудачу. Короче говоря, если мы не сумеем вернуть ночную вазу его светлости, мы будем вынуждены уплатить ему два миллиона долларов.
- Я убежден, - яростно выкрикнул Хортон, - что полицейские его нипочем не найдут! Этакие олухи. Их можно сравнить по дурости разве что с нашей троицей.
- Ну что ж, тогда придется нанять частного соглядатая. При наших связях в преступном мире мы без особого труда сможем найти подходящего человека. Есть какие-нибудь предложения?
- Неро Фульф, - произнесла мисс Гарбо.
- Великолепно, cara mia. Этот человек настоящей эрудиции и культуры.
- Майк Хаммер, - сказал Хортон.
- Примем и сведению и эту кандидатуру. Что вы скажете о Перри Мейсоне?
- Этот подонок слишком честен, - отрезал Хортон.
- Тогда вычеркнем подонка из списка кандидатов. Есть еще предложения?
- Миссис Норт, - сказала Вайолет.
- Кто, дорогая? Ах да, Памела Норт, леди-детектив. Нет, я бы сказал, нет. По-моему, это не женское дело.
- Но почему, мистер де Сика?
- А потому, ангел мой, что слабому полу опасно сталкиваться с некоторыми видами насилия.
- Я этого не думаю, - сказала Вайолет. - Мы, женщины, умеем постоять за себя.
- Она прафа, - томно проворковала мисс Гарбо.
- А по-моему, нет, Грета. И вчерашний эпизод это подтверждает.
- Он мне нанес безжалостный, зверский удар, только когда я отвернулась, - поспешила вставить Вайолет.
- А чем вам плох Майк Хаммер? - брюзгливо спросил Хортон. - Он всегда достигает результатов и нещепетилен в средствах.
- Так нещепетилен, что мы можем получить одни осколочки от вазы с цветочным бордюром.
- Боже мой! Я об этом не подумал. Ну хорошо, я согласен на Вульфа.
- Миссис Норт, - произнесла мисс Гарбо.
- Вы в меньшинстве, cara mia. Итак, решено, - Неро Вульф. Bene. Я полагаю, Хортон, что мы с ним побеседуем без Греты. Он настолько antipatico к женщинам, что это вошло в поговорку. Милые дамы, arrivederci .
После того как двое из могущественного трио удалились, Вайолет повернулась к мисс Гарбо.
- «Слабый пол»… У-у… шовинисты, - прошипела она, яростно сверкнув глазами. - Неужели мы будем терпеть это неравноправие полов?
- А што мы мошем стелать, Одри?
- Мисс Гарбо, разрешите мне самой выследить этого человека.
- Фы гофорите фсерьез?
- Конечно.
- Но как фы можете его выследить?
- Наверно, у него есть какая-нибудь женщина.
- Естестфенно.
- Cherchez la femme .
- Вы просто молотец!
- Он упоминал при мне некоторые имена и фамилии, и если я найду ее, то найду и его. Вы мне даете отпуск, мисс Гарбо?
- Опрафляйтесь, Одри. И прифетите его шифым.
Старая леди в уэльской шляпке, белом фартуке, шестиугольных очках и с объемистым вязанием, из которого торчали спицы, споткнулась о макет, изображавший лестницу площади Испании. Лестница вела в королевскую Оружейную палату. Палата была выстроена в форме императорской короны и увенчана пятидесятифутовой имитацией бриллианта «Надежда».
- Чертовы босоножки, - буркнула Вайолет Дуган. - Ну и каблучки!
Войдя в палату, Вайолет поднялась на десятый этаж и позвонила в звонок, по обе стороны от которого располагались лев и единорог, попеременно разевающие пасти: лев рычал, единорог орал по-ослиному. Дверь стала затуманиваться, затем туман рассеялся. На пороге стояла Алиса из Страны Чудес с огромными невинными глазами.
- Лу? - спросила она пылко. И тотчас увяла.
- Доброе утро, мисс Пауэл, - сказала Вайолет, заглядывая в квартиру через плечо Алисы и внимательно обшаривая взглядом коридор. - Я из службы «Клевета инкорпорейтид». Вам не кажется, что сплетни проходят мимо вас? Не остаетесь ли вы в неведении по поводу самых пикантных скандалов? Наш штат, составленный из высококвалифицированных сплетников, гарантирует распространение молвы в течение пяти минут после события; сплетни унизительные; сплетни возмутительные; сплетни, чернящие репутацию или набрасывающие на нее тень; клевета несусветная и клевета правдоподобная…
- Вздор, - сказала мисс Пауэл, и дверь стала непроницаемой.
Маркиза Помпадур в парчовых фижмах, с кружевным корсажем и в высоком пудреном парике, вошла в зарешеченный портик «Приюта птичек» - частного особнячка, построенного в форме птичьей клетки. Из позолоченного купола на нее обрушилась какофония птичьих голосов. Мадам Помпадур дунула в свисток, вделанный в дверь, которая имела форму часов с кукушкой. На птичий посвист звонка отворилась маленькая заслонка над циферблатом, с бодрым «ку-ку» оттуда выглянул глазок телевизора и внимательно оглядел гостью.
Вайолет присела в глубоком реверансе.
- Могу я лицезреть хозяйку дома?
Дверь отворилась. На пороге стоял Питер Пэн в ярко-зеленом костюме. Костюм был прозрачный, и посетительница сразу узнала, что перед ней сама хозяйка дома.
- Добрый день, мисс Уизерс. Я к вам от фирмы «Эвон». Игнац Эвон, парикмахер, изобретатель возможных шиньонов, париков, украшений из волос, кудрей и локонов, всегда к услугам тех, кто следует законам моды или желает устроить розыгрыш…
- Сгинь! - сказала мисс Уизерс.
Дверь захлопнулась. Маркиза де Помпадур послушно сгинула.
Художница в берете и в вельветовой куртке с палитрой и мольбертом поднялась на пятнадцатый этаж Пирамиды. У самой вершины возвышались шесть египетских колонн, за которыми была массивная базальтовая дверь. Когда художница швырнула милостыню в каменную чашку для нищих, дверь распахнулась, обнаружив мрачную гробницу, на пороге которой стояло нечто вроде Клеопатры в одеянии критской богини змей и для антуража окруженное змеями.
- Доброе утро, мисс Рассел. Фирма «Тиффани» демонстрирует последний вопль моды, накожные драгоценности Тиффани. Татуировка наносится очень рельефно. Являясь источником излучения цветовой гаммы, включающей имитацию бриллиантов чистейшей воды, накожные драгоценности Тиффани остаются безвредными для здоровья в течение месяца.
- Чушь, - сказала мисс Рассел.
Дверь медленно затворилась под звуки заключительных аккордов из «Аиды», которым тихо вторили стенания хора.
Школьная учительница в строгом костюме, с гладко зачесанными и собранными в тугой узел волосами, в очках с толстыми стеклами, из-за которых ее глаза казались неестественно большими, прошествовала со стопкой учебников по подвесному мосту феодального замка. Поднявшись винтовым лифтом на двенадцатый этаж, она перепрыгнула через неширокий ров и обнаружила дверной молоток в форме рыцарской железной рукавицы. Миниатюрные решетчатые ворота со скрежетом втянулись наверх, и на пороге показалась Златовласка.
- Луи? - спросила она, радостно смеясь. И тотчас увяла.
- Добрый вечер, мисс Мэнсфилд. Фирма «Чтение вслух» предлагает новый вид сугубо специализированного индивидуального обслуживания. Вместо того чтобы терпеть монотонное чтение роботов, вы сможете слушать отлично поставленные голоса, способные придать каждому слову неповторимую окраску, и эти голоса будут читать для вас, только для вас, и комиксы, и чистосердечные исповеди знаменитостей, и киножурналы за пять долларов в час; детективы, вестерны, светскую хронику…
Решетчатые воротца со скрежетом опустились вниз.
- Сперва Лу, потом Луи, - пробормотала Вайолет. - Интересно…
Небольшую пагоду обрамлял пейзаж, точная копия трафаретных китайских рисунков на фарфоре, даже с фигурами трех сидящих на мосту кули. Кинозвездочка в черных очках и белом свитере, туго обтягивающем ее пышный бюст, проходя по мосту, потрепала их по головам.
- Поосторожней детка, щекотно, - сказал один из них.
- Бога ради, простите, я думала, вы чучела.
- Чучела мы и есть за пятьдесят центов в час, во такая уж у нас работа.
В портике пагоды появилась мадам Баттерфляй, склоняясь в поклоне, как заправская гейша. Цельность облика этой особы несколько нарушал черный пластырь под левым глазом.
- Доброе утро, мисс Фонда. Фирма «Предел лишь небеса» предлагает вам потрясающий новый способ упышнения бюста. Натираясь препаратом «Груди-Джи», антигравитационным порошком телесного цвета, вы сразу же достигните поразительных результатов. Мы предоставляем вам на выбор три оттенка: для блондинок, шатенок, брюнеток; и три вида упышненных форм: грейпфрутовая, арбузовидная и…
- Я не собираюсь взлетать на воздух, - мрачно сказала мисс Фонда. - Брысь!
- Извините, что побеспокоила вас, - Вайолет замялась. - Вам не кажется, мисс Фонда, что пластырь у вас под глазом не совсем в стиле…
- Он у меня не для стиля, дорогуша. Этот Журден просто мерзавец и больше никто.
- Журден, - тихо повторила Вайолет, удаляясь по мосту. - Выходит, Луи Журден. Так или не так?
Аквалангист в черном резиновом костюме и полном снаряжении, включая маску, кислородный баллон и гарпун, прошел тропою джунглей, вспугивая шимпанзе и направляясь к Земляничной горе. Вдали протрубил слон. Аквалангист ударил в бронзовый гонг, свисающий с кокосовой пальмы, и на звон гонга отозвался бой барабанов. Семифутовый ватуси встретил и проводил посетителя к стоявшей в зарослях хижине, где его ждала особа негроидного типа, которая дрыгала ногами в стофутовой искусственной реке Конго.
- Это Луи Бвана? - крикнула она. И тотчас увяла.
- Доброе утро, мисс Тарзан, - сказала Вайолет. - Фирма «Выкачивай», недавно отметившая свое пятидесятилетие, берется обеспечить вам купанье в стерильно чистой воде независимо от того, будет ли идти речь об олимпийском водоеме или старомодном пруде. Система патентованных очистительных насосов позволяет фирме «Выкачивай» выкачивать грязь, песок, ил, алкоголь, сор, помои…
Вновь ударил бронзовый гонг, и на звон гонга снова отозвался бой барабанов.
- О! На этот раз, наверное, Луи! - вскричала мисс Тарзан. - Я знала, что он сдержит слово.
Мисс Тарзан побежала к парадным дверям. Мисс Дуган спрятала лицо за водолазной маской и нырнула в Конго. Она вынырнула на поверхность у противоположного берега среди зарослей бамбука, неподалеку от весьма реалистического на вид аллигатора. Ткнув его в голову рукой, она убедилась, что это чучело. Затем Вайолет быстро обернулась и успела разглядеть Сэма Бауэра, который не спеша прошел в пальмовый сад под ручку с Джейн Тарзан.
Запрятавшись в телефонную будку, имевшую форму телефона и расположенную через дорогу от Земляничной горы, Вайолет Дуган горячо пререкалась с мисс Гарбо.
- Фам не следофало фысыфать полицию, Одри.
- Нет, следовало, мисс Гарбо.
- Инспектор Робинсон шурует ф доме уже десять минут. Он опять натфорит глупостей.
- Я на это и рассчитываю, мисс Гарбо.
- Сначит, я была прафа. Фы не хотите, штопы этот Луи Тшурден был арестофан.
- Нет, хочу, мисс Гарбо. Очень хочу. Только позвольте вам все объяснить.
- Он уфлек фаше фоображение сфоими непристойными предлошениями.
- Да прошу вас, выслушайте вы меня, мисс Гарбо. Для нас ведь самое важное не схватить его, а узнать, где он запрятал краденое. Разве не так?
- Отгофорки! Отгофорки!
- Если его арестуют сейчас, мы никогда не узнаем, где ваза.
- Што ше фы предлагаете?
- Я предлагаю сделать так, чтобы он сам привел нас туда, где прячет вазу.
- Как фы этого допьетесь?
- Используя его же оружие. Помните, как он подсунул полицейским подставное лицо?
- Этого турня Пендикса?
- На этот раз в роли Бендикса выступил инспектор Робинсон. Ой, постойте! Там что-то случилось.
На Земляничной горе началось сущее столпотворение. Шимпанзе с визгом перепархивали с ветки на ветку. Появились ватуси, они неслись во весь дух, преследуемые инспектором Робинсоном. Затрубил слон. Огромный аллигатор быстро вполз в густую траву. Затем промчалась Джейн Тарзан, ее преследовал инспектор Робинсон. Барабаны гудели вовсю.
- Я могла бы поклясться, что этот аллигатор - чучело, - пробормотала Вайолет.
- О шем фы, Одри?
- Да о крокодиле… Так и есть! Извините, мисс Гарбо. Я побежала.
Крокодил встал на задние лапы и неторопливо шел по Земляничному проезду. Вайолет вышла из будки и небрежной ленивой походкой пошла вслед за ним. Прогуливающийся по улице аллигатор и неторопливо следующий за ним аквалангист не вызывали особого интереса у прохожих Голливуд Ист.
Аллигатор оглянулся через плечо и наконец заметил аквалангиста. Он пошел быстрее. Аквалангист тоже ускорил шаг. Аллигатор побежал. Аквалангист побежал за ним следом, но немного отстал. Тогда он подключил кислородный баллон, и расстояние начало сокращаться. Аллигатор с разбегу ухватился за ремень подвесной дороги. Болтающегося на канате, его повлекло на восток. Аквалангист подозвал проезжавшего мимо робота-рикшу.
- Следовать за этим аллигатором! - крикнула Вайолет в слуховое приспособление робота.
В зоопарке аллигатор выпустил из рук ремень и скрылся в толпе. Аквалангист соскочил с рикши и как сумасшедший пробежал через Берлинский дом, Московский дом и Лондонский. В Римском доме, где посетители швыряли pizzas помещенным за оградой существам, Вайолет увидела раздетого римлянина, который лежал без сознания в углу клетки. Рядом с ним валялась шкура аллигатора. Вайолет быстро огляделась и успела заметить удиравшего Бауэра в полосатом костюме.
Она бросилась за ним. Бауэр столкнул какого-то мальчугана со спины пони на электрической карусели, сам вскочил на место мальчика и галопом помчался на запад. Вайолет вспрыгнула на спину проходившей мимо ламы.
- Догони это пони! - крикнула она.
Лама побежала, жалобно мыча:
- Чиао хси-фу нан по мей ми чу (мне этого еще никогда не удавалось).
На конечной станции Гудзон Бауэр спрыгнул с пони, закупорился в капсулу и перемахнул через реку. Вайолет влетела в восьмивесельную лодку и пристроилась на сиденье рулевого.
- Следовать за этой капсулой! - крикнула она. На джерсейском берегу (Невада Ист) Вайолет продолжала преследовать Бауэра на движущейся мостовой, а затем на каре фирмы «Улепетывай» к старому Ньюарку, где Бауэр вскочил на трамполин и катапультировался в первый вагон монорельсовой дороги Блокайленд-Нантакет.
Вайолет подождала, пока монорельс тронется в путь, и в последнюю секунду успела вскочить в задний вагон.
Оказавшись в вагоне, она направила острие гарпуна в сторону находившейся там же расфуфыренной девчонки и заставила ее обменяться с ней одеждой. В бальных туфельках, черных ажурных чулках, клетчатой юбке и шелковой блузке, Вайолет вышвырнула разлютовавшуюся дамочку из вагона на остановке Ист Вайн-стрит и уже более открыто принялась наблюдать за передним вагоном. На Монтауке - крайний восточный пункт Каталина Ист - Бауэр выскользнул из вагона.
Вайолет снова подождала, пока двинется монорельс, и лишь тогда продолжила погоню. На нижней платформе Бауэр забрался в жерло коммутированной пушки и взлетел в пространство. Вайолет бросилась вслед за ним к той же пушке и осторожно, чтобы не изменить наводку, установленную Бауэром, скользнула в пушечное жерло. Она взлетела в воздух всего на полминуты позже Бауэра и брякнулась на посадочную площадку в тот момент, когда Сэм спускался по веревочной лестнице.
- Вы?! - воскликнул он.
- Да, я.
- А в черном скафандре тоже были вы?
- Опять же я.
- И думал, что отделался от вас в Ньюарке.
- Нет, этот номер не прошел, - угрюмо сказала она. - Я вас приперла к стенке, Кид.
И в эту секунду Вайолет увидела дом.
Он был похож на те дома, которые в двадцатом веке рисовали дети: два этажа, остроконечная крыша, крытая рваным толем, стены из грязных коричневых дранок, державшихся на честном слове, двойные рамы с крестообразным переплетом, кирпичная труба, увитая плющом; шаткое крылечко. Справа проржавевшие руины рассчитанного на две автомашины гаража; слева заросли чахлых сорняков. В вечернем сумраке казалось, что в этом доме наверняка должны водиться привидения.
- Ох, Сэм! - охнула Вайолет. - Как здесь красиво!
- Это дом, - сказал он просто.
- А внутри?
- Зайдите и поглядите.
Внутри дом был словно склад, заставленный товарами, заказанными по почте; все здесь было бросовое - дешевое, второсортное, подержанное, уцененное, купленное на распродаже.
- Здесь как в раю, - сказала Вайолет. Она нежно прильнула к пылесосу типа канистры с виниловым амортизатором. - Здесь так покойно, уютно. Я уже много лет не была так счастлива.
- Постойте, постойте, - сказал Бауэр, которого распирало от гордости.
Встав на колени перед камином, он разжег березовые дрова. Охваченные желтым и красноватым пламенем, поленья весело потрескивали.
- Смотри, - сказал он. - Дрова настоящие, и огонь настоящий. А еще я знаю музей, где есть пара железных подставок для дров в камине.
- Правда? Честное слово?
Он кивнул.
- Музей Пибоди в Высшем Йельском.
Вайолет наконец решилась.
- Сэм, я помогу вам.
Он удивленно на нее взглянул.
- Я помогу вам их украсть, - сказала Вайолет. - Я… я помогу вам украсть все, что вы захотите, Сэм.
- Вы шутите, Вайолет?
- Я была дурой. Я не понимала. Я… Вы были правы, Сэм. Я вела себя, как последняя идиотка.
- Вайолет, вы серьезно это говорите, или хотите меня во что-то втравить?
- Я говорю серьезно, Сэм. Честное слово.
- Вам так понравился мой дом?
- Конечно, мне понравился ваш дом, но причина не только в этом.
- Значит, мы действуем вместе?
- Да, Сэм, теперь мы вместе.
- Дайте руку.
Вместо этого она обняла его за шею и крепко к нему прижалась. Бог весть, сколько минут просидели они на раскладном кресле из пенопласта… затем Вайолет тихо шепнула ему на ухо:
- Мы с тобой - против всех остальных, Сэм.
- И пусть они поберегутся: им придется несладко.
- Да, пусть они поберегутся, и они и эти бабы по имени Джейн.
- Вайолет, клянусь, ни к одной из них я не относился серьезно. Если бы ты их видела…
- Я видела их.
- Видела? Где? Каким образом?
- Я тебе как-нибудь расскажу.
- Но…
- Ну перестань!
После длительной паузы он сказал:
- Если мы не врежем замок в дверь спальни, может случиться неприятность.
- К черту замок! - сказала Вайолет.
- ВНИМАНИЕ, ЛУИ ЖУРДЕН! - раздался резкий оглушительный голос.
Сэм и Вайолет вскочили с кресла. В окно ворвался ослепительный сине-белый свет. Слышался ропот толпы, уже готовой приступить к суду Линча, гремела галопирующим крещендо увертюра к «Вильгельму Теллю», раздавались звуки, напоминающие о кентуккийском дерби, локомотивах 4-6-4, о таранах и о внезапных налетах индейцев племени саскачеван.
- ВНИМАНИЕ, ЛУИ ЖУРДЕН! - вновь раздался резкий оглушительный голос.
Они подбежали к окну и осторожно выглянули. Дом был окружен слепящими прожекторами. В толпе смутно можно было различить повстанцев Жакерии с гильотиной, теле- и кинокамеры, большой симфонический оркестр, целую роту звукооператоров в наушниках, режиссера со шпорами и мегафоном, инспектора Робинсона с микрофоном, а вокруг на парусиновых шезлонгах сидело с полтора десятка загримированных мужчин и женщин.
- ВНИМАНИЕ, ЛУИ ЖУРДЕН. С ВАМИ ГОВОРИТ ИНСПЕКТОР РОБИНСОН. ВЫ ОКРУЖЕНЫ, МЫ… ЧТО? АХ, ВРЕМЯ ДЛЯ КОММЕРЧЕСКОЙ РЕКЛАМЫ? ХОРОШО, ВАЛЯЙТЕ.
Бауэр свирепо посмотрел на Вайолет.
- Значит, ты обманула меня?
- Нет, Сэм, клянусь.
- Тогда как здесь очутились все эти люди?
- Не знаю.
- Это ты их привела.
- Нет, нет, Сэм, нет! Я… может быть, я оказалась не такой умелой, как предполагала. Может быть, пока я гналась за тобой, они следили за мной. Но, клянусь тебе, я их не видела.
- Врешь.
- Нет, Сэм.
Она заплакала.
- Ты меня продала.
- ВНИМАНИЕ, ЛУИ ЖУРДЕН, ВНИМАНИЕ, ЛУИ ЖУРДЕН. НЕМЕДЛЕННО ОСВОБОДИТЕ ОДРИ ХЭПБЕРН.
- Кого? - ошеломленно спросил Бауэр.
- Эт-то ме-еня, - всхлипнула Вайолет. - Я взяла себе другое имя, так же как ты. Одри Хэпберн и Вайолет Дуган одно и то же лицо. Они думают, что ты меня удерживаешь как заложницу, но я тебя не выдавала, С-Сэм. Я не шпионка.
- Ты говоришь мне правду?
- Чистую правду.
- ВНИМАНИЕ, ЛУИ ЖУРДЕН. НАМ ОТЛИЧНО ИЗВЕСТНО, ЧТО ТЫ ИСКУСНИК КИД. ВЫХОДИ, ПОДНЯВ РУКИ ВВЕРХ. ОСВОБОДИ ОДРИ ХЭПБЕРН И ВЫХОДИ И3 ДОМА, ПОДНЯВ РУКИ ВВЕРХ.
Бауэр распахнул окно.
- Войди и арестуй меня, дурила! - гаркнул он.
- ПОГОДИ, ПОКА МЫ НЕ ПОДКЛЮЧИМСЯ К СЕТИ, УМНИК.
Десять секунд, в течение которых производилось подключение, прошли в полном молчании. Затем прогремели выстрелы. Удлиненные грибовидные дымки вспыхнули там, куда ударили пули. Вайолет взвизгнула. Бауэр захлопнул окно.
- Эффективность всех боеприпасов у них снижена до самой крайней степени, - заметил он. - Боятся повредить мои сокровища. Может, мы еще и выкарабкаемся отсюда, Вайолет.
- Нет, не надо. Миленький, прошу тебя, не надо с ними сражаться.
- Сражаться я не могу. Чем бы я стал с ними сражаться?
Выстрелы теперь гремели не смолкая. Со стены упала картина.
- Сэм, да послушай ты меня, - взмолилась Вайолет. - Сдайся. Я знаю, что за кражу со взломом дают девяносто дней, но я буду ждать тебя.
Одно из окон разлетелось вдребезги.
- Ты будешь ждать меня, Вайолет?
- Буду. Клянусь.
Загорелась занавеска.
- Так ведь девяносто дней! Целых три месяца.
- Мы переждем их и начнем новую жизнь.
Внизу, на улице, инспектор Робинсон внезапно застонал и схватился за плечо.
- Ну ладно, - сказал Бауэр. - Я сдамся… Но взгляни на них, на этот дурацкий спектакль, где перемешаны и «Гангстерские битвы», и «Неприкасаемые», и «Громовые двадцатые годы». Пусть я лучше пропаду, если оставлю им хоть что-нибудь из того, что я выкрал. Погоди-ха…
- Что ты хочешь сделать?
Тем временем на улице «Пробивной отряд» принялся кашлять, будто наглотался слезоточивого газа.
- Взорву все к чертям, - ответил Бауэр, роясь в банке с сахаром.
- Взорвешь? Но как?
- Я раздобыл немного динамита у Гручо, Чико, Харпо и Маркса, когда шарил по их коллекциям разрыхляющих землю инструментов. Мотыги я не раздобыл, а вот это достал.
Он поднял вверх небольшую красную палочку с часовым механизмом на головке. На палочке была надпись TNT.
На улице Эд (Бегли) судорожно схватился за сердце, мужественно улыбнулся и рухнул на тротуар.
- Я не знаю, когда будет взрыв и сколько у нас времени, - сказал Бауэр. - Поэтому, как только я брошу палочку, беги со всех ног. Ты готова?
- Д-да, - ответила она дрожащим голосом.
Он схватил динамитную палочку, которая тут же начала зловеще тикать, и швырнул TNT на серо-зеленую софу.
- Беги!
Подняв руки, они бросились через парадное в слепящий свет прожекторов.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №24  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:24 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Гарри Гаррисон
АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ


После ужина, когда посуда уже убрана и вымыта, для нас, детей, нет ничего лучше, чем собраться вокруг огня и слушать рассказы Отца.
Памятуя все современные виды развлечения, вы, возможно, заметите, что такая картина отдает чем-то ветхозаветным, но, произнося эти слова, вы, надеюсь, простите мою снисходительную улыбку?
Мне минуло восемнадцать, и почти все мое детство осталось позади. Но Отец - прирожденный актер, звуки его голоса завораживают меня, и я заслушиваюсь его рассказами. Хотя мы и выиграли Войну, но потери понесли невероятные, и мир вокруг полон зверств и жестокостей. Я бережно храню мир моего детства.
- Расскажи нам о последнем бое, - обычно просят дети, и вот история, которую они обычно получают в ответ. Хотя мы и прекрасно знаем, что все давным-давно кончено, мы всякий раз пугаемся, а любой знает, что потрястись от страха перед сном только полезно.
Отец наливает себе пива, неторопливо отхлебывает его, потом смахивает рукой пену с усов. Это служит сигналом.
- Война - дерьмо, запомните, ребята, - начинает он, и двое подростков дружно хихикают: произнеси они это слово, их бы ждала хорошая взбучка. Война - дерьмо и всегда была им, это вы раз и навсегда запомните, для того и говорю. Мы выиграли последний бой, но много от- личных парней полегло за эту победу, и теперь, когда все позади, я хочу, чтобы вы помнили это. Они умирали, чтобы вы могли сейчас жить. И чтобы никогда не знали, что такое война.
Прежде всего выбросьте из головы мысль, будто в войне есть что-то благородное и прекрасное. Нет этого. Это миф, который давно умер и, возможно, восходит к тому времени, когда война велась врукопашную на пороге пещеры и человек защищал свой дом от чужеземцев. Эти времена давно ушли, и что было прекрасно для индивидуума, может обернуться смертью для цивилизованного общества. Смертью, понимаете?
Отец обводил слушателей своими большими серыми глазами, а мы сидели потупившись. Мы почему-то ощущали вину, хотя и родились после Войны.
- Мы выиграли Войну, но победа не стоила бы ничего, не извлеки мы из нее урока. Противник мог раньше нас изобрести Абсолютное Оружие, и мы были бы стерты с лица земли, не забывайте об этом. Историческая случайность спасла нашу культуру и принесла врагам гибель. И если удача научила нас чему-то, то это человечности. Мы не боги и вовсе несовершенны - и мы должны запретить войну, положив раз и навсегда конец человеческой розни. Я был там, я убивал, и я знаю, что говорю.
Потом наступал момент, к которому мы были готовы и который ждали затаив дыхание.
- Вот оно, - провозглашал Отец, поднимаясь во весь рост, и указывал на стену. - Вот оно, оружие, которое бьет с расстояния, наше Абсолютное Оружие.
открыть спойлер
Отец потрясал луком над головой, и его фигура, освещенная светом костра, казалась истинно трагической. Даже завернутые в шкуры малыши переставали щелкать блох и, разинув рот, глядели на Отца.
- Человек с палицей, или каменным ножом, или пикой не устоит против лука. Мы выиграли Войну и теперь должны использовать это Оружие только в мирных целях - охотиться на лосей и мамонтов. Вот наше будущее. Улыбаясь, он осторожно повесил лук на крючок.
- Теперь Война кажется чем-то невероятным. Наступила эра вечного мира.

Гарри Гаррисон
ЕСЛИ


- Мы прибыли, мы точны. Все расчеты верны. Вон оно, это место, под нами.
- Ты ничтожество, - сказала 17-я своей коллеге, отличавшейся от нее только номером. - Место действительно то. Но мы ошиблись на девять лет. Взгляни на приборы.
- Я ничтожество. Я могу освободить вас от тяжести своего бесполезного присутствия. - 35-я достала из ножен нож и попробовала лезвие, необычайно острое. Она приставила нож к белой полоске, опоясывающей ее шею, и приготовилась перерезать себе горло.
- Не сейчас, - прошипела 17-я. - У нас и без того нехватка рабочих рук, а твой труп едва ли пригодится экспедиции. Немедленно переключи нас на нужное время. Ты что, забыла, что надо экономить энергию.
- Все будет, как вы прикажете, - сказала 35-я, соскользнув к пульту управления. 44-я не вмешивалась в разговор - она не спускала фасетчатых глаз с пульта, подкручивая своими плоскими пальцами различные ручки в ответ на показания многочисленных стрелок.
- Вот так, - произнесла 17-я, радостно потирая руки. - Точное время и точное место. Мы приземляемся и решаем нашу судьбу. Воздадим же хвалу всевышнему, который держит в руках все судьбы.
- Хвала всевышнему, - пробормотали ее коллеги, не спуская глаз с рычагов.
Прямо с голубого неба на землю спускалась сферическая ракета. Ракета, если не считать широкого прямоугольного люка, расположенного сейчас снизу, ничем не отличалась от шара и была выполнена из какого-то зеленого металла, возможно, анодированного алюминия, хотя и казалась тверже. Почему ракета движется и как тормозит, по ее внешнему виду было непонятно. Все медленнее и медленнее ракета опускалась ниже, пока не скрылась за холмами на северном берегу озера Джексона, над рощей корабельных сосен. Вокруг раскинулись поля, где паслись коровы, нимало не встревоженные ее появлением. Людей видно не было. Холмы прорезала заросшая лесная тропинка, которая тянулась от озера к роще и дальше до шоссе.
Иволга села на куст и ласково запела; маленький кролик прискакал с поля погрызть траву. Эту буколическую идиллию нарушили шаги, раздавшиеся на тропе, и резкий, необычайно монотонный свист. Птичка - беззвучный цветной комок - тотчас вспорхнула, а кролик исчез за оградой. От озера по склону холма шел мальчик. Одетый в обычную одежду, он держал в одной руке портфель, а в другой - самодельную проволочную клетку. В клетке сидела крошечная ящерица, которая прижалась к проволоке и вращала глазами, выискивая возможную опасность. Громко насвистывая, мальчик шагал по тропе, углубляясь в тень сосновой рощи.
- Мальчик, - услыхал он резкий дрожащий голос. - Ты слышишь меня, мальчик?
- Конечно, - ответил мальчик, останавливаясь и оглядываясь в поисках невидимого собеседника. - Где ты?
- Я возле тебя, но я невидима. Я фея из сказки…
Мальчик высунул язык, насмешливо свистнул.
- Я не верю в невидимок и сказочных фей. Кто бы вы ни были, выходите из леса.
- Все дети верят в сказочных фей, - обеспокоенно и без прежней вкрадчивости сказал голос. - Я знаю все секреты. Я знаю, что тебя зовут Дон и…
- Все знают, что меня зовут Дон, и никто больше не верит в сказки. Теперь ребята верят в ракеты, подводные лодки и атомную энергию.
- А в космические полеты?
- Конечно.
Немного успокоенный голос зазвучал тверже и вкрадчивей:
- Я боялась испугать тебя, но на самом деле я прилетела с Марса и только что приземлилась…
Дон снова издал насмешливый звук.
- На Марсе нет атмосферы и никаких форм жизни. А теперь выходите, хватит играть со мной в прятки.
Немного помолчав, голос сказал:
- Но в путешествия во времени ты веришь?
- Верю. Вы хотите сказать, что пришли из будущего?
- Да, - ответил голос с облегчением.
- Тогда выходите, чтобы я мог вас увидеть.
- Существуют вещи, недоступные для человеческого глаза.
- Враки! Человек отлично видит все, что хочет. Или вы выходите, или я ухожу.
- Не уходи, - раздраженно сказал голос. - Я могу доказать, что свободно передвигаюсь во времени, ответив на твою завтрашнюю контрольную по математике. Правда, здорово? В первой задаче получается 1,76. Во второй…
- Я не люблю списывать, а даже если бы любил, с математикой такие штуки не пройдут. Либо ты ее знаешь, либо - нет. Я считаю до десяти, потом ухожу.
- Нет, ты не уйдешь! Ты должен помочь мне! Выпусти эту крошечную ящерицу из клетки, и я выполню три твоих желания - вернее, отвечу на три вопроса.
- Почему это я должен ее выпускать?
- Это твой первый вопрос?
- Нет. Но я люблю сначала понять, а потом делать. Это особая ящерица. Я никогда прежде не видел здесь такой.
- Правильно. Это акродонтная ящерица Старого Света из подотряда червеязычных, обычно называемая хамелеоном.
- Точно! - Дон действительно заинтересовался. Он сел на корточки, вынул из портфеля книгу в яркой обложке и положил ее на дорогу. Потом повернул клетку так, что ящерица оказалась на дне, и осторожно поставил клетку на книгу. - А что, ее цвет правда изменится?
- Ты это сам увидишь. Теперь, если ты отпустишь эту самку…
- Откуда вы знаете, что это самка? Опять фокусы со временем?
- Если хочешь знать - да. Эту ящерицу в паре с еще одной купил в зоомагазине некий Джим Бенан. Два дня назад Бенан, ополоумев от добровольного поглощения жидкости, содержащей этиловый спирт, сел на клетку, и обе ящерицы оказались свободны. Но одна из них погибла, а эта выжила. Отпусти…
- Хватит шутить шутки, я пошел домой. Или выходите наружу.
- Я предупреждаю тебя…
- Пока, - Дон подобрал клетку. - Смотри-ка, она стала красной, как кирпич!
- Не уходи. Я сейчас выйду.
Дон с любопытством глядел на странное существо, показавшееся из-за деревьев. Существо было голубого цвета, с громадными выпученными глазами, которые глядели в разные стороны, и носило коричневый тренировочный костюм, а за спиной держало ранец с аппаратурой. Росту в нем было дюймов семь.
- Не слишком-то вы похожи на человека будущего, - заметил Дон. Правильнее сказать, вы вообще непохожи на человека. Вы слишком малы.
- Я мог бы ответить тебе, что ты слишком велик: размеры - вещь относительная. А я действительно из будущего, хотя и не человек.
- Это точно. Вы куда больше похожи на ящерицу, - неожиданно сообразив, Дон перевел взгляд с пришельца на клетку. - Вы, правда, страшно похожи на хамелеона. В чем тут дело?
- Это тебя не касается. Подчиняйся команде, или тебе придется худо. 17-я повернулась к лесу и сделала знак. - 35-я, я приказываю! Подойди и сожги кусты.
Дон со все большим интересом смотрел, как из-за деревьев выплыл зеленый металлический шар. Вот люк откинулся, и в отверстии показалось сопло, похожее на брандспойт игрушечной пожарной машины. Сопло нацелилось на кусты, стоявшие в тридцати футах от изгороди. Из глубины ракеты раздался пронзительный вой, поднявшийся так высоко, что стал едва слышим. И вдруг тонкий луч света проскользнул от сопла к кустам, раздался сухой треск, и кусты озарились ярким пламенем. Через секунду от них остался лишь черный остов.
- Это смертоносное оружие называется оксидайзером, - сказала 17-я. Немедленно выпусти хамелеона, или испытаешь его действие на себе…
Дон усмехнулся.
- Хорошо. Кому, в конце концов, нужна старая ящерица.
Он поставил клетку на землю и наклонился над ней. Потом снова выпрямился. Подобрал клетку и пошел по траве к сожженному кустарнику.
- Остановись! - закричала 17-я. - Еще шаг - и мы сожжем тебя.
Дон пропустил мимо ушей слова пританцовывавшей от злости ящерицы и побежал к кустам. Потом вытянул руку - и прошел сквозь них.
- Я так и понял, что тут дело нечисто, - сказал он. - Все горело, ветер дул в мою сторону, а запаха никакого. - Он повернулся к 17-й, хранившей мрачное молчание. - Это ведь всего лишь проекция или что-нибудь в этом роде, а? Трехмерное кино, к примеру.
Неожиданная мысль заставила его остановиться и вновь подойти к словно замершей ящерице. Мальчик ткнул в нее пальцем - рука прошла насквозь.
- Вот те на - опять тот же фокус?
- Эксперименты ни к чему. Я и наш корабль существуем только в виде, если можно так выразиться, временного эха. Материя не может передвигаться во времени, но ее идея может проецироваться в различные времена. Наверное, это несколько сложно для тебя…
- До сих пор все понятно. Валяйте дальше.
- Наши проекции действительно находятся здесь, хотя для любого наблюдателя вроде тебя мы всего лишь воображение, звуковые волны. Для временных перемещений необходимо гигантское количество энергии, и все ресурсы нашей планеты включены в это путешествие.
- Ну да? Вот наконец-то и правда, так сказать, для разнообразия. Никаких добрых фей и прочей ерунды.
- Мне очень жаль, что приходится прибегать к уверткам, но тайна слишком важна, и нам хотелось по возможности скрыть ее.
- Теперь, кажется, мы переходим к настоящим разговорам, - Дон сел поудобнее, подвернув под себя ноги. - Я слушаю.
- Нам необходима твоя помощь, иначе под угрозой окажется все наше общество. Совсем недавно - по нашим масштабам времени - приборы показали странные нарушения. Мы, ящеры, ведем простую жизнь на несколько миллионов лет в будущем, где наша раса доминирует. Ваша раса давно вымерла и так страшно, что мне не хочется говорить тебе об этом. Наша раса находится под угрозой, мы захлестнуты и почти сметены волной вероятности - громадная отрицательная волна движется на нас из прошлого.
- А что такое волны вероятности?
- Я приведу пример из вашей литературы. Если бы твой дед умер холостым, ты бы не родился и не разговаривал сейчас со мной.
- Но я родился.
- В большей ксанвероятностной вселенной это еще спорный вопрос, но у нас нет времени толковать об этом. Наш энергетический запас слишком мал. Короче, мы проследили нашу родовую линию сквозь все мутации и изменения, пока не нашли первобытную ящерицу, от которой пошел наш род.
- Ага, - сказал Дон, указывая на клетку. - Это она и есть?
- Это она, - торжественно, как и подобало случаю, провозгласила 17-я. Так же как где-то и когда-то находился предок, от которого началась ваша раса, так и она является довременной праматерью нашей. Она скоро родит, и ее потомство вырастет и возмужает в этой прекрасной долине. Скалы возле озера достаточно радиоактивны, чтобы вызвать мутацию. Но все это в том случае, если ты откроешь клетку.
Дон подпер рукой подбородок и задумался.
- А со мной ничего не случится? Все это правда?
17- я вытянулась и замахала передними руками -или ногами - над головой.
- Клянусь всем сущим, - произнесла она. - Вечными звездами, проходящими веснами, облаками, небом, матриархатом, что я…
- Да вы просто перекреститесь и скажите, что помрете, если соврали, этого хватит.
Она описала глазами концентрические окружности и исполнила требуемый ритуал.
- О’кей, я, как и любой парень в нашей округе, смягчаюсь, когда речь заходит о гибели целой расы.
Дон отвернул кусок проволоки, которой прикреплялась дверца клетки, и открыл ее. Хамелеон выкатил на него один глаз, а второй устремил на дверцу. 17-я глядела, не решаясь нарушить тишину, а ракета тем временем подплыла ближе.
- Иди, иди, - сказал Дон, вытряхивая ящерицу на траву.
На этот раз хамелеон сообразил, что от него требуется, пополз в кусты и исчез там.
- Теперь ваше будущее обеспечено, - сказал Дон. - Или прошлое с вашей точки зрения.
17- я и ракета беззвучно исчезли, а Дон снова оказался один.
- Могли бы, по крайней мере, спасибо сказать, прежде чем исчезать. Люди, оказывается, куда воспитаннее ящериц.
Он подобрал пустую клетку и зашагал домой.
Он не слышал, как зашелестели кусты, и не видел кота с хвостом хамелеона в зубах.

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №25  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 13:25 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 21 дек 2013, 18:48
Сообщения: 523
Пол: женский
Библиография Библиотеки современной фантастики

(Издательство «Молодая гвардия». Москва)
Азимов Айзек
Конец вечности. Роман. Том 9, 1966.
Небывальщина. Рассказ. Том 21, 1971.
Некролог. Рассказ. Том 25, 1973.
Молодость. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Алдани Лино
Онирофильм. Рассказ. Том 5, 1966 (перевод с итал.).
Альтов Генрих
Ослик и аксиома. Богатырская симфония. Рассказы. Том 14, 1968.
Икар и Дедал. Рассказ. Том 15, 1968.
Войскунский Евгений, Лукодьянов Исай
Прощание на берегу. Рассказ. Том 14, 1968.
Андерсон Пол
Поворотный пункт. Зовите меня Джо. Рассказы. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Берестов Валентин
Алло, Парнас! Рассказ. Том 19, 1970.
Бестер Альфред
Феномен исчезновения. Звездочка светлая, звездочка ранняя. Путевой дневник. Рассказы. Том 10, 1967.
Уничтоженный человек. Повесть. Том 24, 1972.
Ночная ваза с цветочным бордюром. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Бигл- младший Ллойд
«Какая прелестная школа!…» Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Бигл Питер С.
Милости просим, леди Смерть! Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Биленкин Дмитрий
открыть спойлер
Космический бог. Рассказ. Том 15, 1968.
Бинг Юн
Буллимар. Рассказ. Том 20, 1971.
Риестофер Юсеф. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с порв).
Бойе Карин
Каллокоин. Роман. Том 20, 1971 (перевод со швед.).
Борунь Кшиштоф
Восьмой круг ада. Повесть. Том 5, 1966.
Cogito, ergo sum… Рассказ. Том 23, 1972 (перевод с польск.).
Браун Фредерик
Просто смешно! Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Брингсвярд Тур Оге
Бумеранг. Рассказ. Том 20, 1971 (перевод с норв.).
Булычев Кирилл
Девочка, с которой ничего не случится. Рассказ. Том 15, 1968.
Брэдбери Рей
451° по Фаренгейту. Роман. Человек в картинках. Калейдоскоп. На большой дороге. Завтра конец света. Кошки-мышки. Бетономешалка. Урочный час. Ракета. Пешеход. Пустыня. Убийца. Дракон. Конец начальной поры. Икар Монгольфье Райт. Были они смуглые и золотоглазые. Земляничное окошко. Рассказы. Том 3, 1965.
Апрельское колдовство. Рассказ. Том 21, 1971.
Человек в небе. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Буль Пьер
Бесконечная ночь. Рассказ. Том 5, 1966.
Планета обезьян. Роман. Чудо. Идеальный робот. Рассказы. Том 13, 1967.
Когда не вышло у змея. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с франц.).
Вале Пер
Гибель 31-го отдела. Роман. Том 20, 1971 (перевод со швед.).
Варшавский Илья
В атолле. Маскарад. Рассказы. Том 14, 1968.
Тревожных симптомов нет. Секреты жанра. Молекулярное кафе. Рассказы. Том 15, 1968.
Вежинов Павел
Синие бабочки. Однажды осенним днем на шоссе. Рассказы. Том 23, 1972 (перевод с болг.).
Воннегут-младший Курт
Утопия 14. Роман. Том 12, 1967.
Эффект Барнхауза. Эпикак. Рассказы. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Ганн Джеймс
Где бы ты ни был. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.)
Гансовский Север
День Гнева. Рассказ. Том 14, 1968.
Полигон. Рассказ. Том 15, 1968.
Голд Гораций
Чего стоят крылья. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Гаррисон Гарри
Магазин игрушек. Рассказ. Том 10, 1967.
Неукротимая планета. Повесть. Том 24, 1972.
Если. Абсолютное оружие. Рассказы. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Гор Геннадий
Мальчик. Рассказ. Том 14, 1988.
Григорьев Владимир
Рог изобилия. Рассказ. Том 15, 1968.
Громова Ариадна
В круге света. Повесть. Том 15, 1968.
Гуревич Георгий
Функция Шорина. Рассказ. Том 14, 1968.
Днепров Анатолий
Когда задают вопросы. Рассказ. Том 14, 1968.
Уравнения Максвелла. Рассказ. Том 15, 1968.
Джоунс Раймонд Ф.
Уровень шума. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Донев Антон
Алмазный дым. Рассказ. Том 23, 1972 (перевод с болг.).
Дюрренматт Фридрих
Операция «Вега». Том 5, 1960 (перевод с нем.).
Емцев Михаил, Парнов Еремей
Снежок. Рассказ. Том 14, 1968.
Ефремов Иван
Звездные корабли. Повесть. Туманность Андромеды. Роман. Тем 1, 1965.
Олгой- хорхой. Том 25, 1973.
Журавлева Валентина
Астронавт. Летящие во вселенной. Нахалка. Рассказы. Том 14, 1968:
Зубков Борис, Муслин Евгений
Непрочный, непрочный, непрочный мир. Рассказ. Том 14, 1968.
Иванов Всеволод
Сизиф, сын Эола. Рассказ. Том 19, 1970.
Казанцев Александр
Взрыв. Рассказ. Том 14, 1968.
Кайдош Вацлав
Опыт. Рассказ. Том 5, 1966 (перевод с чеш.).
Каринти Фридеш
Сын первого века. Письма в космос. Рассказы. Том 23, 1972 (перевод с венг.).
Каттнер Генри
Сплошные неприятности. Рассказ. Том 10, 1967.
Сим удостоверяется. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Низ Дэниел
Цветы для Элджернона. Рассказ. Том 10, 1967 (переводе англ.).
Кларк Артур Чарлз
Большая глубина. Роман. Из контрразведки. Девять миллиардов имен. Техническая ошибка. Солнечный ветер. Спасательный отряд. Стена мрака. Рассказы. Том 6, 1966.
Колыбель на орбите. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Кобо Абэ
Четвертый ледниковый период. Роман. Тоталоскоп. Рассказ. Том 2, 1965.
Детская. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с япон.).
Комацу Саке
Черная эмблема сакуры. Рассказ. Том 5, 1966.
Смерть Бикуни. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с япон.).
Крэйн Роберт
Пурпурные поля. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.),
Куросака Боб
Кто во что горазд. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Лагин Лазарь
Майор Велл Эндъю. Рассказ. Том 15, 1968.
Лао Шэ
Записки о кошачьем городе. Повесть. Том 23, 1972 (перевод с китайск.).
Легран Клод
По мерке. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с франц.).
Леонов Леонид
Бегство мистера Мак-Кинли. Киноповесть. Том 19, 1970.
Лем Станислав
Возвращение со звезд. Роман. Звездные дневники Ийона Тихого. Том 4, 1965.
Альфред Целлерман «Группенфюрер Луи XVI». Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с польск.).
Льопис Рохелио
Сказочник. Рассказ. Том 23, 1972 (перевод с испан.).
Лэфферти Р.А.
Семь дней ужаса. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Майе Андре
Как я стала писательницей. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с франц.).
Матуте Ана Мария
Король Зеннов. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с испан.).
Мерль Робер
Разумное животное. Роман. Том 17, 1969 (перевод с франц.).
Минготе Антонио
Николас. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с испан.).
Моррисон Уильям
Мешок. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Несвадба Йозеф
Ангел смерти. Рассказ. Том 23, 1972 (перевод с чеш.).
Нильсен Нильс
Запретные сказки. Играйте с нами! Никудышный музыкант. Продается планета. Рассказы. Том 20, 1971 (перевод с датск.).
Подольный Роман
Мореплавание невозможно. Потомки делают выводы. Рассказы. Том 14, 1968.
Пол Фредерик
Я - это другое дело. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Поллард Джеймс
Заколдованный поезд. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Пристли Джон Бойнтон
Дженни Вильерс. Роман о театре. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Разговоров Никита
Четыре четырки. Рассказ. Том 14, 1968.
Росоховатский Игорь
Тор I. Рассказ. Том 14, 1968.
Рассел Эрик Фрэнк
Пробный камень. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.)
Рей Жан
Рука Геца фон Берлихингена. Рассказ. Том 21, 1971 (перевод с франц.).
Савченко Владимир
Вторая экспедиция на Странную планету. Рассказ. Том 14, 1968.
Открытие себя. Роман. Том 22, 1972.
Испытание истиной. Повесть. Том 25, 1973.
Саймак Клиффорд
Кимон. Рассказ. Том 10, 1967.
Почти как люди. Роман. Все ловушки земли. Воспителлы. Смерть в доме. Рассказы. Том 18, 1970.
Театр теней. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Сапарин Виктор
Суд над Танталусом. Рассказ. Том 14, 1968.
Сароян Уильям
Тигр Тома Трейси, Повесть. Том 21, 1971 (перевод с англ.).
Сент- Клэр Маргарет
Потребители. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Силверберг Роберт
Тихий, вкрадчивый голос. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Стругацкий Аркадий, Стругацкий Борис
Трудно быть Богом. Роман. Понедельник начинается в субботу. Сказка. Том 7, 1966.
Пикник на обочине. Отрывок из повести. Том 25, 1973.
Тендряков Владимир
Путешествие длиною в век. Повесть. Том 19, 1970.
Томас Теодор
Сломанная линейка. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Тэнн Уильям
Нулевой потенциал. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Уиндем Джон
День триффидов. Роман. Большой простофиля. Видеорама Пооли. Рассказы. Том 8, 1966.
Поиски наугад. Колесо. Рассказы. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Хоси Синити
Когда придет весна. Том 5, 1966 (перевод с япон).
Чандлер Бертран
Половина пары. Рассказ, Том 10, 1967 (перевод с ангя)
Чапек Карел
Фабрика абсолюта. Роман. Белая болезнь. Драма. Том 11, 1967. (перевод с чеш.).
Черна Йожеф
Пересадка мозга. Рассказ. Том 23, 1972 (перевод с венг.).
Шекли Роберт
Страж- птица. Абсолютное оружие. Я и мои шпики. Похмелье. Проблема туземцев. Рыцарь в серой фланели. Запах мысли. Поднимается ветер. Рассказы. Билет на планету Транай. Обмен Разумов. Четыре стихии. Повести. Том 16, 1968.
Планета по смете. Рассказ. Том 25, 1973 (перевод с англ.).
Шефнер Вадим
Девушка у обрыва, или Записки Ковригина. Повесть. Том 19,
Элби Джордж Самнер
Вершина. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Эме Марсель
Талоны на жизнь. Рассказ. Том 5, 1966 (перевод с франц.).
Эмис Кингли
Хемингуэй в космосе. Рассказ. Том 10, 1967 (перевод с англ.).
Янг Роберт
Девушка- одуванчик. Рассказ. Том 10, 1967.
Срубить дерево. Повесть. Том 21, 1971 (перевод с англ.).

_________________
Развитая интуиция помогает
определить где правда а где ложь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 25 ]  На страницу Пред.  1, 2

Текущее время: 15 ноя 2018, 09:06

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти:  

 

 

 

cron