К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

 

 

Администратор Милинда проводит онлайн курсы по развитию сознания и световых кристальных тел с активацией меркабы. А так же развитие божественного начала.

ОНЛАЙН КУРСЫ

 

 

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 21 ноя 2018, 16:39

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 40 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3
Автор Сообщение
Сообщение №31  СообщениеДобавлено: 10 янв 2015, 16:51 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
3-39.jpg

Рис. 39. Утренняя Заря подает колесницу Солнцу. Рисунок Шрейберга.
Классический миф в апперцепции европейского художника XIX века.


Бедный возница при этом утратил последний рассудок,
Весь охладел, опустилися руки. Но только лишь возжи
К спинам коней прикоснулись, ударили в сторону кони,
По незнакомым путям необдуманно-быстро помчались,
Волю почуяв, метались туда и сюда в беспорядке,
По бездорожью в пустынях небесных влача колесницу
И на ходу задевая в эфире за встречные звезды.
То вдруг подымутся вверх, то помчатся, к земле опускаясь,
Прямо по кручам ужасным. Луна не могла надивиться,
Видя, что кони у брата ее понеслись непривычной дорогой.
Копоть валит с облаков, поднимается дым коромыслом,
Горы зарделись, леса; загорается Тавр Киликийский,
Эта, и Тмол, и Афон, и богатая прежде ключами,
Ныне иссохшая Ида, и Гем (не Балканы как ныне),
И Геликон еще девственный. С силой удвоенной пышут
Этна высокая, Отрис, Парнас двухголовый и Эрик,11
Нет и для Скифии пользы в морозах. Зарделись вершинами Осса
Пинд и Кавказ, и Олимп, поднимавший над ними вершину,
Альпы воздушные и Аппенины с вершинами в тучах.
Чувствует уж Метеор, что не выдержит долее жара,
Сил не хватает стоять в колеснице отца раскаленной
И выносить отовсюду врывавшийся в горло и в очи
С искрами жгучими, с дымом густым перемешанный пепел.
В черном тумане не видит он, где и куда ему ехать,
И бессознательно мчится по воле коней быстроногих.
С этих-то пор,—говорит нам преданье,—вся кровь в эфиопах,
К коже прихлынувши, черным окрасилась цветом.
Страны Ливийские влагу утратив, бесплодными стали.
Вплоть до средины курились Донские 12 могучие воды,
Ганг и Евфрат Вавилонский,13 Дунай 14 и Рион, и Оронто.
открыть спойлер
Золото в Таге расплавилось. Даже и Нил устрашенный,
В дальние страны сбежав, на пределах Земли поселился,
Так свою голову скрыл, что ее не видать и доныне.
Высохли Рона н Рейн, как и По, гесперидские славные реки.

11 Ardet in immensum geminatis ignibus Aetne Parnasusque biceps et Erix, Cynthus et Othrys.
Это сопоставление с Этной заставляет предполагать, что двухголовым Парнасом называется Везувий, Отрисом—Стромболи и Эриком—Гекла в Исландии.
В подтверждение своей догадки о Парнасе, отожествляемом классиками с современными скромными Лиакурскими горами в Греции, приведу, что его имя происходит, очевидно, от италийского faro—маяк (латинское fornus—печь, французское fourneau—горн). Отсюда же и еврейское פאר (ПАР)—гореть и русское слово пар. Самое определение: двухголовый дает фигуру Везувия, и на это же указывает посвящение Парнаса богу света Аполлону-Фебу, с его лирой в руке и колчаном и стрелами за плечами. Тут же, на Парнасе, жил и воскресший из мертвых Дионис, Вакх с его причастной чашей (по-латыни—кратером, crater) в руках, об избавлении от которой молился по сказанию и евангельский Христос.
12 Tanais—Дон.
13 Euphrates Babylonius, при чем Babylonius, должно быть, очень поздний эпитет.
14 Ister—Дунай.



3-40.gif
Рис. 40. Вид северной части неба в сентябрьскую полночь.

3-41.gif
Рис. 41. Вид южной части неба в сентябрьскую полночь.

Даже и Тибр, обнадеженный будущей властью над целой вселенной,
Был иссушен всегубящим, пылающим зноем.
Море сбывало и сохло. Где прежде оно волновалось,
Там широко распростерлось песчаное днище.
Кроткая даже Земля, океаном вокруг обвитая,
Между морей и источников водных, собравшихся вместе,
Ироизподительный лик свой из них приподнявши до шеи
Я заслонивши от блеска глаза, содрогнулась, а с нею
Все всколыхнулось. Осевши пониже от жара,
Так возопила она к Громовержцу:
— «О, боже, из всех величайший!
«Что твои молнии медлят? Уж если судьбою жестокой,
«Мне суждено погибать от огня, то пускай я погибну

3-42.gif
Рис. 42. Гея—Земля. Рельефное изображение на фризе алтаря Громовержца в Пергаме. (Берлинский музей.)

«Прямо от молний твоих. Для меня и погибель сноснее.
«Если виновником будешь ты сам, наш отец всемогущий!
«Видишь, как в рот и в глаза мне влетают горящие искры,
«Сжалься над небом своим! Посмотри: оба полюса пышут!
«Если огонь повредит их,—разрушатся неба чертоги.
«Видишь, как страждет Атлант, напрягая последние силы,
«Чтоб на плечах удержать раскаленную ось мировую.
«Если и земли, и море, и неба чертоги погибнут,
«Все мы, пожалуй, опять в первобытный хаос обратимся.
«Что не сгорело— спаси, и приди на защиту Вселенной!»
И прогремел Громовержец... Пустивши стрелу роковую.
Разом ссадил Метеора с воздушной его колесницы,
Дрогнули кони, в противную сторону быстро метнулись,
И понеслись, хомуты исковеркав и возжи порвавши,
И разбросав по дороге обломки от дивной запряжки (рис. 43).
А Метеор бездыханный скатился стремглав с колесницы
И, распустивши по ветру пылавшие русые кудри,
Воздух мгновенно прорезал, как звезды, которые с неба
Падают (или как будто бы падают!) в ясные ночи.
Божьего сына в стране, отдаленной от родины милой,
Принял чужой для него Эридан в свои хладные волны,
И, пораженное молнией, сплошь обгорелое тело
Предали гробу потом геспериды 15 и сделали надпись:
«Здесь погребен Метеор, колесницы отцовской возница,
«Доблестно подвиг свершивший, хотя и не смог ею править».

15 Жители западных стран.

3-43.jpg
Рис. 43. Взрыв большого метеорита (в Австрии).

Астрономический смысл этой поэмы указывался и до меня, но только греческое слово «фаэтон»—т. е. светоч, служащее тут заголовком, неправильно толковалось как Сириус, тогда как все детали описания указывают, что поэма эта навеяна падением большого ночного метеорита, сначала ярко осветившего все алым светом, как бы зажегшего всю природу, а потом взорвавшегося с грохотом, дымом и пламенем, при чем обугленные обломки его упали в реку По (древний Эридан) в Ломбардии перед глазами автора этой поэмы.

Нам интересен здесь не сам метеорит, а подробности его падения. Автору поэмы известны уже и небесный экватор и эклиптика и. кроме того, не только два тропика, но и два полярных круга, за которыми солнце, восходит не каждый день, и не каждая ночь остается без солнца. Здесь имеется уже представление и о земной оси, которая служит для вращения звездных небес. Созвездие колесницы превратилось в Медведицу, а взамен древних уродливых представлений о метеоритах, изображавшихся в виде огненных летучих змей и злых чудовищ, мы видим уже большую литературно-художественную фантазию, обнаруживающую у автора сильно развитое творческое воображение, недосягаемое для жителей земного шара в начале нашей эры, так как им тогда не на чем было его изощрить.

3-44.gif
Рис. 44. Осколки взорвавшихся метеоритов (Овидиевы «обгорелые кости Метеора»).

Вот, например, еще поэтическое объяснение солнечных затмений у Овидия, показывающее, что автор знал их причину не хуже Коперника:

«Не от того ты бледнеешь, о солнце, что прямо луна поместилась
«Между тобой и землей, как светило соседнее с нею,—
«Но от любви к Левкотее... Одну ты, одну ее любишь! 16

16 Nec, tibi (soli) quod lunae Terris propioris imago
Obsliterit, palles; facit hune amor iste colorum. (Metam. IV, 203.)


Точно так же и цинические пьесы Овидия совершенно в таком же духе, как рассказы у Раблэ, или в Декамероне.

В других его поэмах передаются тоже более чем средневековые представления о мироздании и понятие о боге-отце, как творце вселенной.

Вот хотя бы поэма в начале первой книги.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №32  СообщениеДобавлено: 10 янв 2015, 16:53 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
ВЕЧНЫЕ ПРЕВРАЩЕНИЯ ВЕЩЕСТВА.

Дух мой в восторге стремится воспеть, как тела изменялись
Из первообразов в новые виды. Молю вас,—о боги!—
Вы, как виновники тех превращений, меня вдохновите
Песнь непрерывно провесть от начала вселенной доныне.
Прежде земля и вода, и небесные чудные своды,
Вся, одним словом, природа была одинакова видом
И называлась хаосом неясная, грубая масса,
Смесь безразличная. В ней, в постоянной вражде меж собою
Споры друг с другом вели современных существ элементы.
Не было Солнца-титана, который светил бы вселенной,
Не обновляла рогов и Луна бледнолицая ночью,
Не утверждалась Земля в окружавшей ее атмосфере
Осью своей, как с обоих концов равновесная тяжесть,
И не сжимали земли океаны в объятиях влажных.
Руки свей протянувши по дальним окраинам суши.
Где находилась вода, там и воздух в смешеньи с землею:
Так что вода не казалася жидкою, воздух—прозрачным,
Суша—достаточно твердою. Все было в виде превратном,
Все было в вечной борьбе. Ибо в теле одном совмещались:
С мягкостью твердость, с холодным горячее, с влажным сухое,
С тяжеловесным и плотным—лишенное всякого веса.
Бог и могучая сила природы борьбу прекратили,
Порознь раздвинувши небо с землей, с океанами сушу,
А с невесомым эфиром плотнейший строением воздух.
Но, разобрав все на груды и врозь по частям разложивши.
Все, разобщенное местом, связали союзом согласья.
В светло-лазурном, тончайшем эфире огонь засветился,
Местом жилища избравши высокий свод тверди небесной;
Тотчас примкнул к нему близкий по легкости воздух прозрачный.
Плотною массою суша под собственным гнетом осела,
Все элементы тяжелые вместе с собой увлекая.
открыть спойлер
Землю, кругом обогнувши, вода по краям разлилася,
После того, когда бог (неизвестный доселе, всесильный)
Каждой из этих частей предназначил отдельное место.
Он же и землю скруглил наподобие шара большого,
Чтоб ни с одной стороны не казалася гладкой равниной,
Пролил моря, чтоб они обошли по окраинам сушу
И поднимали волну при напоре бушующих ветров.
К ним он прибавил источники, реки, озера, болота;
Берег крутой приподнял по излучинам рек, из которых
Часть поглощает друг друга; иные ж, раскинувшись вольно,
Водной, широкой равниной, вливаются в бурное море.
Он повелел протянуться полям, приподняться пригоркам,
Зеленью лесу покрыться, восстать каменистым стремнинам.
В небе устроил—два пояса справа, два пояса слева,
Пятый в средине—жарчайший. Таким же числом разграничил
Промысл божественный землю, кругом заключенную в небе.
Столько же поясов в ней оказалося. Средний —
Необитаем от жару, два крайних снегами покрыты;
Но средь холодных и жарких по поясу лучшему сделал
С климатом мягким, как-будто там смешан был пламень с морозом,
Сверху их воздух устроил, который огня тяжелее настолько,
Сколько земля тяжелее воды. А по сферам прозрачным
Он повелел разместиться и влажным туманам, и бурям,
Молниям, ветрам, с собой приносящим морозы и тучи.
Ветрам, однако, премудрый Строитель вселенной дозволил
Краем воздушным и легким владеть не кому как попало:
С ними при строгом порядке, едва лишь управиться можно,
Чтоб не разрушили мира: таков уж раздор между братьев.
Выше над всеми—поставлено было эфирное небо,
Где даже признака грубой земли отыскать невозможно.
Только-что каждая область поставилась в верные грани,
В небе зажглися лежавшие долго под сводами звезды.
И закипело своею отдельною жизнью все в мире огромном.
Боги и разные виды светил в небесах поселились,
Рыба, блестя чешуёю, нырнула в прозрачные воды,
Воздух удобоподвижный достался в жилище пернатым,
Дикие звери в удел получили сухие пространства.
Не было только животного с разумом крепким и с волей,
Чтобы законы всем прочим предписывать, властвовать всюду.
Произошел человек. Порождение лучшего мира,
Был ли он создан Строителем прямо из семени вышних,
Или же в новорожденной земле, разлученной недавно
С светлым эфиром, родных ей небес семена удержались,
И Иафетов потомок, смешавши ту землю с водою,
Сделал из смеси подобье богов,—неизвестно доселе.
Так из земли безобразной и грубой Строителем мира
Был сотворен человеческий образ, незнаемый прежде.
Первый век был золотой,—уважавший и честность, и правду»
Не из боязни закона иль казни, а доброю волей.
Горестей, страха и муки в то время не ведали люди.
Грозное слово закона на медных досках не читалось,
Все без судьи и суда проживали в покое и мире.
Вечно царила весна, и Зефиры, резвяся, летали.
Теплым дыханьем цветы, без семян выраставшие, нежа.
Землю не драли плугами, а хлеб в изобильи родился,
Поле, в пару не лежавши, желтело от тучных колосьев.
После ж того, как Сатурн был низвергнут титанами в Тартар.
Миром правление принял Юпитер, и век изменился.
Стал уж серебряным: золота хуже, а меди ценнее.
Древнюю вечную весну Юпитер тогда уничтожил,
Год разделив на четыре неровные части: на зиму,
На переменную осень и лето с короткой весною.
Воздух от сильного жара впервые тогда накалился,
Лед от холодного ветра повис на деревьях безлистных.
Все забралися в дома, а домами избрали пещеры,
Или густые кусты, или лыком скрученные лозы.
В первый раз семя Церерино под бороздой завалилось,
И закряхтели быки, под тяжелым ярмом надседаясь.
Третий век медный настал, предыдущих гораздо грубее,
Более к войнам пристрастный, однакоже век не преступный,
Только в последний—в железный, все разом пороки ворвались.
Правда и честь, и стыдливость с земли навсегда удалились.
Место же их заменили обманы, коварства и козни,
И ненасытная, гнусная жадность к захвату чужого.
Сосны, стоявшие долго на горных родимых вершинах,
Легкой ладьей обратившись, спустились в морские пучины,
И понеслись по волнам прихотливым в открытое море
На парусах, незнакомых еще с своеволием ветров.
Общую прежде, как солнечный свет или воздух свободный.
Землю тогда землемер обошел, разделив на участки.
Но не плодов или жатв от земли ожидали народы,
А, углубившися в недра, на горе себе добывали
Смерти орудье, железо и—ах!— еще хуже железа—
Золото. Ибо и то, и другое у них обращалось
В средство к ведению войн беспрерывных и вечных усобиц.

Но ведь это же все—в астрологической части—предкоперниковские представления, а в космогонической части они дышат кануном Лавуазье и Лапласа! Как можно подумать, что все это писалось за тысячу лет до них? Это значит прямо издеваться над всеми законами эволюции.

А вот и литературные приемы того же «Овидия», подписаться под которыми не отказался бы и Лессинг. Возьмем хотя бы его поэтическое объяснение происхождения эхо:

ЭХО.

Раз, когда робких оленей Нарцисс уловлял в свои сети,
Нимфа красавица, звучное Эхо, его увидала.
Ныне она обратилася в звук, а в то время имела
Обыкновенное тело, но словом все так же владела,
Как и теперь, потому что она из всего, что услышит,
Только и в силах была передать лишь последние звуки.
Так захотела Юнона, которой нередко был случай
С нимфами мужа застать на горе средь объятий преступных,
Но, как нарочно, богиню, бывало, займет разговором
Ловкая Эхо, а нимфы в то время как раз и исчезнут.
Сметивши хитрость, Сатурния так прорекла в озлобленьи:
«Будешь ты плохо владеть языком, посмеявшись над мною,
«И перестанешь болтать без умолку!»
Сбылися угрозы:
В ней вдруг осталася только способность в конце разговора
Снова слова повторять, передать только то, что услышит.
Видя Нарцисса, бродившего в темном лесу на охоте,
Эхо его полюбила, за ним все следила украдкой.
Чем она больше к нему приближалась, тем больше пылала.
Словно смола на кудели, которая вспыхнет мгновенно,
Если ее хоть немного поближе к огню пододвинуть.
Сколько раз думалось ей подойти к нему с милым приветом,
С ласковым словом. Но есть ли возможность природу осилить?
Силы начать разговор не хватает, и ждет не дождется
Звуков его, чтоб на них отвечать, по природе.
Раз, отделившись от прочих товарищей, юноша крикнул:
«Гоп-Гоп! Здесь кто-нибудь есть?»
«Есть»,—ответила Эхо проворно.
Юноша был поражен, с удивленьем вокруг осмотрелся
И еще громче:
«Сюда!»—восклицает.
Ему отвечают
Зовом на зов его.
«О! для чего от меня убегаешь?»
Он говорит, никого подходящего близко не видя,
И получает в ответ свою фразу от слова до слова.
Остановился Нарцисс и, увлекшись таким повтореньем
Собственных слов, восклицает:
«Вот здесь мы с тобою сойдемся!»
Не было звука на свете, который бы Эхо хотела
С большей любовью теперь повторить, и сказала:
«Сойдемся!»
Речью своею увлекшись, вот, из-лесу нимфа выходит
В полной надежде обвиться вкруг шеи, столь долго желанной.
Но убегает Нарцисс, на бегу отвечая поспешно:
—«Прочь отними свои руки! Скорее лишу себя жизни,
«Нежели повод подам, что отвечу на страсть твою страстью».
Эхо, в ответ повторивши:
«Отвечу на страсть твою страстью!»
Бросилась в лес, и румянцем стыда запылавшие щеки
Спрятала в зелени. С этой поры для отринутой нимфы
Стали приютом всегдашним пустынные только пещеры,
Но в ней любовь не остыла, а больше росла от отказа.
Тело несчастной заботы бессонные все источили.
Только лишь голос остался, а кость обратилася в камень.
Скрылася Эхо в леса. На горах уж ее не видали.
Слышать же слышали все: ее жизнь проявляется звуком.

Как можно даже на минуту подумать, что такая «изящная поэзия» существовала в то время, когда еще не было известно даже и бумаги, за 600 лет до того, как сторонники Магомета писали его Коран на бараньих лопатках, когда папирус был драгоценностью в Европе? Ведь при такой литературе для пергамента, при широком употреблении, не хватило бы бараньих кож, да и выделка его была такая дорогостоящая, что приходилось писать на нем без черновиков. А изящная литература, как и артистическая игра на рояли, требует постоянного упражнения и преемственности. Она,—дитя скорописи и беглого чтения.

Нет! Это явный апокриф эпохи Возрождения, такое время, когда тряпичная писчая бумага была уже в широком употреблении, и ее не жалели тратить на предварительные опыты и черновики.

С тех пор, как укрепилась в науке эволюционная теория и вошла в сознание идея о том, что фундаментом психического совершенствования человека является материальная культура, приписывать «классическим писателям» большую древность стало совершенно невозможно. Самая манера латинских классиков давать своим героям греческие имена характерна для эпохи Возрождения.

В одном из своих произведений сам Овидий говорит, что по происхождению он не какой-либо новоиспеченный, а старинный знатный рыцарь—equis illustris (Reiter, chevalier, cavaliere), хотя и не состоял никогда на военной службе. Родиной его считают именье на реке Пескаре в Неаполитанских Абруццах, потом он,—говорят,—жил в Риме, путешествовал по Греции и, наконец, был сослан «Августейшим» неизвестно за что на Нижний Дунай в какое-то Томи, где и умер.

Знаменитость его, не известного в средние века, сделалась так велика (и не напрасно!) в начале XVI века нашей эры, что в царствование большого любителя классиков Фридриха III Мудрого (14-86—1525), основавшего Виттенбергский университет, было открыто вслед за быстрым распространением сочинений Овидия и несколько его гробниц. Особенно посчастливилось в этом отношении 1508 году, когда были сразу найдены две несомненные, судя по надписям: одна в Нижней Венгрии, на которой начерчено прямо: P. OVIDII NASONIS, и другая в Саварии с такой же точно надписью. Из остальных его могил более достоверны: одна в Паннонии, другая на пути из Понта в Рим и третья в Томи на Дунае, где Овидий,—говорят нам,—писал стихи и на немецком (готском) языке.

Все это показывает, что он жил едва ли много ранее XV века нашей эры, но, к сожаленью, я не нашел в его стихах (хотя в них и постоянно упоминаются планеты и созвездия) ни одного астрономического места, годного для точного вычисления времени его жизни.

Прибавлю еще, что и в самих псевдо-именах классических писателей, когда их произносишь, зная смысл, выходит иногда сплошной комизм. Вот хотя бы знаменитый Виргилий, рукописи которого Медицейская и Ватиканская были открыты лишь в 1740 году, почти через триста лет после того, как в 1469 году были изданы его сочинения. Его полное имя Publius Virgilius Maro (или Marro) в переводе с латино-итальянского значит «Публичный девичий каштановый орех», при чем еще вдобавок «каштановый орех» по-итальянски фигурально обозначает секретную книгу для чтения.17 Немногим лучше выходит при переводе и Корнелий Непот, по-латыни «Рогатый внук», и сам знаменитый оратор Марк Цидерон—в переводе «Увядший горох»,18 и только что дитировапный Овидий, полное имя которого Публий Овидий Назо—значит «Публичный яйдевидный нос» (Ovidius— Ovoideus).

А если обратимся к разговорам древних исторических деятелей, то и в трагически-патетическом предсмертном восклицании Юлия Цезаря, убиваемого своими же друзьями: «И ты, Брут!», мы с изумлением услышим: «И ты, скотина!», потому что имя «Брут» и значит по-латыни «скотина».19 Невольно спрашиваешь себя: не юмористика ли это средневековых апокрифистов, нарочно выдумывавших себе такие псевдонимы?

17 Publius— вариация слова publicus, Virgilius или Vergilios—прилагательное от слова Virgo (древне-италийское vergo)—дева. А если допустим, что maro не есть транскрипционное сокращение marro, то находим в итальянском и просто maro—кошачья трава, италийское название растения из рода marum.
18 Marcus—увядший, усопший, клейменый; cicero—горох.
19 Латинское brutus, итальянское bruto, французское brute—грубый зверь, скотина.


В общем же мне кажется, что частые прибавки букв M, C, L и R. перед именами «римских» деятелей имели в Италии и значение титулов: M—marchece (маркиз), C—conto (латинское comitus—граф), L—lucidezza (его светлость), publico (его знаменитость). В церковном же языке M могло означать усопший (mortus), C (Caius)—святой (греческое άγιος). А потом уже все это было превращено в латинские собственные имена.

При специальном обзоре классической литературы, в связи с развитием религиозных представлений в средневековой Италии а Западной Европе, я еще буду специально развивать эти свои воззрения на палео-классическую литературу, как на апокрифы конца средних веков, а теперь я сделал только краткие замечания, без которых мое скептическое отношение к древности классицизма показалось бы слишком необоснованным непредупрежденному читателю, особенно же специалистам по этому предмету, которым с юности внушена идея о древности классической литературы.

Но я убежден, что ее детальное исследование посредством указанных здесь мною стилеметрических, астрономических и других рациональных методов вольет новый свет и в этот запутанный предмет.

«Средневековой латинский язык (т. е. еще носивший многочисленные следы современных ему живых средневековых говоров) существовал вплоть до эпохи Возрождения,—говорит В. А. Богородицкий 20—и лишь потом был восстановлен древне-латинский язык».

И вот, вся моя разница в воззрениях на этот предмет с нашим ученейшим сравнительным языковедом заключается лишь в одном слоге: вместо восстановлен, я говорю установлен.

20 Лекции по общему языковедению. Казань. 1913.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №33  СообщениеДобавлено: 10 янв 2015, 17:01 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
ГЛАВА IV.
ГРЕЧЕСКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ТВОРЧЕСТВО.


Грубая церковная греческая литература средних веков была матерью классической греческой литературы, а не ее дегенеративной дочерью.

Из моей записной тетради.


Разделение труда,—говорят нам,—есть одно из важнейших условий его производительности. Вот хоть изготовление булавок, как оно было в XIX веке. Один режет проволоку, другой ее заостряет, третий пристукивает головку, четвертый укладывает в пачки. Изготовляемая булавка переходит из одних рук в другие, каждый делает лишь свою деталь, и все быстро кончается, потому что происходит в одном месте и в одно время. Но что сказали бы вы, если б кто-нибудь устроил свою мастерскую так, чтобы в одном городе только рубили проволоку, в другом, и притом очень отдаленном, только ее заостряли, и в третьем, еще дальше, только пристукивали бы к ней головку и везли в четвертый город на склад для распределения?

А если это было бы нелепо, то как же можно себе представить, что именно так и случилось при развитии литературы какого-либо передового народа, где поэзия и проза, наука и беллетристика, во всех их формах, представляют только различные стороны деятельности пробудившегося человеческого гения, всегда и везде рвущегося по всем доступным направлениям? Как можно себе представить, чтобы они были распределены по различным векам и городам? Как можно представить, что, например, греки несколько сот лет разрабатывали в одной своей области только один род литературы, потом, забросив его, несколько сот лет занимались в другом месте другим, потом, забросив и это, несколько столетий занимались третьим, и опять в новом месте? Возможно ли такое разделение литературного труда по городам и векам?

Конечно, нельзя себе даже и представить. А между тем нам говорят, что это было так, и разделяют греческое умственное творчество на пять периодов.

1 период. В нем,—говорят нам,—греческая и вся вообще человеческая лирическая поэзия была начата сразу величайшим из всех поэтов Орфеем—сыном музы Каллиопы, укрощавшим зверей своими песнями, выведшим с ними свою жену Эвридику даже из подземного царства, но разорванным, наконец, на клочья восхищенными его музыкой вакханками более чем за 1000 лет до начала нашей эры, и от его песней и стихотворений ничего не осталось.

Затем был поэт Музей (которого, быть-может, сделали из Музея-Грамматика, автора поэмы «Геро и Леандр»). Затем Эвтолп и Памир и, наконец, Гомер, будто, бы живший около 900 года до начала нашей эры и написавший «Илиаду» и «Одиссею». Однако, по исследованиям современных авторов, он был только талантливым компилятором, скомпановавшим в одно целое песни греческих баянов, героем которых в Илиаде является быстроногий Ахиллес, а в Одиссее—хитроумный Одиссей -Мореплаватель.

открыть спойлер
Когда же это было? Действительно ли за 900 лет до начала нашей эры? Но появление в полном виде таких огромных поэм (для которых не хватило бы никаких глиняных плиток и на которые даже пергамента пришлось бы употребить целый воз) явно невозможно в древности. Это—компилятивная литература скорописного и бумажного времени. Такие вещи не могли быть. написаны ранее средних веков. Да и город Илион в Тройаде очень напоминает Элию Престольную (Aelia Capitolina, как назывался палестинский современный Псевдо-Иерусалим при Траяне. А самое имя Элий то же самое, что и Илия.

Что же касается до «Войны мышей и лягушек», тоже по стилю приписывавшейся прежде Гомеру, то эта поэма теперь считается лишь талантливой пародией на «Илиаду», в которой в напыщенной, величавой форме описываются под видом битв лягушек и мышей совершенно такие же деяния, как и в «Илиаде». Думать, что это произведение тоже очень древнее, совершенно невозможно.

Да вообще о всех эпических больших поэмах нельзя сказать, чтоб какая-нибудь из них предшествовала другим видам литературного творчества. Вот и у нас, в России XVIII века, Ломоносов пишет «Петриаду», Тредьяковский—«Телемахиду» и Херасков— «Россиаду». Перед этим, в Западной Европе Камоэнс создает «Луизиаду», Тассо «Освобожденный Иерусалим», Ариосто «Неистового Роланда», Фирдуси пишет «Шах-Намэ», Руставели «Барсову кожу», а еще ранее Виргилий пишет «Энеиду», тоже в такое время, когда на латинском языке существовали уже все виды поэзии и прозы. Так почему же мы должны обязательно думать, что «Одиссея» и «Илиада» (взятые целиком) предшествовали остальным видам греческой литературы, а не представляют собой даже очень поздних компилятивно-поэтических работ, непосредственно предшествовавших Виргилию, или даже являющихся дальнейшим развитием его «Энеиды?»

С этой точки зрения все большие эпические произведения, не исключая и «Нибелунгов» в Германии, и «Калевалы» у финнов, и «Эдды» у Скандинавцев, являются результатом чьего-то индивидуального творчества, которое только пользовалось отдельными мелкими поэмками своих предшественников, как каменщик кирпичами при постройке большого здания, даже очень, сильно обтесывая их, где это нужно по его форме.

Ведь и теперь у нас талантливый поэт мог бы из былин об Илье-богатыре создать целую «Илиаду», расположив их в определенном порядке, обтесав, где нужно, и сцементировав промежутки собственными вставками в том же стиле и размере. Отодвижение этого рода литературы у греков в глубокую древность не представляется естественным с эволюционной точки зрения. Много легче, наоборот, допустить очень позднее его происхождение, когда накопилось достаточно литературного материала и начитанности для цементировок больших поэм.

И вот мы дошли теперь до Гезиода, считающегося завершителем этого древнейшего периода греческой литературы, создавшего будто бы в Беотии рапсодии, т. е. сочинения на народные темы в фантастической форме, и дидактические, т. е. поучительные, стихотворения, к которым принадлежат его «Труды и Дни» и, кроме них, «Теогония» и считаемый подложным «Щит Геракла». Эта форма поэзии, излагающая в стихах научные предметы, пропав куда-то у греков после Гезиода, вдруг воскресла на латинском языке у Виргилия в «Георгиках», у Горация в его «Поэтическом искусстве», а затем снова заснув на тысячу слишком лет, опять воскресла к пышной жизни в эпоху Возрождения у нео-классиков и даже попала в русскую литературу, как, например, воспевание бога Державиным:

О, ты, в пространстве бесконечный,
Живый в движеньях вещества,
В теченьи времени предвечный,
Без лиц в трех лицах божества!
Или в стихотворении Ломоносова «О пользе стекла».

И вот, я во второй раз спрашиваю: возможны ли в эволюции человечества такие долгие спячки и внезапные короткие пробуждение одного и того же рода литературы в иных странах и иных веках, уснув навеки на своей родине? Ведь, если так, то и наша современная наука и литература могут вдруг неожиданно и беспричинно заснуть тысячи на две дет и потом внезапно пробудиться к новой жизни... например, на луне.

Перейдем теперь ко второму периоду древне-греческой литературы, начавшемуся с VIII века до начала нашей эры. Здесь тоже своеобразный колорит.

Вот,—говорит нам,—встает в VII веке до начала нашей Эры Каллин в Эфесе и создает стих из двух строк, на военные и патриотические темы, но его произведения имеются лишь в цитатах поздних авторов. А на Паросе поднимается, одновременно с ним, творец ямба, Архилох, писавший такие Эпиграммы, что люди, против которых они были направлены, кончали жизнь самоубийством, как это было, например, с некиим Ликамбом и его дочерью Необулой. А потом его стихотворный размер подхватил Гораций в Риме через 600 лет после смерти изобретателя.

В том же минус седьмом веке восстают Ксилин и Хромой Тиртей (Тиртевс) в Афинах, до того воодушевивший своими песнями спартанцев, что только благодаря ему они одержали победу над мессинцами.

А Мимнерм в Колофоне пишет в том же веке замечательные любовные элегии. Терпандр на острове Лесбосе в —676 году изобретает музыкальный инструмент кифару, и первый напевает под говор струн свои, не дошедшие до нас, лирические произведения. Алкей в Митиленах пишет в —600 году оды, гимны и любовные песни, громит тиранов и воспевает храбрость.

Его современница—поэтесса Сапфо, названная Платоном «Десятой Музой», конкурирует с ним в тех же Митиленах в любовных стихотворениях и гимнах, изобретает сапфический стих и бросается в море со скалы из-за несчастной любви.

Затем Анакреон (ум. —495) творит короткие куплеты из четырех строк, и все поселяне и горожане ведут хороводы в рошах под звуки струн и лирических напевов своих поэтов и поэтесс.

В этот период мелодическая песнь, —говорят нам,—разделилась на эолийскую, при которой, вероятно, под звуки эоловой арфы греческие пастушки и пастушки воспевали веселье и чувственные радости жизни, и хорическую, когда все пели хором возвышенные гимны при торжественных процессиях в честь богов.

Одновременно с этим, Теогнис в Мегаре и Фукидид в Милете публикуют свои поученья—гномы. Симонид первый, современник «десятой музы»—Сапфо, в 600 году до начала нашей Эры, в Аморге ядовито осмеивает женщин, а Симонид второй вслед за ним ( —556, —468) воспевает битву при фермопилах, и одновременно с ним Гиппонакс в Эфесе делается знаменит своими недошедшими до нас сатирами.

Стесихор, умерший в —556 г. в Сицилии, создает там лирические произведения в гомеровском стиле, а в Фивах восстает величайший лирический поэт Пиндар ( — 522, —448), придумывающий необыкновенные по своей силе гимны богам, дифирамбы героям и эпиники, т. е. хоровые оды с музыкой и пляской в честь победителей на олимпийских, пифийских, немейских и истмийских играх. Сорок пять из приписываемых ему эпиникий имеются и в русском переводе, но древность их рукописей, как и всех греческих, не доходит до пределов даже средних веков.

В это же время,—говорят нам,—Сусарион в Триполи и Фестид создают комедии и трагедии в виде религиозного дифирамба божественному Дионису, миф о котором носит все основные черты евангельских мифов о Христе. Он был сыном бога Громовержца, творца небес и земли, от земной девушки Семелы, которая в позднейших мифах превращается в богиню Деметру. Разорванный тиграми, он ожил после того, как его сердце проглотил Громовержец, и празднества в его честь сопровождались попойками, отдаленные следы которых остались в современном запивании причастия красным вином, разбавленным, по древнему греческому обыкновению, водою.

Отсюда происходит и слово «комедии» (греческое комой-дии), т. е. процессии богу Громовержцу, остаток которых мы имеем в православной прос-комедии, что значит,—предшествие богу Громовержцу. Менее ясно происхождение слова трагедия (τραγφδία), сокращение слова трагос (τράγος)—козел и одэ (φδή)—ода, песнь, т. е. процессии в честь Козерога с человеческим жертвоприношением. Да и самое имя Дионисий на востоке превратилось в Богуса, т. е. бога (в латинской транскрипции Бахус).

Все это указывает, что комедии вообще начались с христианской прос-комедии, и их напрасно относят в дохристианскую древность.

Из философов этого времени,— говорят нам,— Анаксимандр из Милета ( —611, —545) выделяет из беспредельности четыре элемента средневековых алхимиков: сухое и влажное, холодное и теплое. Анаксимэн в Милете ( —VI век) утверждает, что начало всего есть беспредельный воздух, из которого через разрежение образуется огонь, а через сгущение—вода, земля и ветер. А Ксенофан ( —570, —480) провозглашает, что «бог и мир одно и то же», и восстает против средневекового теологического антропоморфизма.

Начинается,—говорят нам,—классический период греческой беллетристики, когда авторы, перелетев мыслью через 1000 лет в будущее, начинают писать совершенно тем же языком, как и в эпоху Возрождения.

Выходит на сцену Эсхил ( —525, —466), истинный отец греческой трагедии, положивший начало диалогу. Он пишет «Прикованного Прометея» и,—говорят нам,— творит (без бумаги) 70 других трагедий, из которых семь имеются в наших библиотеках в полном виде. Вслед за ним выступает Софокл ( —485, —400). Вместо слепого следования року, характеризующего произведения Эсхила, он вносит психологическую мотивировку действия, вводит кроме диалогов и трилоги, и патетические разговоры. В цельном виде из приписываемых ему трагедии мы имеем тоже семь, но в отрывках ему приписывают до 130.

Выступает Еврипид ( —480, —405), особенный мастер в изображении женских дурных характеров, введший прологи и злоупотреблявший вмешательством богов для разрешения запутанных человеческих действий.

Появляются Ион на Хиосе ( —V век), со своими, не дошедшими до нас, элегиями и трагедиями; Агафон ( —448, —401) с риторическими местами в своих пьесах; сатирик-драматург Ахей ( —480, —406) и Крития. Комики—Хионид, Магнет и Кратин ( — 520, —423) выступают с комедиями обличительного характера и, наконец, появляется сам Аристофан ( —452, —380), осмеявший демагогов, философов, писателей, судей и женщин с претензиями на общественную деятельность.

Вслед за ними выступают Антифан ( —405, —330) из Родоса, написавший (без бумаги) 200 пьес; Евбул ( —376) пишет пародии на Еврипида и 104 комедии, относительно которых неизвестно даже имен. Менадр ( —342, —290) творит реалистические комедии, известные только в латинских текстах Теренцпя и Плавта. Неожиданно появляются, как deus ex machina, многотомные историки.

Геродот, отец истории ( —485, —425), дарит нам «Историю персидских войн», во введении к которым много говорит о возвышении персидского царства, Вавилонии, Ассирии, Египта, Скифии и Ливии, при чем древнейшей рукописью считается медичейская, относимая к X веку нашей эры.

Фукидид ( —424, —404) пишет многотомную «Историю пелопонесской войны». Ксенофонт ( —434, —359) дает ее продолжение и описывает отступление 10 000 греков под его начальством из Малой Азии; Ктесиас ( —400) пишет персидскую историю; Феопомп ( —IV век) продолжает историю Фукидида и дает нам очерк своего времени; Ефор ( —400) пишет всеобщую историю со времени «переселения дорийцев» до —340 года... Но вот величайший оратор мира Демосфен ( —383, —322) произносит свои «филиппики», и огромный урожай на историков прекращается в минус четвертом веке. Он возобновляется с новой силой только в минус втором веке, когда Полибий ( —205, —123) пишет (без бумаги) сорокатомную историю распространения римского владычества. Из этих сорока томов известны, правда, только пять книг, но многочисленные цитаты из него находятся у разных поздних авторов в доказательство верности их представлений. Диодор Сицилийский, живший в самом начале нашей эры, доводит в сорока томах своей «Исторической библиотеки» историю всех, известных в то время, народов до минус 60 года. Художник Аполлодор ( —520) изобрел в это время уже штриховку и тени в живописи, а другой Аполлодор ( —140) написал географию в стихах, историческую хронику и сборник мифологических сказаний. Дионисий Галикарнакский дарит нам в минус первом веке на греческом языке 20 томов «Римской археологии», из которых известны девять. Страбон ( —54, —24) пишет (без бумаги) семнадцать книг всеобщей географии, считающейся лучшим первоисточником для изучения земли и ее народов 1 во времена евангельского Христа, хотя и не говорит о нем. И, наконец, появляется сам этот «Христос», великий врач, исцеляющий больных одним своим прикосновением и воскрешающий даже мертвых, великий алхимик, превращающий воду в вино и признанный компетентными людьми за сына самого бога Громовержца.

1 Прекрасный русский перевод Мищенко.

Начинается христианская эра и ее основатель, хотя и был «еврей из Сирии», но ученики его оказываются почти все греками и пишут исключительно по-гречески.

Оставляя пока характеристику первых веков христианства, обратимся снова к его кануну и посмотрим другие стороны тогдашней умственной жизни.

Не менее процветают в это время и наука, и философия. Разработка их в Греции,—говорят нам,—началась еще в то время, когда Симонид Старший осмеял женщин.

Прежде всех поднялся гигант науки и философии Пифагор ( — 580, —500) и основал в Кротоне свое пифагорейское товарищество, открыл знаменитую в эпоху Возрождения теорему «Пифагоровы штаны», выработал теорию чисел (сделавшуюся в действительности возможной только через тысячу лет после него, со времени изобретения арабами десятичной системы счисления) и, наконец, основал астрономию, которая по тем же нашим первоисточникам создана лишь в минус втором веке Гиппархом, жившим через 400 лет после него.

Оглохший к раздававшимся еще звукам последнего поэта того периода—Пиндара, греческий гений бросается к науке. Поднимается Гераклит ( —500 г.) в Эфесе, провозгласивший огонь (он же: святой дух) первопричиной всех веществ, которые возникают из него и исчезают в нем.—Но ведь это—флогистон эпохи Возрождения, изгнанный из науки только гением Лавуазье! Он объявляет, что Слово (Λόγος— по-гречески) есть мировой разум, но это же самое открывает через 500 или даже через 1000 лет и автор евангелия Иоанна, и провозглашает, как свое, в знаменитом изречении «в начале было Слово, и Слово было у бога, и Слово было—бог». Кроме этого, Гераклит же произнес и гремевшее в эпоху Возрождения изречение: «все течет».2

Одновременно с ним, в Ионии рождается Анаксагор ( —400, —428), но переселяется в Афины (впервые возрождающиеся при нем к умственной жизни) и провозглашает там, что все состоит из множества делимых до бесконечности и вечно неизменных первовеществ, распределяемых мировой мыслью; за них его, будто бы, прогоняют из свободомыслящих Афин, как это ни странно. И в то же время, в колонизированной греками Сицилии, в нынешнем Джирдженте, Эмпедокл ( — 490) поправляет и Гераклита, и Анаксагора и объявляет то самое учение, которое воскресло через две тысячи лет и господствовало безраздельно в ученом мире вплоть до возникновения новейшей химии,—учение о четырех стихиях: огне, воде, земле и воздухе, из которых будто бы слагается все сущее, когда соединяет их предвечная Любовь, и разрушается, когда их разделяет Вражда. А Зенон создает Диалектику, как искусство спора, путем приведения опровергаемого положения к нелепости...

Но, вот, не успели еще они умереть, как поднимается новый гигант мысли, Демокрит ( —460, —370), и, низвергая (будущие!) средневековые теории о делимости вещества до бесконечности и о четырех стихиях, провозглашает полностью атомистическую теорию новейшей химии за 2200 лет до ее возникновения! Он делает это открытие во Фракии, и как раз в городе Абдере, считающемся в классической литературе «глупейшим из всех земных городов», так что слово «абдерит»3 было синонимом дурака.

«Все—говорил он так же, как и Лавуазье потом в Париже,— состоит из неделимых атомов, и все явления природы объединяются их движениями». Читатель видит сам, что даже и наша современная электронная теория была предвосхищена за 2300 лет до нас в самом глупом из древне-греческих городов!

И одновременно с ним на острове Кóсе Гиппокрит ( —460, —356) основывает медицину совершенно в том же виде, в каком она будто бы вторично «воскресла из забвения в эпоху Возрождения».

Он пишет «семь книг об эпидемиях», создает диагностику, издает (без бумаги) книгу о переломах костей, о членах человеческого тела,4 и все в ней так, как писали (уже на бумаге!) в Европе, в XIII веке!

2 πάντα ρεί (панта рей)—все течет.
3 Абдерит—синоним крайней глупости у греческих классических писателей.
4 «Epidemiorum libri septem»; «De articules»; «De fracturis»; «Praenotionec et Prognosticon»/


Одновременно с ним эффектно является на сцену и уходит с нее прославленный Сократ (т. е. по-гречески: Спасатель Власти, а имя жены его—Ксантиппа—значит Рыжая Кобыла). Он,—говорят нам,—не оставил ничего от своей великой мудрости, потому что учил обыкновенно на улицах и площадях, где было очень трудно его записывать, но он был продолжен плодовитым писателем Платоном ( —427, —347), диалоги которого я уже разбирал выше стилеметрическим способом, при чем указывал, что между ними нет ни одного, который не считался бы за подложный тем или иным из новейших ученых платонистов. И наиболее характерной особенностью его философии является то, что всякому бытию, будто бы, предшествовала его идея, заменившая тут «Слово» евангелиста Иоанна, и она же по нему является и вездесущим богом, творцом всего. Но, ведь, это уже исправление наивного представления Иоанна!

И вот,—говорят нам,—вслед за Платоном выходит на историческую сцену сам Аристотель ( — 384, —328) из Македонии, мудрейший и величайший из всех ученых. Он основывает логику, дает до-Линнеевскую классификацию животных и становится,—говорят нам,—после долгого полного забвения руководителем западных ученых эпохи Возрождения по вопросам биологии, органографии, систематики, науки о государстве и делит душу животных на три души: растительную, животную и мыслящую, существующую только у человека. Через 1000 лет (не ранее VIII века) его сочинения появляются,—говорят нам,—на арабском языке, а в XIII и XIV веках он открывается в Европе и объявляется незыблемым авторитетом и всеобщим верховным учителем. Не мудрено после этого, что вместе со смертью Аристотеля урожай на философов в древней Греции прекращается.

Наступает четвертый период, называемый Александрийским, со времени постройки Александрии, как выражаются, «в 335 году до Рождества Христова», и он продолжается до самого этого «рождества».

Прекращаются на греческом языке и трагедия, и комедия, и поэты лирические и сатирические (таблица XXIII); философы перестают философствовать, политические ораторы смыкают свои уста, и только буколические поэты родятся на свет, чтоб восхвалять прелести сельской жизни, да дидактические поэты воспевают научные предметы, и продолжают пышно цвести физико-математические науки, возникшие еще в предыдущий период.

3-t-XXIII.gif

Филон в —250 г. пишет свой «Механический синтаксис», из которого нам дают отрывки только очень поздние авторы. Герон открывает свой знаменитый фонтан, Гиппарх в минус втором веке основывает в Никее (!) астрономию, дает широты и долготы для земли и неба и, составивши каталог звезд, открывает, что климатический год длиннее звездного...

— Но как же мог он это сделать,—перебиваете вы меня,— когда в то время не была еще известна даже и приблизительно длина климатического года, впервые установленная юлианским календарем, считавшаяся даже на Никейском соборе тожественною с длиной звездного и с длиной климатического года?

— Никак не мог,—решительно отвечу на это я.—Ведь для того, чтобы определить прецессию, недостаточно было составить грубым угломером каталог звезд. Для непосредственного измерения передвижения точки равноденствия нет и теперь в астрономии никаких инструментов, потому что и самой этой точки нигде не видно. Передвижение равноденствия могло быть установлено лишь косвенным путем. Когда на Никейском соборе (325 г.) декретировали, что день бывает равен ночи 21 марта, то думали, что так будет и всегда. И лишь через 128 лет астрономы 453 года впервые могли бы заметить, что весеннее равноденствие пришлось уже на 20 марта. Но заметили ли они? Конечно, нет, потому что тогда не было еще и верных часов для определения равенства дня и ночи, и во все средние века мы не видим ни одного указания на то, чтобы ученые в Европе усомнились в верности никейского решения. Нужно было пройти более 1000 лет, чтобы, сделав новые точные измерения гномонами длины теней в солнцестоянии и придумав точные часы для определения длины дня и ночи, а также наблюдая очень долго гелиатический восход близ-эклиптикальных звезд, особенно Регула (от которого и произошел термин: регулирование),—астрономы могли убедиться, что равенство дня и ночи приходится и весной, и осенью в их время ранее, чем положили никейские ученые, и что Регул начинает восходить на 9 дней позднее.

Перечислив это из дней солнечного годичного пути на градусы эклиптики, тогдашние ученые легко могли перевести все это и в те градусные единицы, в каких дается теперь прецессия в астрономии. Иначе никак нельзя было измерить величины прецессии. Одно поднятие созвездия феникса над горизонтом еще не показывало «ловцам этой птицы» обращения полюса неба вокруг полюса эклиптики...

Как же определил ее Гиппарх, только-что изобретший небесные координаты и не имевший еще достаточного количества наблюдений ни над отступлением равноденствия от чисел Юлианского календаря, которого при нем еще не было, ни над отступлением гелиатических восходов и закатов звезд от чисел того же самого, неведомого ему, Юлианского календаря?

Ясно, что это—миф о каком-нибудь более позднем астрономе. Не о Птолемее ли Александрийском? И этого не может быть. Отступление равноденствия от Юлианского календаря и отступления от него гелиатических восходов звезд были еще в пределах ошибок тогдашних наблюдений, а потому и мои сомнения даже о принадлежности сочинений самого Птолемея второму веку нашей эры вполне уместны.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №34  СообщениеДобавлено: 10 янв 2015, 17:06 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
Но, обратившись к истории древней астрономии, мы находим и еще более поразительные вещи. Вот Фалес, живший между —639 и —546 годами, еще не зная длины солнечного года, уже предсказывает солнечное затмение не иначе как «на 28 мая минус 584 года» по Юлианскому календарю, и оно сбывается! Вот Аристарх Самоский ( —III век) за две тысячи лет до Коперника уже учит о движении земли!

Все это так невероятно, что хочется поскорее оставить астрономов Александрийского периода и обратиться к другим гениям того времени. Особенно посчастливилось в это время Аполлониям, т. е. лицам, одноименным с провозвестником будущих времен, Аполлоном-Фебом, изобретателем цитры и предводителем муз.

Аполлоний Родосский, поэт, пишет в минус III веке поэму «Аргонавты»; Аполлоний Тралевский, скульптор, изваивает группу Фарнезского быка, хранящуюся в Неаполе; Аполлоний Пергский в Памфилии создает теорию конических сечений еще в —200 году нашей эры! Аполлоний Тианский живет в Малой Азии одновременно с евангельским Христом и так же, как и он, проповедует чистое богопознание и считается олицетворением самого божества. Из остальных деятелей Арат ( —230) в Киликии создает астрономическую поэму Phaenomena et Prognostica, известную только в латинском переводе, приписываемом самому Цицерону. Каллимах ( —310, —235), царь элегии, служит потом, через триста лет, образцом для латинских произведений Овидия, Виргилия, Пропорция и Катулла. Он пишет,—говорят нам,—более 800 произведений в стихах и прозе, множество гимнов, поэм, Эпиграмм и эротических стихотворений, и его сборник «Причины» (Αΐτίαι) в четырех книгах послужил (через 2000 лет!) источником многих романических сюжетов в европейской литературе нового времени. Теокрит (—250) в Сиракузах создает свои идиллии из жизни древне-греческих невинных пастушков и пастушек. Бион ( —200 л.) в Сицилии продолжает писать в стиле Теокрита, но прибавляет и эпиграммы, и чисто эротические куплеты.

Мосх (т. е. Москвич по-гречески) в минус втором веке пишет в том же роде поэму «Европа».

Маленькие рассказы авторов этого направления, противопоставляющие простоту и невинность деревенских обитателей испорченности городов, окончившись быстро в Греции, вдруг возрождаются сначала на латинском языке у Виргилия и Кальпурния, оканчиваются навеки и у латынян, а затем вдруг воскресают во Франции в XVI веке у Ронсара, Мадам Дезульер и Делиля, к великому ужасу академика Буало.

Несмотря на его вопли, пастушеская идиллия переносится Томсоном (1700 —1748) в Англию, Геснером, Фоссом и отчасти даже Гёте в Германию, а в Россию Сумароковым, Княжниным, Владимиром Панаевым, Гнедичем и Карамзиным.

Возможно ли, с эволюционной точки зрения, такое пробуждение одного и того же экзотического рода литературы на чужбине через тысячелетия после того, как оно вымерло у себя на родине? Мы прямо должны ответить: НЕТ!

Так мы дошли до пятого периода греческой литературы, называемого римским, а у теологов—христианским, хотя по нашим предыдущим вычислениям христианский период начался только с «Великого царя» (Василия Великого по-гречески). Продолжением Теокритовых пастушков и пастушек являются в это время евангельские рыбаки и грешницы.

открыть спойлер
Но точно ли евангелия были продолжением, а не началом пасторальной литературы? По существу своему,—это начало, потому что греческий язык евангелий, этих зародышей сентиментального романа, несравненно менее совершенен, чем у классических авторов, у которых он сходен с языком писателей эпохи Возрождения. Но и с евангелиями не все обстоит благополучно. Казалось бы, что, раз возникнув, этого рода литература должна была пышно расцвести и развиться во втором и третьем веках нашей эры. Однакоже на деле не оказывается ничего подобного. После того, как появились евангелия Марка и Иоанна, творчество этого рода приостановилось. Евангелие Иоанна не имело совсем пополнителей, а евангелие Марка вскоре значительно пополнилось новыми легендами. С одной стороны, Матвей прибавил к нему родословную и детство Иисуса вместе с несколькими другими сказаниями, а с другой—Лука сделал несколько прибавок в средине—и таким образом произошли еще два производные евангелия, основой которых служит Марк. Затем еще вышли евангелия Иакова, Никодима и некоторых других, и творчество европейских авторов в этом отношении надолго приостановилось, и, если верить церковным историкам, почти никто не хотел поклоняться новому богу. Даже во время Апокалипсиса, как видно из него самого (гл. II и III), существовали только семь общин в Малой Азии.

Взамен этого появляются обстоятельные греческие и римские историки, ничего не знающие даже и о таких первостепенно важных событиях, как сошествие на землю самого бога-Громовержца, его вочеловеченье в Палестине и обратный отлет на небо в глубоком разочаровании, вследствие того, что почти никто из людей не поверил его рассказам, будто он и есть творец небес и земли, в одно и то же время и отец, и сын самого себя, и один в трех персонах (uno in trinità).

Мы можем, конечно, не удивляться тому, что тогдашние греческие философы, ученые, историки и беллетристы не поверили последним двум странным утверждениям, возможным только в доме умалишенных (удивляться приходится лишь тому, что им верят многие современные люди, считающие себя образованными и находящимися в здравом уме). Но как же они умолчали об этой повальной болезни своих современников, когда так подробно описывали другие, несравненно меньшие, общественные бедствия, в роде сравнительно скоропреходящей чумы?

Я уже не буду ничего говорить о Рыжем Иосифе (Иосифе Флавии), родившемся, как говорят, вслед за смертью Иисуса в 37 году нашей эры, этом «фарисее», с отцом которого, вероятно, и разговаривал Иисус в Эль-Кудсе о том, нужно ли платить подати царям. Возьму другую знаменитость того времени.

Вот восстает почти одновременно с Рыжим Иосифом знаменитый Властелин Богатства (Плутарх, от 50 до 120 г.) в греческой Беотии и пишет в назиданье потомству свои «Жизнеописания знаменитых людей». Как не упомянул он ничего о такой знаменитости, как сам творец неба и земли, родившийся при его отце от палестинской девушки, и ни слова не сказал о таких философах, как Иоанн Богослов с его учением о Логосе-Слове?

На весь этот период греки совершенно бросают беллетристику, не пишут более ни драм, ни комедий, ни поэм. Подобно хозяевам, ведущим земледелие по способу трехпольного хозяйства русских крестьян, сеющих сначала рожь, на следующий год овес, а потом оставляющих землю на год под паром, они тоже оставили «под паром» свои головы для изящной литературы.

Идет целый ворох историков. Аппиан в Египетской Александрии пишет (без бумаги!) Римскую историю с древнейших времен до Октавиана Августа в 24 книгах. «Современник Христа Страбон» ( —54, +24) пишет в Понте свою огромную «Географию» в 17 книгах (есть русский перевод Мищенко, 1879 года). Дион Кассий (155—230) пишет (без бумаги) «Историю Римской империи от основания Рима» по 229 год нашей эры в восьмидесяти книгах. Геродиан (170—241) пишет политическую историю той же империи от Благочестивого Антонина до Гордиана III.

Великий астроном «Хромой Птолемей» в Александрии создает «Оптику» в пяти книгах, в которой излагает современное нам учение об отражении и преломлении света; пишет три книги о музыке, учение о гармонии, создает нашу новейшую картографию с 360-градусной сетью параллелей и меридианов (которые благодаря извилистости земной поверхности и морей можно определить только с помощью наших переносных точных часов!); доводит границы исследованного мира в Африке до Занзибара, в Азии—до Китая и Сиама, в Европе—до Скандинавии и Северной России; дает замкнутые очертания Каспийского моря и указывает впадающие в него реки: Волгу под именем Ра (река, древнее рка или rha) и Урал под именем Даик (русское: Яик) и даже ставит север наверху карт, как мы, а не восток, как даже в XII веке. И вот оказывается, что в средние века еще никто ничего этого не знает... «Средние века,—говорят нам историки географии,—были эпохой возвращения к первобытным представлениям о земле, как о плоском четырехугольнике или как о круге, и только в XV веке Марк Бехаим сделал первую попытку изобразить землю действительно в виде шара, т. е. глобуса».

3-45.gif
Рис 45. Образчик средневековой картографии арабов X века нашей эры.

Карта всего мира Аль-Истахри, около 950 года в «Книге путей и государств».

Но точно ли тут было простое возвращение, т. е. впадение юношеского возраста человечества в младенческое состояние, через которое оно прошло уже тысячелетие назад? Точно ли «География» Птолемея, «остававшаяся ранее забытой», была открыта, как нам утверждают,—лишь вместе с открытием Америки Колумбом в 1492 году? Не проще ли допустить, что эта книга была и написана от имени древнего греческого ученого незадолго до поездки Колумба? Ведь только к этому времени и накопились для нее достаточные предварительные материалы (см. рис. 45, 46, 47, 48). Лишь в XIII веке Марко Поло (1254—1323) ездил из Венеции к монгольскому хану Кублаю 5 и написал мало распространившуюся тогда рукопись, в которой дал первые точные сведения о Монголии и впервые сообщил о существовании Японии и Малайского архипелага?

5 См. перевод его книги в «Чтениях Московского Общества Истории» 1861, кн. 3 и 4, и 1862, кн. 1—4.

3-46.gif
Рис. 46. Карта всей земли Макробия из рукописи X века.

Лишь в XIV—XV веках появились первые карты, в роде Каталанской или Фра Мауро (XV век), и лишь после изобретения компаса (1300 год) и больших килевых судов с системой расположения парусов, позволяющей ходить в открытом море, по ветру и даже против ветра, начались далекие океанические путешествия, вызвавшие исключительный интерес к географии. И все же лишь благодаря изобретению книгопечатания в 1450 году открылась возможность сделать рукописи отдельных лип, доступными не только для личных знакомых автора, но и для посторонних образованных людей. Книги, приписанные Птолемею, якобы жившему еще во втором веке нашей эры, вдруг стали необычно популярными и расходились во многих изданиях, конкурируя с другими не апокрифическими «космографиями», пока открытие способов тригонометрической съемки, изобретение точных астрономических инструментов для определения широт и точных переносных хронометров для определения долгот не поставили географию на ее современную высоту.

3-47.jpg
Рис. 47. Образчик картографии европейцев накануне эпохи Возрождения.
Из рукописи Cottoniana, около XI века, хранящейся в Британском музее.


Так трудно и постепенно доставались человечеству действительные успехи географии, всецело зависящие от успехов техники и астрономии! И вдруг нам говорят:

— Успокойтесь! Почти все это было известно и Клавдию Птолемею во II веке, но только было потом забыто на тысячу слишком лет. А Страбон в Понте 6 еще до начала нашей эры предвосхитили идеи Рихтера и Бокля о тесной связи между географией и историей, но только и это было «забыто» почти на две тысячи лет!

6 Его «География» в 17 книгах переведена Мищенко в 1879 г.

Но успокоиться в науке нельзя.

Как можно даже подумать, что в IX, X и XI веках самые образованные по тому времени арабы, уже овладевшие давно Египтом и Южной Испанией, и образованнейшие по тому времени византийцы и итальянцы начали, забыв все предшествовавшие географические сведения, чертить такие карты мира, как приложенные у меня на рисунках 45, 46, 47 и 48, когда в монастырях бережно сохранялись Птолемеевские карты земного круга, почти совершенно такие же, какие рисовались в XV веке нашей эры? Ведь это же невозможное утверждение, хотя бы оно и основывалось на показаниях целых тысяч лжесвидетелей! И именно, чем больше здесь свидетелей, тем меньше вероятности, чтоб известное такому числу людей было неизвестно ни одному из составителей средневековых карт!

Не легче обстоит дело и с астрономией. По всем эволюционным соображениям «Альмагест» Птолемея должен быть непосредственным прологом к книге Коперника «De Revolutionibus Orbium Coelestium», около 1543 г., а нам говорят: «обе книги отделены промежутком в 1300 лет».7 Но и это еще не все.

7 Как доказательство давности некоторых мест Альмагесты, мне указывали, что координаты звезд показаны там от начала Овна, но такими же мы видим их и на звездных картах Любинецкого в XVII веке. А прецессию, почти в том же виде, как и мы, хорошо знали составители Грегорианского календаря в 1582 году, приспособившие его к ней, по числовым данным предшествовавших веков.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №35  СообщениеДобавлено: 10 янв 2015, 17:12 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
* * *

Почти вслед за Птолемеем,— говорят нам современные историки,—греки на Востоке, а с ними и весь культурный мир Европы, на много столетий «забывают прекрасный, классический греческий язык» и начинают говорить более первобытным языком церковных писателей.

Этот средневековый период, называемый византийским, начинается, действительно, с Юстиниана, куда относят, между прочим, Прокопия (VI век), написавшего книги: «Тайная История», «История войны с персами, вандалами и готами», «О постройках Юстиниана», а также,—говорят нам,—и явную «Историю» в 8 книгах. В VII веке пишут «дурным языком» Теофилакт Симокатта, Иоанн Малама, появляется первая действительно историческая книга «Пасхальная хроника». В IX веке пишут Амартолл, в X веке Константин Багрянородный, Лев Грамматик, Симеон Магистр; в XII веке выплывают историки: Анна Комнена, Никифор Вриенний, Иоанн Киннам, Никита Акоминат, Георгий Кедрин, Иоанн Зонара, Михаил Глика, Георгий Акрополит. И никому из них не было известно ничего о богатой классической науке и литературе!

3-48 (1).gif
Рис. 48. Пентингерова карта (Tabula Pentingeriana), найденная в Аугсбурге в 1457 году на 12 листах пергамента длиной в 6,82 метра и шириной в 1/2 метра. На ней даны названия дорог и длины между городами, изображенными в виде домиков а леса представлены группами деревьев. Считается за результат маршрутной съемки Латино-Эллино-Сирийско-Египетскойимперии, сделанной будто бы еще по приказанию Октавиана Августа, за полтораста лет до Птолемея, но проредактированной и окончательно вычерченной уже через полтораста лет после Птолемея не ранее IV века нашей эры.
Из географии Птолемея нет здесь и следов!


Но вот начинается эпоха Возрождения, и классический язык пробуждается от своего заколдованного тысячелетнего сна. Им начинают и говорить, и писать совершенно такие же книги, как и в древности. Поистине плодопеременное хозяйство с оставлением голов всего культурного человечества на несколько столетий «под паром!»

открыть спойлер
Возможно ли что-нибудь подобное при естественной психической эволюции человечества? Пусть везувианские катастрофы и дали религиозной фантазии местной интеллигенции мистическое, испуганное направление, но эти катастрофы были лишь местными и приводили в беспорядок лишь одну сторону умственной деятельности людей. Средневековая теология была тем, что в психиатрии называется idée fixe, т. е. расстройством представлений лишь об одном, определенном предмете, благодаря связавшейся с ним местной порче мозгового аппарата от какой-либо страшной личной катастрофы, при чем все остальные части мозга функционируют совершенно нормально и нисколько не повреждены. Подобно людям, которые совершенно умно рассуждают обо всем, но как только вы перейдете к определенному предмету, с которым связался у них, положим, необычный ужас, локализировавшийся в той же части мозга, где остались о нем воспоминания, они вдруг начинают нести одну и ту же чушь,— так и средневековые монахи и ученые была совершенно нормальны и даже талантливы, как и современные, во всем, что не касалось божественных предметов, с которыми у их предков связался панический страх везувианских катастроф, передавшийся и им. Они могли писать очень хорошие светские трагедии и драмы и делать научные исследования и открытия вполне целесообразно и разумно. Но как только перед ними произносили слово «бог» (т. е. потрясатель неба и земли),—у них начинались по традиции от предков местные судороги в данной области серого вещества головного мозга, и взамен разумных представлений эта часть мозговых извилин начинала выбрасывать в ясную область их сознания (которую я считаю находящейся в мозжечке) всегда одни и те же уродливые представления и даже те же самые словесные выражения, в роде испуганных:

«Один в трех лицах!...» ...«бог девственно зачат Марией при Октавиане Августе»... «он, бог, был соблазняем дьяволом, однако, устоял!»... «В одно и то же время и свой отец, и свой сын!»... «Умер в 33 году после своего рождения, но воскрес потом, трехдневен от гроба!»... «Улетел на небеса и сидит теперь на них направо от отца!»...

Всякое возражение против хотя бы одного из этих пунктов вызывало еще большие судороги той извилины серого вещества большого мозга, где локализировались эти нелепые представления, как и у всякого другого односторонне помешанного, когда касались пункта его помешательства. Вместо спокойного и логического размышления начиналось раздражение против возражающего и подавляло все остальное. Но оно, как и во всех других случаях одностороннего помешательства, вскоре проходило, если разговор переходил к другим предметам: человек опять начинал рассуждать совершенно разумно.

Вот почему с психологической точки зрения мы и не видим никаких причин для того, чтоб при возникновении христианской мистической теологии,—как результата чисто местного функционального повреждения небольшой части головного мозга у испуганных Везувием поклонников бога-Громовержца,—должны были ослабеть у средневековых его поклонников и все другие области серого вещества мозговых полушарий и чтоб могло у них прекратиться или ослабеть и не связанное с теологией литературное и чисто научное творчество.

Ведь мы же знаем, что религиозные мистики нового времени, как, например, Гоголь или Шатобриан, часто были прекрасными беллетристами, да и сами основатели современной астрономии Коперник и Ньютон были религиозными мистиками, убежденными, что Иисус улетел в человеческом виде на небеса и сидит теперь там направо от отца, хотя сами же они отвергли существование кристаллического купола на небе, на котором было бы можно усесться человеку более или менее комфортабельно.

* * *

Резюмируем же все сказанное.

Таблица XXIII наглядно представляет все это плодопеременное хозяйство в древне-греческой литературе. Взгляните на нее, и вы сами увидите, как оно неправдоподобно.

До пятого века родятся только лирические, героические и сатирические поэты. И первый же из героических поэтов творит (хотя бы и из прежних отдельных поэмок, приспособляя их друг к другу, как членики длинных кольчатых морских червей) целые эпопеи в роде «Илиады» и «Одиссеи». Ведь для того, чтоб написать их тогдашним крупным почерком, нужен был свиток пергамента до версты длиною, а сшитая книга была придумана лишь в конце средних веков. И если это было все-таки возможно, то почему не сделал таких же гигантских свитков и какой-нибудь прозаик, составив, таким образом, нечто в роде арабской «Тысячи и одной ночи», растянутой версты на две?

Ведь прозаический конгломерат такого рода много легче было составлять прозой, а не выдержанным гекзаметрическим стихом. Почему нет ничего подобного «Тысячи и одной ночи» на древне-греческом классическом языке, если «Одиссея» и «Илиада» не апокрифы эпохи Возрождения (хотя отдельные сказания их и существовали раньше)? Почему во времена создания «Одиссеи» нет историков, хотя исторические записи и являются всегда первым предметом, к которому прилагается письменность? Почему, затем, этот посев лирических и героических поэтов прекращается до эпохи Возрождения, и вместо него вырастают богатые всходы драматических авторов третьего периода или, лучше сказать, посева?

Почему и драматические авторы,—как комики, так и трагики,— прекращаются от IV века перед нашей эрой до эпохи Возрождения, а взамен их выходят ростки из посева буколических и дидактических поэтов вместе с математиками четвертого, александрийского, периода?

Почему с начала нашей эры их заменяют прозаики-евангелисты со своими теософическими сентиментальными романами из жизни доброго сына бога-Громовержца? Почему их продолжением служат лишь несравненно более первобытные и по языку, и по конструкции Жития Святых? Почему продолжением таких разносторонних и хитроумных историков, как Геродот, Фукидид—служат только летописи Иоанна Малалы, Пасхальная Хроника и целый ряд других простодушных исторических сообщений, занимающих все средние века?

Если вы мне скажете: это плодопеременное хозяйство произошло лишь потому, что в первый и второй периоды все затерялось, кроме поэтов, в третий—все, кроме комиков и трагиков, да софистов и т. д., то я отвечу, что это совершенно невозможно с точки зрения математической теории вероятностей, по которой из всех родов должно было затеряться приблизительно одинаковое число процентов.

Если же вы мне скажете: в различные периоды была различная мода в литературном творчестве: в один—мода на поэзию, в другой—мода на драму, в третий—мода на сентиментальный теософический роман, а потом—мода писать простодушные летописи, то я отвечу: моды бывают только в нарядах. Само собой понятно, что матери в древности могли одевать своих новорожденных детей в разные века в пеленки разного покроя и цвета, как и писатели могли оригинальничать той или иной манерой изложения, но совершенно невозможно допустить, чтобы в одном веке у матерей была мода родить исключительно брюнетов, в другом блондинов, в третьем курчавых, а в четвертом безволосых детей. Но не то ли же самое мы видим в только-что указанном мною рождении греческими матерями в одном веке лириков, в другом драматургов, в третьем богословов, в четвертом летописцев?

Не естественнее ли допустить, что все они рождались в беспорядке, как и следует, но только это было в эпоху Возрождения и на ее кануне, при чем действительно была мода (или просто обычай) апокрифировать лирические и героические поэмы в самые древние века; драмы, комедии, философские и ораторские произведения вслед за этим, а буколическую и дидактическую поэзию еще позднее. Историков же поневоле пришлось распределить по разным векам: ведь в то время, как в один и тот же год могли быть написаны десятки различных по содержанию комедий или стихов, нельзя же допустить, чтоб в одно и то же время Греция имела несколько различных историй?

Исторические сообщения поневоле приходилось располагать в последовательном порядке, как мы и видим на нашей таблице-диаграмме, а с ними и самих историков и политических; и научных деятелей, в виду явной эволюционной преемственности их сообщений, взглядов и выводов.

Итак, мы видим, что держащаяся до сих пор в головах историков древнего мира идея о возможности плодопеременного хозяйства в умственном творчестве человечества, с оставлением на время той или другой части его мозга «под паром», является совершенно неприемлемой с эволюционной точки зрения. Значит, и все, что сообщают нам наши первоисточники эпохи Возрождения о богатом умственном творчестве греков в до-христианскую эпоху, совершенно неправдоподобно с этно-психологической и эволюционной точек зрения и должно бы быть отвергнуто серьезной наукой уже с того момента, как она начала отвергать все чудесное в исторической жизни народов и стала на эволюционную точку зрения. Вместе с тем, приходится признать, что не церковный язык византийского периода греческой литературы регрессивно развился из предшествовавшего ему более богатого классического, а наоборот: греческая литература после своего детского состояния до IV века нашей эры начала развиваться первоначально на византийском церковном языке, сразу и как религиозная, и как ученая. Апокалипсис служит ее высшим представителем в конце четвертого века. Ничего подобного ему не знали ранее, а потому он и имел такое огромное влияние на тогдашние умы. Придав религии мессианский и демагогический характер, он, вместе с тем, сделал греческий язык обязательным для церковных служб на Востоке, и этот язык начал там распространяться, как богослужебный (подобно латинскому на Западе), среди других народов, каковы были, прежде всего, балканские славяне. Таким образом на клерикальной основе образовалась и на востоке Европы международная интеллигенция, писавшая по-гречески не только религиозные увещания, но и драмы, и комедии, и исторические и философские произведения, а потом все это проникло и на Запад, конкурируя с тамошней латынью и создавая лже-греческие подлинники множества тамошних латинских произведений эпохи Возрождения, подписанных греческими псевдонимами.

Вместе с тем богато разнился и сам греческий язык и, к кануну эпохи Возрождения, принял те грамматические и стилистические формы, которые мы и видим у его апокрифических палео-классических писателей и у действительных нео-классических.

Это единственная рациональная точка зрения на эволюцию латинской и греческой литературы до конца эпохи Возрождения, как она ни неожиданна для тех, кто не посвятил, подобно мне, многих лет специального внимания этому предмету, в связи с эволюцией естественных и пред-естественных наук.

Такой мой взгляд подтверждает и астрономия, позволяющая нам вычислять время различных небесных событий, описываемых у древних авторов. Этому предмету у меня посвящен целый отдел в одном из следующих томов, где вычислено свыше ста затмений и планетных соединений, а как образчик таких вычислений я приведу здесь пока лишь следующие два случая.

Первый случай беру из Тита Ливия, цитируя его, для беспристрастности, не по своему переводу, а по переводу Адрианова, лишь с такими четырьмя поправками:

1) По Адрианову в описываемой истории фигурирует Сульпиций Галл, претор, трибун 11 легиона, консул. Но галлами на греческом языке и до сих пор называются французы, и Франция—Галлией. Это же слово проникло и в латинский язык, как эллинизированный (по моим предыдущим доказательствам) итальянский язык III—IV веков нашей эры. Так зачем же и по-русски нам употреблять греческое, а не свое, название француза, только спутывая этим ясность представления у читателя? Желая быть ясным, я заменил слово галл в переводе Адрианова истинным его греческим значением: француз.

2) Но и Сульпиций есть только латинское произношение французского собственного имени Сюльпис, употребляющегося и теперь во Франции. Зачем же латинизировать его и по-русски?

3) Точно так же слово претор есть лишь латинизация французского слова praître—священник, употреблявшегося первоначально в смысле духовного судьи, исповедника, а трибун и теперь значит судья, откуда и слово трибунал—судилище.

4) Легион по-латыни значит просто—полк, а консул—политический руководитель и советник. Я и заменил эти четыре чисто латинские слова в переводе Адрианова соответствующими русскими и тогда вышло следующее:

«Когда укрепление лагеря было окончено, француз Сюльпис (Sulpice le Francis), военный судья 11-го полка, бывший исповедником (praître) в прошлом году, с дозволения политического руководителя, созвав воинов (накануне сражения с македонцами; на собрание, объявил им:
— В предстоящую ночь—пусть никто из вас, солдаты, не считает этого за чудо!—от второго до четвертого часа (от начала) ночи будет лунное затмение. Так как это явление происходит естественным порядком и в определенные времена, то о нем можно знать наперед и предсказывать его. А потому, как не удивляются тому, что луна то является в виде полного круга, то, во время ущерба, имеет форму небольшого рога, потому что солнце и луна восходят и заходят в определенных временных соотношениях, то не должно считать предзнаменованием и того обстоятельства, что свет луны затемняется, когда ее покроет тень земли».
«В ночь накануне сентябрьских нон (т. е. с 4 на 5 сентября),— продолжает «Почтенный Ливиец»,8—когда в указанный час произошло лунное затмение, мудрость француза показалась воинам почти божественною. На македонян же это подействовало как зло­вещее предзнаменование, предвещающее гибель их царства и на­рода. Так объяснил это явление и их прорицатель. Крик и вопли раздавались в лагере македонян, пока луна не заблистала снова своим светом».9

8 Тит Ливий по-латыни значит «Почтенный Ливиец».
9 Тит Ливий. Римская история от основания столицы, кн. 44, § 37.


Вот чрезвычайно точное описание лунного затмения перед битвой латынян с македонским царем Персеем, происшедшей, как сообщает нам историческая традиция, в 586 году от «основания города Рима», т. е. за 178 лет до начала нашей эры. Если б такую речь произнес Наполеон I перед битвой под Аустерлицем, то вы, конечно, не удивились бы. Но когда вам сообщают, что это было в те времена, когда в горах южной Европы еще жили пещерные люди, то вы в праве усомниться и попытаться посмотреть, не было ли чего-нибудь подобного позднее, особенно, когда вы видите, что в указываемый исторической традицией момент ничего подобного не было.

Я уже говорил, что сочинения всех классических авторов, в том числе и «Почтенного Ливийца», дошли до нас или исключительно в печатных изданиях первых веков книгопечатанья, или в рукописях на пергаменте, древность которых почти никогда не уходит в глубину времен далее XI века. Данная рукопись, хранящаяся теперь в Венской государственной библиотеке, найдена была в Гессене, в городе Лорш, в Бенедиктинском монастыре, в первой половине XVI века и была тотчас же отпечатана в базельском издании 1531 года.

При таких условиях всегда возможно допустить если не апокрифичность всего сочинения, то возможность вставок в него из последующих эпох, а потому и важно иметь быстрый способ проверить документ астрономически.

Но по имеющимся в настоящее время немецким изданиям Оппольцера 10 или Гинцеля 11 очень трудно быстро ориентироваться в случаях, подобных только-что приведенному из Тита Ливия, или проверить, насколько удовлетворительны решения, даваемые предшествовавшими вам исследователями. Это и побудило меня сделать особую классификацию затмений на каждый месяц, тем более необходимую, что для эпохи до напала нашей Эры Оппольцер употребляет рациональный астрономический счет, в котором год эры считается нулевым годом, а Гинцель употребляет вульгарный счет, где год эры—нулевой—считается первым до ее начала, а начало считается моментальным промежутком между обоими отделами, так что и все предыдущие годы сдвигаются на единицу, и то, что у Оппольцера считается, например, 10-м годом до начала нашей эры, у Гинцеля считается 11-м. Это приводит Гинцеля к согласию с апокрифическим счетом старинных историков, но при выяснении движений небесных светил вызывает ошибку на один год.

10 Oppolzer. Canon der Sonnen- und Mondfinsternisse.
11 Ginzel. Specieller Canon der Sonnen- und Mondfinsternisse fur das Landergebiet der klassischen Altertumswissenschaften. 1899.


Классификация по Оппольцеру сделана была под моей редакцией моим сотрудником по Астрономическому Отделению Научного Института имени Лесгафта в Ленинграде В. А. Казицыным, а классификация по Гинцелю—моей научной сотрудницей по тому же Институту Н. М. Штауде и напечатана в «Известиях Института» (т. V и VI).

Как легко и просто делаются проверки хронологии посредством этих таблиц, видно из следующего.

Когда могло быть описанное выше лунное затмение француза Сюльписа, датированное ночью с 5 на 6 сентября?

Мы легко пробежим глазом по нашей таблице в V томе «Известий Научного Института им. Лесгафта» в пять минут все сентябрьские лунные затмения в ночь с 4 на 5 сентября. Вот они, вспять от 600 года нашей эры.

1. Лунное 5 сентября 499 года со срединой в 15 часов 6 минут от Гринвичской полночи. Наибольшая фаза 21"3 (очень глубокое, сверхполное, так как полное обозначается фазой 12"0, а неполные меньшими фазами, чем 12"0). Невидимо в Риме, а конец был видим в Афинах, Мемфисе и Кандигире. Но оно было уже вечером 5 сентября, а не перед ним. Не подходит.

2. Лунное 5 сентября 480 года со срединой в 4 часа 57 минут от Гринвичской полночи. Наибольшая фаза 7"6 (неполное). Начало было видимо в Риме и в Афинах уже на рассвете, а в Мемфисе и Кандигире совсем невидимо. Не подходит.

3. Лунное. 4 сентября 453 года со срединой в 2 часа 43 минуты от Гринвичской полуночи. Наибольшая фаза 2"0 (очень малая). Видимо во всей Европе. Но после него был еще промежуточный день 4 сентября. Значит, это не канун 5 сентября. Не подходит.

4. Лунное 4 сентября 434 года со срединой в 18 часов 18 минут от Гринвичской полуночи. Наибольшая фаза 17"6, т. е. очень глубокое, тень земли не только покрывала весь лунный диск, считаемый в 12" 0 баллов, но заходила за него в обе стороны на 5" 6 баллов, т. е. помрачение было продолжительное. В Риме, Афинах и всей Западной Европе луна вечером взошла уже в средине затмения, а в Восточной Европе, в Мемфисе и Кандигире оно было видимо все. Оно было часа на два ранее, чем предсказал француз Сюльпис при счете начала ночи от заката солнца. Почти подходит.

5. Лунное 5 сентября 415 года со срединой в 2 часа 50 минут от Гринвичской полуночи. Наибольшая фаза 11"7 баллов: почти совершенно полное затмение. В Риме и в Западной Европе—было видно все, в Афинах, Мемфисе и в Восточной Европе—начало и средина, т. е. утром 5 сентября луна зашла еще в ущербе от не успевшей сойти с нее земной тени. Это затмение, начавшееся между 2 и 3 часами Македонского времени, считаемого от полуночи, вполне подходит к предсказанному французом Сюльписом.

6. Лунное 5 сентября —41 года (т. е. уже до начала нашей эры, а по историческому счету в 42 году «до Р. X.»), неполное, в 5"0 со срединой в 18 часов 55 минут после Гринвичской полу­ночи, т. е. уже вечером нон, а не накануне их, и потому не подходит.

7. Лунное 4 сентября —106 года, а по историческому счету 107 «до Р. X.», со срединой в 23 часа 8 минут перед Гринвичской полуночью. В Македонии его середина была около 3 часов пополуночи; его наибольшая фаза была 8"9 баллов, т. е. закрывалось 2/3 лунного диаметра. Оно было видно целиком во всей Европе. Второе подходящее затмение, но в это время нельзя было предсказывать затмений, так как еще неизвестна была точная длина года и даже не было выработано точного кален­даря, без которого предсказание затмений абсолютно не­мыслимо.

От этого момента до —424 года не было ни одного затмения между 4 и 5 сентября юлианского счета, да и самого этого календаря не было.

И вот мы задаем вопрос: каким же образом Нетавиус, уже устанавливавший в XVI веке нашей эры астрономическим путем время этого самого затмения, отнес его вместе с вышеописанной победой над царем Персеем к 21 июня минус 167 года, т. е. почти за полтора века до начала нашей эры? Ответ очень прост: не видя никакого решения на указанный ему историками период времени и не решаясь опровергать их, он предпочел пожертвовать и теорией вероятностей, и самой астрономией и допустил, что римляне того времени, хотя будто бы и употребляли уже юлианские месяцы, но еще не знали точной длины юлианского года, и потому 4 сентября ихнего—467 года приходилось на 21 июня (!), т. е. осеннее равноденствие будто бы справлялось у них в этом году во время летнего солнцестояния!

Но разве такое допущение логически мыслимо? Разве мыслима даже возможность вычислений и предсказания затмений при подобных натяжках и при таком календаре? И вот приходится допустить, что в книгу Тита Ливия каким-то образом попало единственное соответствующее предсказанию француза Сюльписа затмение в ночь с 4 на 5 сентября 415 года нашей эры, когда действительно было уже возможно предсказывать лунные затмения и толковать их так, как истолковал это затмение военный судья 11-го полка. Около этого времени и была действительно победа римлян, но не над македонянами, а над готами.

Пусть читатель сам просмотрит мои таблицы в «Известиях Лесгафтского Института» и он убедится в несколько минут, что другого затмения, подходящего к описанию Тита Ливия, не было.

Возьмем и еще пример, хотя уже и латинский для разнообразия.

У Плиния в его знаменитой «Histria Naturalis» написано (11, § 180), что «при консулах Випсане и Фонтейо произошел ущерб солнца накануне майских календ (т. е. 30 апреля) в «Кампанье» между 7 и 8 часами дня.

Прежде всего, что тут значит Кампанья?

По-латыни так назывались две местности: теперешняя Campagna di Roma, болотистая местность по Тибру, ниже Рима, где пасется только скот (хотя Кампанья и называется «классиками» богатой и густо населенной), и французская Шампань (Champagne), действительно богатая и густо населенная, с главным городом Trois на реке Сене. Возьмем сначала римскую, болотную.

В солнечной таблице, помещенной мною в VI томе «Известий Научного Института имени Лесгафта» (аналогичной вышеуказанной лунной), мы находим за весь промежуток от 600 года нашей эры и до минус 823 только два затмения на 30 апреля, проходившие через нее.

1. Солнечное—30 апреля 59 года нашей эры, максимальная фаза которого была в Риме 9"8; в Афинах 11"3, в Мемфисе 10"2 и в Кандигире 11"'5 баллов (это почти полное затмение, так как полное обозначается через 12"0).

2. Солнечное—30 апреля минус 462 года (т. е. до начала нашей Эры). Его максимальная фаза была в Риме 11"2; в Афиаах 11"8, в Мемфисе 8" 5 и в Кандигире 9" 4. Но оно, конечно, слишком древне для Плиния.

Здесь затмение 59 года одно почти удовлетворяет описанию, если будем считать за Кампанью—римские болота. Но почему тогда не сказано прямо, что затмение было в Риме? Ведь все, что было видно в римских болотах, было видно и в городе. Его максимум в Италии был около 2 часов 50 минут пополудни. Можно ли это считать «между 7 и 8 часами дня», как говорит Плиний? Солнце в конце апреля в Италии восходило тогда около 5 часов утра. Следовательно, до максимальной фазы затмения прошло около 9 часов, время близкое к указываемому Плинием. Но интересно (хотя это и не указывает наша таблица), что если мы не ограничимся пределами классического мира, а захватим и среднюю Европу (т. е. Францию и Германию), то найдем вплоть до 1500 года нашей эры, кроме указанных нами двух затмений, только еще одно: затмение 30 апреля 564 года нашей эры, центральная линия которого шла от Нью-фаундленда через Исландию в Ледовитый океан к Камчатке. В частном виде оно могло быть видимо и в Северной Италии около 8 часов 50 минут утра по Гринвичскому времени. Здесь счет часов более подходит к указываемому Плинием, если считать от полуночи, но его едва ли могли заметить в итальянской Кампаньи, а во французской Кампаньи оно было видимо очень хорошо в 8 часов утра. Здесь можно принять за достоверное, что автор «Естественной истории Плиния» пользовался в этом месте своей книги каким-то верным первоисточником, относящимся скорее всего к затмению 30 апреля 561 года нашей эры, виденному во французском герцогстве Шампань, родине шампанского вина. Но это почти единственный случай, имеющий подходящее решение и по «классическому счету». Почти все остальные затмения, при вычислении без натяжек, в роде только-что приведенной у Петавиуса. дают решение только в средние века, если они помечены современными историками до 400 года нашей эры. А почти все помеченные более поздними датами целиком подтверждаются астрономией. В случае же двух астрономических решений выбор принадлежит логике.

Ведь если бы вычисление даже и дало случай лунного затмения за полтора века до начала нашей эры, более или менее подходящий к предсказанному французом Сюльписом, то неужели вы признали бы возможным поверить, что приведенная «Почтенным Ливийцем» его речь, с объяснением фаз луны и ее тени, ничем не хуже объяснения современного учителя космографии и требует предварительного знания, что солнце никак не меньше земли, да и лупа немногим меньше, была произнесена еще за 2000 лет до Коперника? И, кроме того, что поняли бы из нее тогдашние безграмотные солдаты?

Вот почему мне хочется, оставив пока француза Сюльписа и ему подобных знатоков астрономии до начала нашей эры, Заключить свои предварительные замечания о древних языках лишь общим взглядом на уровень их литературы в общем процессе ее исторической эволюции.

Как это ни странно, но она имеет большую аналогию с пале­онтологическим развитием позвоночных животных.

Отдельные клеточки живого вещества слеплялись генетически сначала в элементарные группы, как слова в элементарные фразы. Потом группы клеточек слипались генетически, почти не теряя своей индивидуальности, в более сложные, но все еще элементарные организмы, как фразы в отдельные элементарные рассказы. Элементарные организмы, нацепляясь друг на друга генетически, давали начало суставчатым существам, в роде червей, с общим пищевым каналом, но еще без головы и без дифферен­циации сросшихся звеньев (так, что при разрыве на несколько частей, каждая продолжает жить как самостоятельное существо), так и отдельные элементарные рассказы, сцепляясь между собой, давали начало более сложным повествованиям, но все же суставчатым по сущности, хотя бы, подобно морским нереидам, они и достигали такой значительной длины, как арабская книга «Тысяча и одна ночь», связанная лишь личностью их воображаемой рассказчицы Шехеразады и относимая только к XV веку нашей эры. В таком же длинном суставчатом виде сложились моральные и философские поучения Заратустры, Магомета, Иисуса сына Наместника (Сираха), «Премудрость» Соломона (а в последнее время «Премудрость» Ницше) и длинные суставчатые поэмы в роде «Одиссеи», к Илиады», «Энеиды»...

Но, подобно тому, как из суставчатых животных, путем дифференциации физиологических функций между разными звеньями, образовались эволюционно позвоночные животные с хвостом, животом, грудью и головой, представляющие одно неразрывное целое, так и из суставчатых произведений путем художественной и, наконец, психологической обработки человеческим умом нако­пленного им литературного материала, подновленного притом и более проникновенным наблюдением окружающей жизни позд­нейшими поколениями авторов, начали возникать большие, цель­ные сами по себе, произведения с завязкой, рядом возникающих из нее действий и развязкой в конце, которые уже нельзя раз­делить на несколько самостоятельных частей, настолько же годных для чтения, как и все целое.

Древняя литература до IV века нашей эры имела, повидимому, только мелкие произведения, способные уместиться на отдельном свитке папируса или пергамента, так как сшитая книга, какую мы имеем теперь, была изобретена только в средние века. Ее мы не находим ни в Геркулануме, ни в египетских гробницах, и нигде в древности, а потому тогда не могло быть ни «Истории» Геродота, ни «Истории» Фукидида, ни «Одиссеи», ни «Илиады», а только разве отдельные рассказики, вставленные потом в эти поздние произведения, немыслимые для помещения даже и на самых длинных из возможных свитков папируса. Корешок переплетенной книги—это ее позвоночный столб, и только при нем и могла возникнуть высшая литература, соответствующая позвоночным животным в зоологии.

Таким образом, определение времени изобретения сшитой книги (помимо фантазий Тишендорфа и его мании относить всякий исследуемый им документ в наиболее глубокую древность, и употребление книг приписывать даже IV веку нашей эры) будет вместе с тем определением времени и возможности суставчатой литературы, а позвоночная литература с цельным художественным скелетом, зачатки которого имеются уже и в евангелиях, могла возникнуть только еще позднее, когда книги стали и переплетаться для возможности их чтения многими. Вот почему вы не должны удивляться, что, и евангелия я отнес (в первой книге «Христа») только к кануну Крестовых походов, хотя и по совершенно другим соображениям.

Само собой понятно, что, отрицая древность классической литературы, я ни в каком случае не подвергаю сомнению ее самостоятельный огромный интерес или необходимость ее преподавания даже в общеобразовательных учреждениях.

Ведь, кроме так называемых политических или династических историй, существуют и истории человеческой культуры и человеческой литературы. Если с моей точки зрения латинские и греческие классические писатели теряют значение в качестве первоисточников для сочинения династических и политических историй древнего мира, то они сторицею становятся важными, как непосредственные бабушки нашей современной европейской литературы и культуры. То же самое можно сказать и о художестве, и об архитектуре, которые даже в VI веке нашей эры не стояли выше помпейских.

С обычной точки зрения классическая культура представляется чем-то в роде праотца нашего, Адама, непосредственно сотворенного богом по своему образу и подобию, потом умершего и погребенного, и воскресшего (через тысячу .лет) по писанию, взошедшего на небеса (эпохи Возрождения) и сидящего там одесную своего отца (клерикальной литературы). А с новой точки зрения клерикальная литература, как более первобытная и по языку, и по фабуле, и по идеологии, была истинной матерью классической литературы, как части той же самой литературы эпохи Возрождения, лишь апокрифированной в прошлое по религиозно-дипломатическим причинам.

Выражаясь человеческим термином, я скажу, что клерикальная наука и литература были—тезисом, классические (и ренессанские)—ее антитезисом, а последующие за нею современные литература и наука—синтезисом их обеих, а потому и изучение как классической, так и клерикальной приобретают для совре­менного историка-реалиста неожиданно глубокий интерес. Здесь надо только раз навсегда покончить с «глубокой древностью» классических писателей и со взглядом на их «исторические сообщения», как мы смотрим на истории Карамзина, Маколея или Тэна. Это были исторические романы эпохи Возрождения, в роде тех, какие в наше время писал Эберс, изображая египетскую жизнь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №36  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 08:49 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
ГЛАВА V.
«ИСКУССТВЕННЫЙ ЯЗЫК» ИНДУССКИХ СЛУЖИТЕЛЕЙ БОГА-СЛОВА (БРАМЫ ПО ИНДУССКИ) И ЕГО ВОЗНИКНОВЕНИЕ В ИНДИИ.



Приступая к этому предмету, я должен прежде всего сделать оговорку. Я не читаю по древне-санскритски, хотя учебники, словари и переводная литература у меня всегда под рукой. Я знаю об этом языке только то, что о нем передают на ново­европейских языках его исследователи, и потому руковожусь лишь их рассказами и европейской транскрипцией слов.

Но если географ, никогда не посещавший отдаленных стран, может высказывать и о них свое суждение по словам других, если историк, не имеющий никакой возможности побывать в прошлом, может писать историю минувших событий по сообщениям летописцев, то и я могу с таким же правом высказать свое общее мнение о санскрите и о его возникновении.

Только с 1559 года нашей эры миссионеры при помощи одного брамина, перешедшего в христианство в Гоа, узнали от него о существовании философское и теологической литературы у браминов на этом языке. И только в 1855 году печатаются неизвестные до тех пор письма итальянца Филиппе Сассетти из Индии на родину, относимые к промежутку 1583—1588 гг. и сообщающие «о языке sanscrita», о его азбуке и сходстве с европейскими языками. Более основательно изучил санскрит и дравидические языки Roberto de Nobili около 1620 г., но только Гейнрих Ромм сообщил в 1664 г. известному иезуиту мистику Афанасию Кирхеру первый образчик санскритского алфавита того же характера, как и еврейский. Ганкследен (1699—1732) первый составил санскритскую грамматику и малабарско-санскритско-португальский словарь, так и оставшийся в рукописи, и только в 1790 году была напечатана очень плохая санскрит­ская грамматика Paulino Bartholomeo.

Мы видим отсюда, что санскритология есть дитя XIX века и что она, стремясь, как и все науки о далеком прошлом, уйти как можно далее в глубь тысячелетии, легко могла заблудиться во мгле веков и принять давнишние столетия за тысячелетия.

И вот, на современном исследователе лежит тяжелая задача выяснить детально достоверность первоисточников такого мнения.

Санскрит (San-Scrita) в переводе значит «искусственный язык» и, подобно средневековой кухонной латыни в Европе, он был до самых последних лет известен лишь индусским священникам, между тем как население огромной Ост-Индии говорит с незапамятных времен другими, национальными языками. Одни из них, как я уже показывал,—дравидического корня на юге Декана, не имеют никакого сходства ни с санскритом, ни с европейскими, а другие—хинди, бенгали, мусульманский, индустани и все остальные—северные, которые я перечислял выше, хотя и дают много созвучий с санскритом по своему коренному звуковому составу, но несравненно менее сходны с этим «ученым жаргоном», чем наши европейские языки греко-итальянского корня.1

открыть спойлер
1 См. ручной санскритский словарь Каппеллера (1887 года) и подробный санскрито-немецкий Бетлинга и Нота, изд. Петербургской Академии Наук (1853—1875). Также см. Миллер и Кнауэр. Руководство к изучению санскрита.

В классическом санскрите,—говорят нам,—встречаются слова, заимствованные не только с древне-персидского, но и из новых иранских языков. В нем есть не мало заимствований даже с греческого, особенно в математической и астрологической терминологии.

Мы здесь рассмотрим прежде всего, насколько соответствуют общим эволюционным законам наши современные представления о развитии его литературы? Выходит, что очень мало. Прежде всего мы видим и тут ту же самую схематизационную несообразность, какую видели при разборе латинской литературы.

Сначала все идет довольно хорошо с хронологической точки зрения. Возникновение индийской драмы санскритологи относят к VI веку нашей эры, когда,—говорят нам,—появилась «Сакунтала» Калидаса, величайшего из индусских драматургов. А потом начался и целый ряд других таких же писателей и поэтов, вплоть до IX века нашей эры. Я не имею поводов возражать что-либо против этой датировки, близко совпадающей по моей хронологии с распространением на севере Индостана греческого влияния, сменившегося в IX веке мусульманским, но у меня есть все причины сомневаться, чтобы поэмы эпического содержания, каковы «Магабгарата» и «Рамаяна», или поэмы лирического, эротического и дидактического характера, пышно цветшие в Европе лишь в эпоху Возрождения, принадлежали здесь к предыдущему периоду и не сопутствовали драме, подобно тому, как у нас уживаются с нею и лирическая, и юмористи­ческая поэзия, и роман, и сказка для детей, и публицистика, и сатира.

Некоторые второстепенные особенности санскритского языка при огромном пространстве Ост-Индии, почти равняющейся Западной Европе, могут много проще быть объяснены локальными, чем хронологическими причинами. Ведь на всем ясно видимом горизонте истории любые, раз начавшиеся роды литературного творчества имели тенденцию развиваться совместно, или, во всяком случае, сосуществовать с возникающими после них более молодыми ветвями, а не заглушаться ими. Особенно же невероятна мысль, что раз исчезнувшие ветви могут вновь воскреснуть в литературе через несколько веков забвения, даже к более роскошной жизни, чем было раньше. Это было бы то же самое, как допустить, что через некоторое время на ряду с людьми начнут родиться в современном человеческом роде также и вытесненные им когда-то с лица земли первобытные племена, не устоявшие в борьбе за свое существование, и не только родиться, как случайные уродцы атавизма, но и процветать вновь.

Трудно допустить, что период научной философии и критического отношения к чужим рассказам, или даже к впечатлениям, полученным нами самими через органы наших внешних чувств, развился ранее чисто литературного описательного творчества, каковы: лирическая поэзия, сказка и первичная авантюристическая беллетристика. Это то же самое, что сказать, будто кто-нибудь родился от своей матери вполне ученым взрослым человеком, а потом постепенно начал превращаться в юношу и, наконец, дошел до грудного ребенка.

А между тем это самое мы видим с точки зрения современной индусской хронологии, относящей религиозно-философские книги высоко теоретического содержания к периоду, предшествовавшему развитию индусской лирической и эпической поэзии и литературы удивительных приключений. Можно ли этому поверить даже на минуту? Возьмите для примера все современные дикие народы, запоздавшие в своем умственном развитии, благодаря изолированному положению или особым условиям жизни. Куда ни заходили к ним европейские исследователи, они везде находили у них прежде всего рассказы об удивительных приключениях с антропоморфизмом всевозможных явлений природы уже на очень значительной стадии развития, в то время, как научная и отвлеченная философия, хотя бы и первичного мистического периода, не вступала даже и на первую ступень своего развития.

Но если мы не видим этого в современной жизни, то как же допускаем мы это в прошлом? Вот, например, ост-индские «Веды», написанные на санскритском языке, этой латыни жрецов бога-Слова (Брамы), даже более богатой лексиконально, чем язык поэзии и драм. Слово веда значит веденье, от славянского корня ведать. Это теологическая наука индусских жрецов и, судя по тому, что между славянскими народами Балканского полуострова и областью ученого санскрита такого имени для науки нет, приходится допустить, что оно или попало в Ост-Индию с Балканского полуострова с македонскими проповедниками христианства, или, наоборот, пришло в «допотопные времена» на Балканский полуостров из Индии и распространилось также по России, Польше и другим славянским государствам, не привившись, однако, в Греции и в Западной Европе.

Первые исследователи допустили последнее предположение и считали искусственный язык (San-Scrita) ост-индских ученых теологов—прародителем всех славянских и западно-европейских языков, а не занесенным в Индостан особым видоизменением богослужебного языка средневековых славяно-греко-македонских ученых, обогатившимся на ост-индской почве местными или попутными словами и своеобразными грамматическими формами. Но есть ли серьезные причины для такого взгляда, кроме голословного утверждения браминов, будто их предки говорили между собою на этом языке с самых отдаленных времен, незапамятных даже для их дедов и прадедов?

Конечно нет.

Ведь пра-прадеды их жили не раньше, как в XVII веке нашей эры: Получив этот язык от своих пра-прадедов XIV века, без сообщения того, откуда и как получили его эти пра-прадеды. они могли остановиться на мнении, что это и был первичный язык Индостана.

Мы видим, что такой довод в пользу древности санскрита совершенно отпадает, тем более, что выдача чужого за свое находится в полном согласии со всеобщей тенденцией средневековых народов приписывать себе все, что пришло к ним извне не только за два или три десятка поколений на протяжении более тысячи лет назад, но даже и за один десяток поколений, за каких-нибудь 500 лет, если данный период не имел за это время ряда последовательных летописцев.

Все логические выводы говорят за то, что санскрит сам пришел в Индостан из Европы через Месопотамию вместе с религиозными миссионерами славянского, греческого и итальянского происхождения. Все эти народы смешались в Византии с конца IV века и, под влиянием мощных вулканических и сейсмических явлений того времени, выработали фанатических проповедников грозного бога Громовержца, потрясателя земли, и грядущего Мессии, его сына, долженствующего придти на землю и водворить на ней всеобщее счастье. Они бросились и на запад, и на восток. На западе они выработали из смеси балканских диалектов с местными—латинский, тоже искусственный, язык, привившийся к христианскому богослужению и создавший на западно-европейской почве, среди народов с такими же много­образными языками, как и в Индостане, пышную научную и изящную литературу эпохи Возрождения. А бросившись на восток, проповедники Христа выработали мессианство Иезеуса Кришны, того же самого греко-еврейского Иисуса Христа, даже и по имени.

Оба языка, и латинский, и санскритский, с такой точки зрения, сыграли одинаковую культурную роль, и это наиболее естественное представление о их истории и о их возникновении. «Искусственного языка (сан-скрита),—говорят нам,— нет теперь, как разговорного, ни в Индии, ни в Европе, но большинство корней его европейские и притом взятые отчасти из западно-европейских, отчасти из славянских наречий».

Что же легче себе представить из трех предположений: 1) принесли ли его в Индию средневековые миссионеры тогдашней «благой вести» ко всем народам? 2) целые ли народы, в том числе и славяне, и греки, и латины, хлынули в доисторические времена в Индию и сменили там свои языки на местные? и 3) индусские ли переселенцы занесли свой «искусственный язык» в доисторические времена в Европу, а потом, оставив его в наследство местным жителям, исчезли бесследно для истории?

Оба последние передвижения несравненно более громоздки, чем первое, и потому естественно приходится прежде всего допустить, что не гора пошла навстречу Магомету, а Магомет навстречу горе, и только тогда, когда это простейшее допущение оказалось бы неприемлемым, было бы нужно рассматривать и оба другие. Разберем же прежде всего это простейшее допущение, но, чтобы сделать наши доводы более наглядными, начнем изложение с соображений общего характера.

Характерной особенностью санскритского письма, каким его застали европейцы, является, как и в еврейском квадратном почерке, его линованность: каждая буква ставится под толстой короткой черточкой и, можно думать, не без умысла: первобытные писаки были не искусны и потому выводили строки криво. Для того, чтоб избежать этого, и проводились, вероятно, сначала по линейке ряды коротких и равных друг другу черточек, под которыми писались потом истинные буквы,—символизирующие данный звук.

Этот же способ писания мы видим, хотя и в меньшей сте­пени, в арабском и в еврейском письме, и я не могу не обратить внимание читателя на то, что все толстые (жирные) линии идут у них не поперек строки, как у нас, а вдоль нее. Но это, ведь, легко делается лишь в том случае, если мы пишем, как китайцы, строку по направлению к себе, т. е., как говорят, сверху вниз, а не справа налево, или слева направо, как европейцы. Кроме того, и самая возможность писать один ряд черточек толстыми, а другой, поперечный к ним, тонкими требует уже расщепного пера, а не «трости», или «кисти» древних писцов. Значит, в то время, когда вошло в употребление такое санскритское, еврейское и арабское письмо, существовали не только гусиные перья, но и перочинные ножи, которыми их концы расщеплялись наподобие современных стальных. Такое письмо уже явный признак средних веков, а никак не древности.

По характеру своему санскритские буквы мало похожи на наши европейские. Только значок e совсем такой же как наше рукописное е, да краткое у напоминает латинский игрек. Остальные же значки совсем своеобразны, вероятно, потому, что приспособлялись для удобного помещения, под своими черточками.

Привычка еврейских писателей выбрасывать из транскрипции гласные существует в полной мере и здесь, и исключенные гласные тоже изображаются особыми значками под соответствующими им согласными буквами или над их черточкой, за исключением самой частой в санскритской письменности буквы а, которая обязательно подразумевается после всякой согласной буквы, при которой не отмечено другой гласной или не поставлено под ней значка вирамы, имеющего вид нашей запятой и символизирующего безгласное произношение.

Из всех гласных звуков санскритского письма звук а настолько в нем преобладает, что частота его употребления вдвое превышает частоту всех гласных звуков, взятых вместе (табл. XXIV).

Возможно ли это однообразие при естественном образовании какого-либо человеческого языка? Ведь всякий язык начинался когда-то именно с гласных звуков и потому разнообразие их является неизбежным. Отсутствие его указывает на регрессивную эволюцию, которая возможна лишь тогда, когда данный язык попал на чужбину. Отсутствуя в семье, он стал достоянием только взрослых ученых и притом исключительно мужчин. Начиная его изучение сравнительно поздно, и притом по книгам сокращенной транскрипции по отношению к гласным звукам, они естественно произносили звук а, как самый первоначальный у людей, везде, где сомневались в произношении, и накопили, наконец, его в чрезмерно огромном количестве. Возможно, что в него перешло и первоначальное ы, отсутствующее в современном санскрите, но частое в славянских языках, с которыми он обнаруживает большое сходство по корням слов.

Возьмем хотя бы некоторые из славянских слов, которые вошли в санскрит.

Вот хоть его числительные:

1—эка, русское экий,

2—два, русское два,

3—три, русское три,

4—чатур, русское четыре,

5—паньча (польское пенць, греческое пенте, русское пять),

6—шашь, русское шесь (шесть),

7— сапта, латинское септем и, славянское седемь (седмь, семь),

8—атта, италийское отто,

9—нова, италийское нове,

10— дэша, русское десять, италийское дьечи,

20—виншять, италийское venti с прибавкой славянского окончания цать.

30—триншят, русское тридцать,

40—чатвариншят, славянское четвердесять,

50—панцашят, русское пятьдесят и т. д.

Мы видим, что слово четыре здесь перешло в чатур, пенць—в паньча, шесь (шесть)—в шашь, септем в сапта, отто в атта и т. д. Везде е или о перешли в а, путем регрессивной эволюции, откуда видно, что никак не европейские говоры расчленили санскритское а на разные другие звуки и что совсем неправильно утверждение первых санскритологов, будто европейские языки пришли к нам из Индии, а не сами в нее вошли, смешавшись между собою.

Точно так же приняло звук а вместо других звуков и множество других европейских слов, вошедших в санскрит: путь перешел в пать (или в пата), мед в маду, мера (метр)—в матра, огонь в агни, латинское дэус (бог) в дэвос, номен (имя) в намен, датель (даватель) в датар, матерь в матар, греческое атем (дыхание) в атман, латинское ювен (юноша) в юван, едящий (едатель) в адат, бывающий (быватель) в бават, рэгс (царь) в раджу (рачжу), мог-учий (могий) в маг, откуда и магия. Томиться перешло в там, утратив славянское окончание; греческое местоимение эгò (т. е. я) преобразовалось в агам (aham), предлог пред перешел в пра, предлог против в прати и т. д. А те слова, у которых в корне был звук а, так и сохранили его без повреждения : дать лишь сократилось в да, падать в пад (==пат), трясти в трас; латинское навис (корабль) обратилось в наус, ведающий (ведун) в ведвана, и прочее, и прочее, и прочее.

Отсюда ясно, что санскрит есть конгломерат славянских, греческих и латинских слов, которые туда могли придти только с христианскими миссионерами и с их богослужебными книгами, а регрессивная эволюция этих языков в Индии, с переходом самых разнообразных их гласных звуков в упростительное а едва ли требует еще новых примеров, так как сам читатель может набрать их сколько угодно, просмотрев санскритский словарь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №37  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 08:50 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
ТАБЛИЦА XXIV.
Промильное содержание звуков речи в европейском произношении первых 13 параграфов «Наля и Дамаянты по-санскритски.

3-t-XXIV.gif

Точно также и в основных деталях произношения звуков речи, и в грамматике санскрит обнаруживает явные следы европейского происхождения, а не местных индусских народных говоров. Относительно процентного содержания звуков речи я нашел в первой песпи «Наля и Дамаянти» (1—13) соотношения, показанные на таблице XXIV, при чем я оговариваюсь, что это лишь произношение западно-европейских санскритологов, на правильность которого нельзя вполне положиться.

В словах, оканчивающихся на согласный звук, все гулкие звуки перешли в шопотные, Д в Т, Б в П и так далее, совершенно как в русском языке, где слово мороз мы произносим морос, лоб—лоп и т. д.

Санскрит, как и славянский язык, имеет три рода и восемь падежей. Имена мужского рода оканчиваются в нем, как в греческом, на -s, а женского, как в русском и итальянском, на -а. Но насколько такие лингвистические следы могут служить надежными руководителями для установления древних передвижений народов? Конечно, они годны лишь тогда, когда подтверждаются и другими соображениями.

Представим себе, что, например, какой-нибудь археолог наших дней, позабыв все, что говорят нам русские летописцы, захотел бы восстановить «доисторическую» жизнь северной России, руководясь названиями ее городов и местечек и фамилиями ее жителей.

открыть спойлер
Вот перед нами старый Петроград и прежнее название его—греческое и значит—Каменный город; вот Архангельск и имя его тоже греческое—оно значит Верховный Вестник; вот Петрозаводск—Каменный завод. А среди мелких поселков наш археолог находит целую массу названий тоже все греческого корня, в роде сел: Николаевское (народо-победное), Демьянское (посвященное римской богине Дамии), Андреевское (мужественное) и так далее. Чуть не четвертая часть всех местных названий явно греческого корня!

Исследователь обращается к фамилиям жителей, которые они «сохранили с незапамятных времен», и тоже видит массу явных греков: Ивановых, Петровых, Сидоровых, Карповых и т. д. Все—чисто греческие фамилии; да и в личных именах нет почти ни одного русского, кроме Владимира да Надежды с Любовью, так как даже имя Вера—латинского корня. Повсюду живут в России почти одни греки, несмотря на их современный русский язык.

И вот он заключает, что в древние, до-исторические времена на всем севере России жили только греки с легкой примесью латинян, а потом, благодаря постепенному охлаждению страны, они, как более культурные и изнеженные, постепенно отодвинулись к югу, оставляя на своих прежних местах смешанную расу, более выносливых русских.

И однакоже мы знаем, что на деле не было ничего подоб­ного. И еслиб даже кто-нибудь сказал, что все эти бесчислен­ные греческие имена и названия северной России были результатом культурного влияния греческих колонистов на эту страну, то он и в этом утверждении ошибся бы жестоко. Ни один грек никогда не ступал сюда своей ногой вплоть до времен Иоанна Грозного, когда в северную Россию могли уже заезжать отдельные греческие путешественники, не имея тут, однако, никакого культурного влияния.

Все эти имена, как мы хорошо знаем, были результатом не непосредственного соприкосновения с греческой культурой, а только старинной русской модой на все греческое, как отдаленный отголосок высшей греческой культуры средних веков.

Благодаря развитию христианства, пришедшего из Византии, установилась мода давать детям греческие имена, подобно обычаю тогдашних привилегированных классов одеваться в платье греческого фасона. Вот и все. Греческие имена перекинулись на самый север России не с пришедшими туда людьми, а поочередно передавались от человека к человеку, подобно тому, как электроны передаются от молекулы к молекуле, или скорее подобно волнам, распространяющимся путем упругого контакта вечно качающихся на своих местах молекул воды от места наибольшей упругости своего давления к наименьшим, и никогда не наоборот.

Точно так же распространились по России и обряды христианского богослужения, и письменность среди духовенства. Распространение от центра наивысшей упругости к менее упругой периферии, это—общий закон не только стихийных физических явлений, но и социальных: все жизненные культурные новшества зарождались в центрах культурной жизни, а все новшества, возникавшие на периферии, скоро замирали или приносили для своей страны лишь отрицательные результаты, показывая другим то, чего не нужно было делать на данной стадии культурного развития человечества.

Христианскую культуру (может-быть, в виде только евангелий Марка да Иоанна) занесли в Россию даже и не греки, а балканские славяне. Предполагаемые творцы славянской письменности Кирилл (ум. 869 г.) и Мефодий (ум. 885 г.), по мнению славянских исследователей XIX века, Погодина, Иречека и других,— были настолько же греки, насколько и русские Иваны и Петры. Это были болгары, или, по мнению других, паннонские славяне, жившие на Балканском полуострове вперемежку с греками и отчасти с румынами и итальянцами, как живут и до сих пор, и выработавшие, благодаря ежедневному контакту этих народов между собою, общую культуру. В ней, вероятно, принимали одинаковое участие все народы Балканского полуострова, и славяне должны были играть в ней особенно выдающуюся роль как при наследниках «Александра Македонского» (которого я имею причины отожествлять с Александром Севером, около 222 г. нашей эры), так и при последующей Иллирийской династии Юстиниана с 518 года и при Македонской династии в Византии с 867 года нашей эры. Придворные этих царей, вероятно, чаще говорили между собою по-болгарски, албански и славянски, чем по-гречески, хотя подобно нам и носили греческие имена и писали большею частью по-гречески, как в Западной Европе писали по-латыни.

Этим обстоятельством я и объясняю проникновение многих славянских слов даже в «старозаветную» Библию, о чем я уже говорил не раз при ее разборе, и этим же, а не передвижением целых народов из Европы через Иран в Индию, я объясняю и появление в Индии санскритского языка.

О множестве совпадений коренных санскритских слов не только с греческими и латинскими, но и со славянскими, говорилось в филологической литературе уже так много, что мне нет надобности их повторять.

Жаколио, который за свои антиклерикальные выпады и некоторое увлечение беллетристикой совершенно напрасно объявляется чистым фантазером (он действительно прожил много лет в Индии и несомненно был в близких сношениях с браминами), вывел из санскрита в своей книге «La Bible dans l'Inde» основы чуть не всей классической литературы европейцев. Вот для курьеза некоторые из его отожествлений в этой книге, которая, по моему мнению, не многим уступает книге Делича: «Bibel und Babel», хотя и не пользуется таким уважением из-за нападок на христианскую религию (делаю оговорку, что я не проверял эти слова сам, по словарю):

Имя Нептун созвучно с На-пата-на (na-pata-na)—повелитель ярости волн.
Другое его имя, Посейдон, сходно с Паса-уда (pasa-uda) —успокоитель вод.
Имя Марс сходно с Мри (mri)—умертвитель, как и по-русски—мор, по-латыни mors и по-французски mort (а мне кажется, что это ближе к итальянскому morso—укус, удило).
Имя Плутон сходно с Плушта (pluchta)—бьющий огонь.
Имя Юпитер сходно с Зу-Питри (Zu-Putri)—Зевс-Отец.
Имя Минерва—сходно с Ма-нара-ва (ma-nara-va)—поддерживающая сильных.
Имя Атенайя (Афина)—сходно с А-тана-я (a-tanaja)—бездетная.
Имя Паллас (Паллада) сходно с Пала-са (pala-sa)—покровительница мудрости.
Имя Пифагор созвучно с Пита-гуру (pita-guru)—школьный учитель.
Имя Анаксагор—созвучно с Ананга-гуру (ananga-guru)—учитель духа.
Имя Протагор—созвучно с Прата-Гуру (prata-guru)—учитель всезнания.
Имя Геркулес—созвучно с Гара-кала (hara-cala)—герой битв.
Имя Тезей—созвучно с Та-саха (tha-saha)—союзник.
Имя Андромеда—созвучно с Анда-ра-меда (And-hara-meda)—пожертвованная страсти бога вод.
Имя Персей—созвучно с Пара-сага (para-saga)—помощь во-время.
Слово Центавр (Кентавр)—созвучно с Кентура (Kenturu)—конь-человек.
Имя Артаксеркс (персидское Ардашир)—созвучно с Арта-Ксатриас (arta-xatrias)—архи-царь.
Имя Зороастр (Заратустра)—созвучно с Суриа-Стара (suria-stara) —миссионер солнца.
На основании таких совпадений автор (предваряя современ­ных исследователей лет на восемьдесят) выводит из Индии не только всю греческую мифологию, не и само христианство, и самую Библию считает родившейся в Индии, так как там есть на Цейлоне и Адамов Пик, и мост в виде торчащих из воды скал, по которому, по местному сказанию, изгнали Адама из цейлонского рая на континент.

Но само собой понятно, что такой всеобщий извод населения Европы и ее культуры и религии из Индии не удовлетворил позднейших исследователей, и появилась идея об обратном переселении.

Исходя, между прочим, из того, что слово береза имеет тот же корень и в русском, и в санскрите (burjah), и в литовском (bersas), и в немецком (Birke), заключили, что родина арио-европейцев есть область березы, т. е. умеренный пояс Европы, к чему привело и существование одного и того же корня для названий волка, зимы, снега, меда.

Такие же созвучия в названиях собаки, коровы, овцы, козла, коня и домашних растений—ячменя, полбы, или предметов хозяйства: ярма, повозки, оси, колеса, лодки, весла, кожи, топора, привели к заключению, что родоначальники санскрита до расселения из средней Европы уже обладали значительной культурой. Однако, как ни вероятно возникновение нашей европейской культуры как раз в средней Европе и потом на берегах Средиземного моря, однако миграцию слов нельзя соединять с миграцией масс населения: слова распространяются, как мы видели сейчас, много легче и быстрее. Припомним только современное быстрое распространение греческих названий в научных языках всего земного шара. С этой точки зрения и «искусственный язык» современных ост-индских священнослужителей Иезеуса-Кришны, сына девушки, зачавшей от святой троицы (Тримурти), есть только пережиточный конгломерат церковно-славянского, церковно-греческого и церковно-итальянского (латинского) языков на чужбине. Такие конгломераты всегда образуются в странах, где говорят на двух или трех разных языках. Дети всегда начинают перепутывать между собою разноязычные слова. Так, в русских семьях после бегства из Москвы Наполеона I, когда появились всюду гувернеры из его попавших в плен воинов, сейчас же образовался особый франко-русский язык, которым и говорили светские дамы почти до конца XIX века и который дал повод к пародиям, в роде известной поэмы «Мадам де Кур­дюков», или институтских куплетов в роде:

Regardez, ma chère сестрица,
Quel joli идёт garcon!
Нам пора остановиться
И итти à la maison
Этот жаргон не развился в особый язык только потому, что наполеоновские воины-гувернеры постепенно вымерли и, кроме того, собственная русская изящная литература, благодаря Жуковскому и его современникам, уже выработала свой, закрепленный обязательным школьным преподаванием, национальный язык. Низшая и средняя школы—это единственный закрепитель национальных литературных слов и оборотов речи, а высшая школа, наоборот, их разрушитель и интернационализатор языков. Возьмите, например, любую нашу научную книгу, и вы на каждой ее странице найдете фразы в роде следующей:

«При гистологическом исследовании организма встречаются патологические трансформации его тканей».
Если вы человек образованный, то вы ни мало не сомневаетесь, что читаете это по-русски, а для необразованного это не лучше, чем вышеприведенное стихотворение: «Regardez, ma chère сестрица,». Здесь русских слов только пять: «при» «исследование», «встречаются», да «его тканей», а все остальное греко-латынь. Да и последнее из пяти русских слов «ткань» употреблено здесь не в его национальном и литературном, а в своеобразном физиологическом значении.

В философских трактатах вы увидите этот конгломератный язык русских ученых еще в более ярких формах и, сравнив его с современным языком изящной русской литературы, вы подумаете, что оба принадлежат к двум разным культурным периодам развития русского языка.

Вот хотя бы первое пришедшее мне на ум общеизвестное стихотворение того же XIX века:

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда,

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда

и т. д.

Где здесь хоть одно греко-латинское слово? Пересмотрите всю нашу изящную литературу, и если вы увидите в каком-либо ее стихотворении после Третьяковского или в каком-либо беллетристическом произведении (до футуристов, или поэтов науки, в роде меня) какое-либо греко-латинское слово, то всегда лишь как редкое исключение.

Какой же отсюда вывод? Только тот, что если на каком-либо древнем языке коренной состав употребляемых слов различен в научных и литературных творениях, то это еще не значит, что они писаны в разные эпохи.

А между тем такие выводы были сделаны прежними историками и для санскритской, и для греческой литературы, и пережитки таких взглядов существуют у нас, нередко бессознательно, до сих пор.

Ост-индские «Веды», например (т. е. «Ведения» по-русски), считались долго и мной самим более древними, чем драмы и поэзия индусов, хотя в таком случае пришлось бы, как мы только-что видели, допустить (сравнивая современную русскую научную литературу с современной беллетристикой по их языкам), что и русская наука предшествовала русской беллетристике и была до нее даже за много веков, когда русский язык еще не обособился вполне от греческого.

Вы сами видите, что с чисто наблюдательной точки зрения, когда нами руководит реальный жизненный факт, искусственный язык индусских священников проще всего принять не за первобытный, а за конгломератный язык бросившихся туда, как я уже сказал, славянских, греческих и латино-румынских проповедников Кришны-Христа.

Этот-то язык первых ост-индских грамотных людей и развился при преемственной передаче привезенных ими с собой латино-греко-славянских книг в самостоятельный жаргон. Обрабатывая на нем религиозный и научно-философский багаж, принесенный с Запада посредством привившихся к нему местных представлений, возникшая жреческая каста породила самостоятельную богатую литературу в Ост-Индии, аналогичную той, которую создал тот же греко-итальянский (латинский) язык на западно-европейской почве в средние века и особенно в эпоху Возрождения.

Здесь я опять особенно хочу отметить еще не указанную никем огромную роль, которую играли в византийской культуре славянские народности Балканского полуострова.

Живя между греками, они одинаково хорошо владели и греческим, и славянским языками. Они легко усваивали италийский, и в этой способности к иностранным языкам, характеризующей и современные славянские народы, было их большое преимущество над другими и в то же время большой недочет. Все способные к наукам и имевшие средства для их изучения славянские юноши отправлялись в Софийское, Адрианопольское или Константинопольское книгохранилища, при которых всегда были школы, и там прежде всего знакомились с греческой литературой. У них составлялось представление, что только на этом языке и возможна истинная поэзия и истинная наука, для которой на их собственном языке не выработалось даже и тер­минов. И это представление еще более укреплялось, когда они, окончив образование в Афинах, посещали Италию, в которой культурными центрами были тогда старо-греческие, полу­ассимилировавшиеся с местным итальянским населением, колонии Лациума близ Неаполя и в Сицилии, уже превратившие тогдашний местный итальянский язык,—почти тот же, что и теперь,—в ту самую смесь итальянского с греческим, которую мы называем теперь латынью (языком Лациума).

Я не знаю, было ли обращено лингвистами внимание хотя бы даже на то, что греческий определенный член ho, he, to (ό, ή, το) есть только применение к первобытному греческому, чисто суффиксовому языку славянского местоимения тот, та, то для обязательного выражения определенного смысла употребляемых существительных, чем даже злоупотребил классический греческий язык, прилагая этот префикс и кстати, и некстати даже к прилагательным.

Ведь этот член тот, та, то и до сих пор существует в балканских славянских языках, но явно пришел не от греков, так как только у славян он имеет самостоятельный смысл, а на греческом обратился лишь в формальную приставку. А между тем это очень существенное указание, так как в греческом придыхательные члены именительного падежа (ho, he) меняют свое придыхание на Т в остальных падежах, показывая, что и тут были ранее тот и та.

Мне нет здесь нужды приводить все остальные многочисленные доказательства влияния славянских языков на древне-греческий, так как для моей цели много важнее указать на влияние греческого языка на славянские, в котором, конечно, никто и не сомневается. Ведь у нас существуют даже целые словари иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Из этих словарей сразу видно, что коренной лингвистический состав слов интеллигентного русского человека более чем удвоился на греческий счет, и если наша грамматика еще не подвергается таким же нововведениям иностранных форм речи,—(кроме разве предлога а ля (à la),—то лишь потому, что она, подобно орфографии и азбуке, искусственно удерживается,—как я уже и говорил,—современной средней и низшей школой в национальных границах. И я прибавлю от себя, что об этом можно даже и пожалеть, так как некоторые иностранные формы, в роде определенного и неопределенного членов и различных отсутствующих в русской грамматике оттенков времени при спряжениях глаголов, делают европейские фразы более колоритными.

В древности не было еще таких искусственных оград, а потому в соприкасающихся языках конгломерировали не только корни слов, но и грамматические формы и обороты речи. В одних случаях они осложняли фразы, в других урезывали язык, а потому и преподававшийся в наших школах греческий классический язык не есть ни первоначальный язык ионийских греков, ни родоначальник псевдо-ново-греческого языка, а во многом его сын. И он не менее отступил от первичного вульгарного языка греков, чем латинский от итальянского, и так называемые «различные периоды его развития» представляют лишь местные вариации той же самой сравнительно поздней эпохи.

Правда, что славянской литературы, такой же богатой произведениями, как и греческая, не образовалось на церковно-славянском языке, но это только потому, что, как я уже говорил, все балканские образованные славяне так же хорошо знали литературный греческий язык, как и свой собственный, и писали на нем, а не на церковно-славянском, вплоть до того времени, когда Кирилл и Мефодий (не бòльшие греки, чем мы), взявши коптскую азбуку, как образец, перевели, против воли тогдашних грамотеев, некоторые из священных книг на свой язык.

Это относилось уже к тому периоду, когда стали одно за другим появляться и евангелия, тоже на греческом языке, хотя может-быть первый из евангелистов Марк и назывался в детстве своими родителями по-славянски Марко.

Ведь греческие имена восточных религиозных писателей так же мало говорят нам о греческом происхождении носивших их людей, как и наши собственные, тоже греческие, имена.

Точно так же и предания о Кирилле (Константине) и Мефодии рассказывают нам, что они оба были уроженцы славянского города Солуни в Македонии и притом аристократического происхождения: Кирилл был товарищем по учению одного из сыновей императора Михаила III, а потом библиотекарем Софийской библиотеки, когда фактическим правителем государства был уже славянин Василий Македонский, захвативший престол в 867 году, за три года до смерти Константина-Кирилла. Мефодий же, старший брат Константина-Кирилла, жил,—говорят нам,—до 885 года. Сначала он был на военной службе, потом правителем одного славянского княжества, и он-то вместе с братом,—как говорят,—перевел евангелие и некоторые другие книги с греческого на славянский язык.

Его попытка образовать национальную славянскую литературу была встречена враждебно тогдашними учеными, как попытка профанировать теологию—науку, истины которой могли быть обсуждаемы только посвященными в их тайны на латинском и греческом языках. Мефодий отправился тогда в землю паннов (Паннонию) в задунайской части Моравии, потом в Чехию, где тоже начались на него гонения за вывод теологической премудрости из пределов классических языков на славянскую улицу, и он был даже заточен на некоторое время в одном из швабских монастырей.

Мы видим отсюда, что выведение тогдашней науки и литературы из границ греко-латинской письменности было не так-то легко даже и в IX веке нашей эры и что благодаря этому среди классических греческих произведений, может быть, целая половина, если не более, принадлежит работе славянской мысли, подобно тому, как более половины книг, написанных по-латыни на Западе, принадлежит не итальянцам, а германцам, французам и англичанам.

Еще более труден был переход от такой религиозной письменности к национальной литературе в Индии с се сплошь безграмотным тогда и разноязычным населением, когда отголоски славянского гения и славянских заблуждений в византийский период жизни Востока достигли, наконец, как я старался показать выше, и до пределов отдаленного Индустана.

Мы легко приходим отсюда к выводу, что первоначальную касту ученых-жрецов Тримурти-Троицы и ее сына Иезеуса-Кришны образовали в Индии именно славяне, и что, следовательно, каста словесников (браминов) там не такая уже древняя, как думают ее современные жрецы по обычаю всех остальных священнослужителей.

Понятно, что, возникнув первоначально из ученых переселенцев Запада, эта священническая каста в Индии постепенно национализировалась, но осталась замкнутой в самоё себе, тщательно оберегая тот смешанный славяно-греко-итальянский язык, который она унесла с собою и который ее дети, или внуки, признали священным языком своих предков, единственным, на котором серьезный человек может говорить и писать о высоких предметах.

Все было здесь по тому же шаблону, как и в Западной Европе при распространении католицизма через Италию из той же Византии на греко-итальянском (латинском) языке.

Прием нового бога всегда совершался политеистическим населением в высшей степени охотно, а новая идеология всегда была достоянием лишь ее специалистов. Она не отвергалась населением, пока не затрагивала существенных экономических или бытовых интересов физически-трудящихся масс и пока сама приспособлялась к их национальному быту, как и происходило при распространении всех религий, несмотря на их стремление стать общечеловеческими.

— Но точно ли,— скажут мне,— в начале средних веков существовал такой же Drang nach Osten христианских пропо­ведников из Византии, как и их Drang nach Westen?

Спрашивать это так же неуместно, как сказать: будет ли газ при взрыве в свободном пространстве стремиться распространяться во все стороны, или только в одну? В самом вопросе заключается и его решение. Распространение во все стороны неизбежно, а потому и единобожие в момент своего вулканического взрыва у подошвы Везувия должно было с одинаковым напором стремиться и на запад, и на восток, и на север, и на юг и проникать везде и всюду, где еще существовало язычество. Появившееся в VII веке магометанство было лишь следующей, вторичной волной того же землетрясения, подготовленной первою, уже пронесшеюся через Аравию и Сирию. И новая волна тоже хлынула (может-быть от землетрясения) в Сирии и на запад и на восток, и на север и на юг, но нигде не догнала первой. Обратив к вере Магомета Западную Азию и Северную Африку, она не покрыла вполне ни «Христа» в Европе, ни «Кришну» в Индии, ни «Будду» в Тибете.

И это не одна мои предположения. Мы имеем и исторические указания, сама легендарность которых обнаруживает их древность.

Греческие теологи нам говорят, что христианство в Индии было заложено Фомой, учеником самого «Спасителя», будто бы жившего в I веке нашей эры.

Но мы уже знаем, что основателем христианского богослужения был Великий Царь (Василий Великий) и временем его богослужебных реформ была вторая половина IV века. В соответствии с этим и христианство первых веков нашей эры в Ост-Индии, вместе с его проповедником Фомой (имя которого значит Близнец), оказывается лишь апокрифированием событий V века.

В соответствии с этим является и сказание об обращении Индии в христианство не христовым «Близнецом», а Сыном Ламы (Вар-Ламом) и Судьей Громовержца (Иоасафом), которое я нарочно привожу в том виде, каково дано в «Житиях Святых».

«Есть на Востоке,— говорит нам эта книга по Иоанну Дамаскину,— зело великая и многонародная страна, нарицаемая Индией, изобилующая паче всех иных стран всякими богатствами и плодами, окруженная морскими пучинами и соприкасающаяся на суше с персидскими пределами. Она некогда была просвещена святым апостолом Фомой, но не оставила идольского нечестия и прелестей бесовских. Она (будто бы!) отступила от истинной веры. И возрастало в ней нечестие, как терние, и подавляло оно (еще не существовавшее в то время!) доброе семя благочестия. Наконец, восстал в той стране некий царь, именем Отец Света (Авенир), и служил бесам и покло­нялся «воздушным идолам».
«Но в это самое время пришел туда монах Сын Ламы (Вар-Лам) и обратил в христианство его сына Иоасафа (Судью Громовержца), который вслед за тем окрестил и большинство индусского народа».
Мы видим, что повествование о крещении Индии Судьею Громовержца совершенно аналогично повествованию о крещении Руси Владимиром святым: проповедник обратил в свою веру властелина страны, а этот приказал принять ее и всему своему народу. Способ вполне естественный: так было и везде. Вслед за Сыном Ламы (или, если хотите, «Близнецом» Фомой), в просветленное царство хлынули многочисленные проповедники Кришны-Христа из Византии и, принеся с собой смешанный греко-латино-славянский язык своей родины для целей богослужения и письменности, прочно осели по стране, образовав там священную касту «служителей бога-Слова», и создали потом на нем такую же литературу, как и классическая на латинском.

Мы видим, таким образом, что рассказ о крещении Индии по образцу крещения Руси заслуживает серьезного исследования, тем более, что параллельно с греческим текстом он существует издревле и на арабском языке.2 Прочтем же его и далее по «Житиям Святых».

2 Академик С. Ф. Ольденбург. Арабский перевод сказания о Вар-ламе и Иоасафе. «Изв. Академии Наук».
«Как только,— говорят нам они,— у «Отца Света» родился сын, безмерная телесная красота которого предвещала имеющую быть такую же красоту душевную, он собрал волхвов и астро­логов и вопрошал их:
«— Чем будет этот родившийся ребенок? «По многом, рассмотрении звезд они сказали, что он будет больше всех царей, бывших до него. Мудрейший же из звездо­четов, вдохновившись не от звездного течения, а от откровения святого духа сказал:
«— Думаю, что он примет гонимое тобою христианское учение» (которого, как говорит сам автор, уже не было тогда в Индии).
Чтоб не исполнилось такое неприятное для него пророчество, преподобный царь Аб-Енир построил для сына уединенный огромный дворец и запретил слугам впускать к нему кого бы то ни было из посторонних, и, кроме того, никто из приставленных к нему слуг не должен был говорить при нем ничего печального, а только одно веселое и хорошее.
Так Иоасаф достиг юношеского возраста, никогда не выходя из своего дворца и не видав никаких человеческих, бедствий, но «научился всей эфиопской и персидской премудрости». Раз он спросил своего отца:
«— Зачем ты заключил меня внутри этих стен и сделал меня невидимым?
«— Я не хочу,— ответил отец,— чтобы ты видел что-либо могущее опечалить твое сердце, а жил бы здесь в непрерывной сладости и весельи.
«— Твой затвор мне делает не радость и веселье, а скорбь и печаль,— отвечал ему сын.— И если ты не хочешь, чтобы я умер с горя, то позволь мне ходить, куда хочу, и увеселять мою душу виденьем того, ч"его я не видал до сих пор.
«— Пусть будет по твоему желанью,—ответил опечален­ный царь.
«Он позволил ему выезжать, но запретил спутникам показывать ему какую-либо нищету и скорбь, а только одно хорошее и красивое, и всегда сопровождать его с пеньем и плясками.
«Однажды, когда его слуги зазевались, он, проезжая на коне, увидел прокаженного и слепого. Он спросил, что это значит, и ему объяснили, что таковы человеческие болезни.
«— Бывают ли они у каждого?—спросил он, и ему отве­чали, что не у всех.
«Другой раз он увидел дряхлого старца, и ему объяснили, что это доля каждого живущего человека, если он не умрет ранее.
«Тут он впервые услыхал о неизбежности старости и смерти. «Он уехал печальный в свои дворец и там предался мыслям о том, как было бы можно избежать смерти. И бог помог ему в этом.
«В Сенаридской пустыне жил тогда некий христианский священник Вар-Лам. Узнав от осенившего его святого духа о состоянии принца Иоагафа в Индии, он сел на корабль, переодевшись купцом, и приехал в его город.
«— У меня есть драгоценный камень, подобного которому нет на свете,—сказал он евнуху царевича.—Он дает слепым зрение, глухим слух, немым речь, а больным здоровье, изгоняет бесов и дает разум не имеющим его. Посредством его все можно получить, и я хочу подарить его твоему принцу.
«Евнух привел его к Иосафату, и Вар-Лам ему сказал:
«— Все, что я говорил твоему слуге,—правда, но, прежде чем дать тебе мой камень, надо подготовить к нему твою душу.
«И он начал говорить ему о едином боге, о праотце Адаме и его изгнании из рая, об искуплении людей воплотившимся сыном божиим и о бессмертии души.
«— Я понял,—ответил ему царевич, когда он кончил,— что это и есть твой драгоценный камень.
«И он не хотел более отпускать от себя Вар-Лама. С этого времени исчезла его печаль и страх смерти. Он захотел тотчас же поступить в монахи, но Вар-Лам уговорил его остаться пока в своем высоком положений, чтобы лучше послужить богу.
«— Хочешь ли быть сыном божьим?—сказал он,—и прочел ему (будто бы) Символ Веры в том же виде, как мы читаем его и теперь, но с соответствующими толкованиями в средне­вековом стиле, и окрестил его.
«В это самое время один из сторожей, Зардан, заподозрев, что Вар-Лам христианин, стал уговаривать царевича прекратить свидания, а Иоасаф вместо ответа пригласил его послушать, укрывшись за драпировкой, поучения Вар-Лама, думая, что и он убедится в правильности его веры. Однако, Зардан не убедился и пригрозил сообщить царю. Вар-Лам заблаговременно уехал домой, «оставив на память царевичу свою ветхую власяницу». Иоасаф стал «так усиленно молиться, надевая ее вместо рубашки, что опечаленный Зардан заболел с горя». Встревожившийся царь послал к нему врача, но врач не мог узнать причины его болезни, и сам Зардан пришел к царю и покаялся со слезами в своем упущении. Царь позвал к себе первейшего, из своих вельмож Арахию, «премудрого советника, искусного в астрологии», и сообщил ему все случившееся.
«— Будь беспечален, царь!—ответил ему астролог.—У меня есть старец Нахор, живущий в пустыне и научившийся звездочетству и всякой магии. Повели ему принять вид Вар-Лама. Мы будем спорить с ним в присутствии царевича о вере, и Нахор даст нам средство опровергнуть себя и сам согласится с нами.
«Он пошел в пустыню к Нахору, жившему там вместе с бесами, и умолил его превратиться в Вар -Лама. Чтобы лучше-сделать дело, он послал потом воинов схватить его и привести к царю, как будто действительного Вар-Лама.
«Царь повелел тогда собрать большой собор из всех индус­ских мудрецов для спора с лже-сыном Ламы, чтобы решить, кто из них прав. К нему пришли все персидские, халдейские и индий­ские волхвы в чародеи, хитрые в своей неправде.
«Царь сел на престоле, и волхв Нахор был тоже приведен туда в виде Вар-Лама.
«— Защищайте каждый свою веру!—сказал им царь.—Но знайте, что тех, которые будут побеждены, я погублю мечом и дам их тела на съедение зверям.
«Царевич, услыхав это, обрадовался и, зная от святого духа, что перед ним не Вар-Лам, а Нахор, специально погрозил ему и от себя, говоря, что лично отрубит ему голову, если он будет побежден. «Нахор так испугался его угрозы, что вдруг, подобно Валааму, приехавшему к Валаку на ослице проклинать Израиля, но проклявшему вместо того его врагов, обратился в такого мудрого защитника христианства, что посрамил всех жрецов. Рассержен­ный царь вымазал им сажей головы за плохую защиту своих богов и выгнал вон, нанеся много побоев, а с Нахором ничего не мог сделать, потому что его оставил у себя на ночь царевич, который утром дал ему, превратившемуся вдруг в христианина, возможность убежать к себе домой».
Но и сам царь уж не знал после этого спора, к какой вере пристать ему самому. Жрецы же, вымыв свои начерненные сажей лица, обратились за помощью к волхву Феуде, «пребыва­вшему тогда тоже в пустыне с бесами». Феуда, взяв с собой множество бесов, пришел к царю и сотворил с ним большой праздник бесам. «А лукавые, чувствуя здесь свое собственное бессилие против Христа, посоветовали царю обратиться вместо себя к женщинам:
«— Замести,—сказали ему бесы через Феуду,—всех слуг царевича одними юными красивыми девицами и предоставь им соблазнить его».
Царь так и сделал, и царевич,—уверяют нас «Жития»,—«убедился, что женщины много опаснее бесов».
«Одна из них, пленная царевна, самая прекрасная из всех, особенно прельщала Иоасафа, и один из бесов научил ее мудрой беседе, чтобы особенно очаровать Иоасафа не только телом, но и духом.
«Она сначала обещала ему сделаться христианкой, если ов вступит с нею в супружество», и будто бы говорила ему:
«— Разве не велел бог людям плодиться и размножаться? Разве пророки и святые и сам Петр не жили со своими женами?»
Не успев убедить его на законный брак, она предложила ему, наконец, «проспать с нею только одну ночь, потому что на небесах бывает больше радости об одном кающемся грешнике, чем о многих праведниках, а она уже непременно раскается и после этого примет христианство».
«Все бесы возрадовались, слыша такую убедительную речь. А Иоасаф, не зная, что возразить, в отчаянии бросился на землю и стал о нее биться, но тотчас же заснул. Он увидел во сне рай­ский сад со святыми и под ним бесовский ад с грешниками и так пленился первым и испугался второго, что, проснувшись, вдруг почувствовал, что «вся женская красота»,—как выражается автор «Житий Святых» (синодское издание в Петербурге 1839г.),— стала для него «хуже кала и гноя».
Не трудно поверить после этого, что царевич,—как продолжают далее наши первоисточники,—сейчас же заболел (веро­ятно психически) до того, что обеспокоенный отец «увел от него всех дев, а бесы в отчаяньи сами убежали к своему волхву Феуде». И вот «Феуда, подстрекаемый бесами, пришел препираться с царевичем о вере, но был так посрамлен его ответами, что тотчас сам обратился в христианство и сжег все свои ученые книги к полному отчаянию бесов».
« Царедворец Арахия посоветовал царю отдать Иоасафу половину царства, чтобы он отвлекся от религии государственными делами», но и это мало помогло. Царевич согласился лишь с бла­гою целью и, «получив свою половину, тотчас же разорил в ней все языческие храмы, заменив их христианскими» и вскоре привел в чувство и самого своего отца. Окрестив его лично, он, «таким образом стал ему вместо сына отцом». Когда Аб-Енир наконец, умер и все царство было приведено в христианскую веру, Иоасаф тайно бежал от своих подданных в пустыню, заве­щав им поставить вместо себя царем «Сына святого» (Бар-Ахию).
По дороге в пустыню напали на него бесы, смущая разными помыслами, устрашая привидениями. Они являлись ему черными, скрежеща зубами, устремлялись на него с мечами в руках, при­нимали образ змей, зверей и аспидов, но он легко их прого­нял «мечом крестного знамени».
«Он пришел к Вар-Ламову вертепу уже весь, как и Вар-Лам, обросший волосами, и оба они (волосатые) обнялись со слезами и долго беседовали друг с другом. Они съели немного фиников, выпили воды из ручья и стали жить вместе, пока не умер Вар-Лам. Оставшись одиноким, Иоасаф отслужил над ним литур­гию (неизвестно чью, Василия Великого или Иоанна Златоуста) и зарыл его тело в землю». Потом он умер и сам, на 85 году жизни 19 ноября, «оставив свое земное царство 23 лет и пробыв в пустыне еще 60 лет».
Такова самая ранняя легенда о проникновении христианства в Индию.

Я нарочно привел ее со всей сопроводительной беллетристикой, так как именно она и подтверждает древность сказания, суть которого заключается, конечно, лишь в том, что какая-то обширная область Индии (если не вся она) была обращена в христианство в средние века, по образцу крещения Руси Владимиром с призывом священнослужителей из Византии. Судя по «ставшимся в легенде собственным именам арабского корня, легенда эта попала в греческие святцы из еврейско-арабской литературы средних веков.

Нельзя отрицать правдоподобия в том, что христианство (или мессианство) в Индии было впервые одобрено в начале средних веков одним молодым местным царем, которому, будто бы, давали имя бог-Судия (Ио-асаф) того же значения как и Даниил. И я прибавлю к этому, что Вар-Лам и Иоасаф считаются и историками за действительно существовавшие личности, хотя время их средневековой жизни не определяется даже приблизительно.

Само собою понятно, что христианства в современном виде еще нигде не было даже и в начале средних веков, а было своеобразное мессианство, как раз то самое, которое вместе с помазанником Кришной принесло туда и тот славяно-латино-греческий язык, который, благодаря долгой изоляции, сильно приспособился к местным говорам и отлился, наконец, в современный санскрит. Легенда о Вар-Ламе и Иоасафе важна для нас тем, что она показывает на действительный религиозный захват Индии христианскими проповедниками в ее «доисторические» времена, хотя они и были уже историческими в Европе. Вар-Лам значит сын Ламы, т. е. по-тибетски сын Небесной Матери. А только-что рассказанная история детства Иоасафа чрезвычайно напоминает историю детства Будды, имя которого происходит от глагола будить и по-санскритски значит Пробужденный. Он называется сыном короля Сидгарта, и время его (из любви к древности) относят к VI веку до начала нашей эры.

Основой его учения, как и евангельского христианства, является отрицание сословий и жертвоприношений и утвержде­ние, что бедные ближе всего к спасению. Он,—говорят нам,—никогда не считал себя богом, но его последователи возвели его после смерти в верховного бога и ввели в свою теологию, как и средневековые христиане Кришну и Христа.

Буддизм,—говорят нам,—будто бы возник в Индии еще в V веке до начала нашей эры, а наша поправка при его отожествлении с ламаизмом будет состоять лишь в том, что мы его отнесем к V веку после начала нашей эры, оставив фабулу той же самой и приравняв сущность учения к монофизитству.

Но первичная монофизитская христианская теология быстро распадалась в разных странах на ряд враждебных друг другу течений, и это быстро отразилось и на Ост-Индии.

Новое учение о божественной троице проникло и туда, а буддизм бежал в Монголию и Китай, заменяясь в Индии новым учением о Святой Троице и ее сыне Иезеусе-Кришне, т. е. Иисусе Христе.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №38  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 08:52 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
И вот мы приходим к заключению, что эта новая фаза была принесена в Индию уже в средине средних веков, когда началось и в Европе евангельское учение, но в виде особой его отрасли—брамаизма. Бог-Отец европейских христиан получил здесь национальное имя Брамы, т. е. «Слова» как и в евангелии Иоанна, в котором оно встречается в первый раз, являясь результатом философских размышлений его автора, Иоанна Дамасского. Бог-Сын получил название Вишны и воплотился последний раз в Иезеусе-Кришне, т. е. в Иисусе Христе, подтвердив, таким образом, и евангельское утверждение, что Иисус существовал, как бог-Сын, и до своего воплощения, что говорится и в символе православной веры, где утверждается, что бог-сын, Вседержи­тель, был «рожден прежде всех веков» и только «воплотился в человеческом виде» посредством Девы Марии.

Более дифференцировалось от Европы здесь только представление о третьем лице божественной троицы—святом духе, Шиве, с титулом Мага-Дева, латинским Magnus Deus—Великий бог. Здесь нельзя даже сказать, в какой из двух стран это первичное латино-греческое представление о третьем олицетворении божества, о всеочищающем и всеразрушающем огне, эволюционировалось сильнее и более удалилось от первичного представления.

Это лицо православной троицы по самой своей сущности было наиболее пластично. Ведь огонь считался материализированным, по древним представлениям, во всех металлах, когда они выплавлялись из руд, и это учение было опровергнуто только в конце XVIII века основателем современной химии—Лавуазье.

Огонь же, по мнению древних, придавал и спиртным напиткам их жгучий вкус и опьяняющие свойства, опьянение смешивалось с вдохновением, и самое имя спирта (Spiritus) по-латыни значит дух. И вот, святой дух, сойдя на головы апостолов в виде языков пламени, дал в то же время повод и к объяснению причины их божественного вдохновения. Они заговорили, по мнению окружающих, на непонятных никому языках потому, что напились какого-нибудь спиртного (т. е. в буквальном переводе: духовного) напитка.

Вся эта смесь представлений о божественном огне, взятом с неба для людей по эллинской мифологии «Пророком» (Прометеем по-гречески), тоже «сыном Япета»,т. е. Юпитера, что в переводе и значит «сын бога-Отца», кристаллизировалась как в христианских религиозных представлениях о «святом духе-вдохновителе», так и в браминских представлениях о боге Шиве, соединение с которым очищает и разрушает все. Самый Прометей, т. е. по-русски пророк, с этой точки зрения есть легенда того же времени, к которому принадлежат и легенды о Кришне и Христе.

Соответственно христианским монахам разных орденов, и в Индии мы видим и факиров (по-арабски: бедных), и иогов—соединенных с богом, и саниассов—умерших для мира, и авадутосов—лежащих на берегах священной реки Ганга. Чем отличаются они от средневековых европейских столпников? И почему думать, что это эндемическое помешательство средних веков происходило в таких же формах еще раз в древности, будучи отделено от второго раза и территориально, и хронологически? Не проще ли предположить, что эта зараза один только раз, подобно кори, завладевала человеческим организмом лишь на определенном возрасте?

открыть спойлер
Что же касается до единства идеологической части у браминских и христианско-мессианских мифов и до единства их конструкции у обоих, то в этом нет никакого сомнения.

Большинство библейских легенд повторяется с некоторыми вариантами и прибавками и в браминских преданиях.

Первый человек, сотворенный богом—Словом—Брамой,— называется Адам, а жена его—Ева, при чем Ева и по-санскритски значит Жизнь, как и по-еврейски, но аллегория этого имени уже затемнена беллетристическими прибавками, чем и доказывается, что индусское предание заимствовано из Библии. Место действия (земной рай) перенесено на Цейлон, с которого бог запретил им выходить. Грехопаденье их состояло в том, что царь злых духов, из зависти к творениям бога-Слова, соблаз­нил Адама перейти на континент, вызвав перед ним мираж роскошнейшего сада с самыми соблазнительными плодами. И не Ева-Жизнь увлекла (у браминов) Адама к непослу­шанию своему творщт, а сам Адам увлек ее против воли, и именно потому обещанный искупитель их потомства должеи был произойти от нее одной без мужа.

Некоторые географические названия Цейлона и до сих пор приспособлены к этой легенде, как, например, Пик Адама и Адамов мост—гряда скалистых островков, соединяющих острове конти­нентом через пролив. Однако, следует ли из этого вывести, что легенда об Адаме и Еве впервые возникла здесь?

Это было бы так же неосторожно думать, как и приписы­вать самой легенде цейлонское происхождение. Адам и Ева коренные еврейско-арабские, а не индусские имена.

Легенда о потопе тоже рассказывается в «Ведах» с несколькими вариациями, но имя Ноя переделано на индусский манер в Вайвасвату, который построил свой гигантский корабль по совету спасенной им чудесной рыбы. Эта рыба и возила его корабль по океану, как созвездие Дорады (Золотой рыбы) возит теперь по небу созвездие Корабля (рис. 49). Но астральный смысл легенды и здесь уже затушеван беллетристикой. Потом—по Ромацарьяру—является на сцену и арабский Отец Многих Народов Аб-Раам, превратившийся в Абунгарта. Он и здесь по повелению бога-Слова собирается приносить в жертву своего Сына, но Вишну, спустившись на голову юноши, в виде голубя, останавливает его руку.

1-59s.gif

Рис. 59. Карта зодиакальных созвездий вместе с прилегающими к ним. Срединная шахматная линия—эклиптикальный пояс, по которому движутся планеты. Над 240° видна фигура Человека (Змиедержца, символа Христа), попирающего ногою Скорпиона (символ смерти) над Жертвенником. Направо от него (за Девой) Лев, налево Подстерегатель (Стрелец с луком), а над ним Орел. Четыре планеты предполагаются между Весами и Скорпионом, идущими в Ущелье Млечного Пути между Весами и Стрельцом (не обозначено на карте).

Соответственно библейским пророчествам о рождении Иисуса, мы находим и индусские:

«Во чреве женщины примет форму человека луч божествен­ного великолепия, и Дева зачнет ребенка» (из «Веданг»). «В пер­вые годы царствования Кали-Йуга (Cali-youga) родится Сын Девы» («из Веданты»).

Кто такой этот Кали-Йуга? Мы уже отмечали поразительное совпадение многих санскритских имен с латинскими и греческими. Так и здесь невольно хочется видеть в Кали-Йуге Кали­гулу, хотя он и не предшествовал рождению Иисуса по обычной фиктивной европейской хронологии, а следовал за ним. Прибавлю, что обычное, не уменьшенное имя Калигулы было Калиг, что близко к Кали, а Иуга значит век. Предыдущий век индусских теологов, век «Дапара» (Dwapara), окажется тогда веком Тиберия, а два предшествующие им века «Трета» и «Крита» окажутся царствованиями Октавиана и Юлия Цезаря, с которого и начался по обычной традиции современный Юлианский календарь. Понятно, что с нашей точки зрения, отождествляющей Калигулу с Юлианом, время деятельности Кришны и по индусским источ­никам будет время Юлиана и его преемника Валента от 361 по 378 годы нашей эры.

Этот индусский Христос—Кришна, по браминским традициям, был зачат чудесным образом девой Деванаги (что переводят: созданная для бога), при чем перед ее глазами вдруг явился во время молитвы сам бог Вишну-Вседержитель в ослепительном сиянии при звуках волшебной музыки, и она стала беременна.

Родившийся младенец назван был Кришна, что санскриты и переводят по его греческому корню Христос, т. е. посвященный, и рассказывают чудеса о его детстве.

Шестнадцати лет он, будто бы, отправился проповедывать по Индостану свое новое учение, и слушавшие его говорили:

—Во истину это искупитель, обещанный нашим отцам. К нему собралось много учеников, между которыми он особенно отличал юношу Ард-Юна (Ard-jouna), соответствующего Иоанну богослову, принадлежавшего будто бы к одной из самых аристократических фамилий Мадуры. Однако, новое учение Кришны возбудило против него мадурского царя, находившегося под влиянием сторонников прежнего учения. Его хотели схватить и умертвить, но посланный для этого с отрядом военачальник так поражен был божественностью его вида, что обратился сразу (как Павел) в одного из самых усердных сторонников Кришны.

Поучения Кришны были совершенно однородны с поучениями евангельского Христа. Он говорил о бессмертии души, о свободе воли, о воздаянии за добро и зло в будущей жизни и о вере в безграничную доброту вседержащего бога. Преподавались такие поучения Кришной тоже в притчах и в простых коротких поучениях в роде:

«Подобно тому, как земля поддерживает тех, кто ее попирает и кто раздирает плугом ее грудь, так и мы должны воздавать добром за зло»,—говорил он между прочим.

Единство обоих учений ясно для каждого беспристрастного исследователя. Оно проявляется и в чудесных деталях жизни Кришны, вплоть до его преображения перед своими учениками, после чего они и назвали его Иезеус, т. е. Иезус—Иисус, что значит по-еврейски Спасатель, а индусы неправильно толкуют это слово, как «Исшедший из чистой божественной сущности». А вот и смерть индусского Спасателя по браминским преданиям.

Когда настало время для него оставить земной мир, он отправился к священной реке Гангу, окунулся в нее три раза, и коленопреклоненный стал молиться, ожидая своей смерти.

На берег пришел обличенный им когда-то Андага с многочисленными воинами, но он не предал Кришну, как евангельский ученик, а пронзил издали стрелою, как воин евангельского Христа у его столба. Воины повесили тело Кришны на ветвях дерева, чтобы его склевали вороны, и ушли. Его ученики пришли снять его, но Кришна исчез с дерева, которое оказалось покрытым огромными красными цветами и распространяло вокруг себя упоительное благоухание.

А Андага, поразивший его стрелой, был осужден богом-Отцом на вечные скитания по земле и блуждает теперь на берегах Ганга, не принимая другой пищи, кроме мертвых трупов, кости которых он гложет вместе с шакалами и другими нечистыми животными.

Мы видим, что и в индусских преданиях выпущено место о попытке столбовать Василия Великого, как выпущено оно в в легенде о вознесении на небо пророка Илии и в жизнеописании самого Василия Великого, первоисточника всех этих легенд.

Легенда о Кришне впервые появляется в той части индусской Магабараты, которую относят ко второму веку «до Рождества Христова», а с нашей точки зрения мы должны отнести эти сказания по меньшей мере на два века позднее смерти Василия Великого, т. е. к VI веку нашей эры, как и следует по эволюционной совокупности относящихся сюда фактов.

Это явно тот же век, та же самая идеология и те же приемы литературного творчества, и мне остается только повторить слова, которые, я, может быть, слишком поспешно, сказал еще в первой книге моей работы.3

«Не индусская Тримурти (т. е. Троица) вместе с младенцем Кришной на руках приехала на белом слоне на берега Средиземного моря из девственных лесов Индии, а совершенно наоборот: она перекочевала в Индию из культурных городов Эллино-Сирийско-Египетской теократической империи Феодосия II на верблюдах вместе с торговыми караванами не ранее VIII века нашей эры.

Это и была в Индии первая достоверная «благая весть» о приходившем на землю Кришне в виде основателя христианского богослужения, имя которого в переводе значит Великий Царь (Василий Великий), и все предыдущие воплощения Кришны «сделались известными» в Индии уже позднее (по мере развития легенды)».

И эта же Тримурти на верблюдах,—прибавлю я теперь,—привезла туда из Европы и священный «искусственный язык» проповедников бога-Слова (браминов, по-индусски):

— «Вначале было Слово, и Слово было у бога, и Слово было бог!»—говорили они языческим индусам словами евангелия Иоанна.

И это учение о Логосе осталось в Индии до сих пор под названием брамаизма.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №39  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 08:54 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
ГЛАВА VI.
«ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКИЙ ЯЗЫК БИБЛЕЙСКИХ БОГОБОРЦЕВ»
.1

1 Слово «еврей» (עברי—ЭВРИ) значит—«переселенец, эмигрант», а потому и «еврейский язык» значит «переселенческий язык, язык эмигрантов».

Все приведенное в предшествующих главах показывает нам, перед какими непреодолимыми (без помощи антропофоники) затруднениями мы стоим, когда хотим восстановить произношение слов на языках, которые уже давно перестали звучать на земном шаре. А это очень важно при исторических исследованиях, когда самый смысл многих имен и названий уже затерялся, и его приходится отыскивать путем словопроизводства. Собственно говоря, все это мне надо было бы сделать еще в прологе к первой или второй книге «Христа», и тогда я не подвергся бы упрекам некоторых критиков в том, будто без достаточных оснований отвергаю современное произношение чуть не половины всех библейских собственных имен, и некоторым из них даю значение, непривычное для современных гебраистов. Но в таком случае мне пришлось бы пожертвовать астрономическим или геофизическим прологами, присутствие которых было особенно важно для предыдущих томов, и, в результате, мне не оставалось другого выхода, как отложить объяснение своих лингвистических соображений до настоящей книги.

Главное из этих соображений по отношению к «древне-переселенческому» ,(т. е. еврейскому) алфавиту заключается, как я уже упоминал, в том, что первым изобретателям фонетического письма было не до того, чтобы одну и ту же букву читать в одном слове так, а в другом иначе. Запоминание новых значков всегда очень трудно, даже при их одиночном значении. Пример здесь налицо: как ни прост представленный мною выше образчик рациональной азбуки, в которой вместо каждых четырех букв дается только одно различно повернутое начертание, но и его вы не запомните после первого же вашего чтения. И, наверно, вы сочли бы прямо нелепым, еслиб вместо этой простоты я начертил вам несколько десятков, да вдобавок предложил бы чуть не половину своих значков читать различно в разных словах.

А вот в современном английском языке и в древне-переселенческом (еврейском) буква а читается иногда как о; буква i в обоих языках произносится иногда как ай и как i; буква э (хета)—и как э, и как а, и как χ и т.д. Ведь совершенно ясно, что эти изменения звуков речи произошли уже после возникновения и английской, и еврейской письменности, которая, таким образом, лишь закрепила первоначальное, древнее произношение. Значит, если мы желаем его восстановить, то должны читать все одиночные значки однообразно, приняв лишь во внимание, что при их введении в иностранные языки «просвети­тели народов» не решались большею частью вводить в азбуку новые начертания и потому для выражения новых звуков своей речи довольствовались комбинациями букв прививаемой азбуки, откуда и вышли такие нелепости, как комбинация ch по французски и sch по-немецки для обозначения звука ш, отсутствующего в греческом и латинском языках, или приставка i к некоторым гласным, чтобы придать им необходимое мягкое произношение, как мы видим во французском ai или ei и т. д.

Для восстановления первоначального значения древних букв могут прежде всего служить два способа: 1) сравнение древних алфавитов и 2) процентное содержание каждого из значков в древней литературе, сравнительно с современной литературой близкого к ним языка в той же местности (это то же самое, что способ расшифрования зашифрованных писем, о котором я говорил ранее).

Рассмотрим с первой точки зрения еврейский алфавит.

открыть спойлер
В нем только двадцать две буквы, которые носят почти одинаковые названия с греческими и коптскими (таблица XXV). Устанавливая их фонематическое произношение по аналогии с соответствующими алфавитами существующих и теперь языков, мы можем придти к ряду таких выводов.

3-t-XXV.gif


Гласная буква алеф (א) читалась первоначально как а и, может быть, еще иногда как о (подобно тому, как мы читаем теперь русское о, иначе под ударением и иначе вне ударения).

Гласная ו, произносимая современными польскими евреями как воф, читалась в древне-еврейском языке, повидимому, почти как немецкая гласная U или Ü, оставляя от себя в сочетании с другими согласными лишь свой характерный обертонный шум, подобно тому как русское неударенное и после гласной оставляет лишь свои обертоны, соответствующие букве й (из воина получается война). Вот почему в еврейском языке и наблюдаются постоянные переходы этой буквы в йоту (И, Й). К тому же заключению приводит близость ее начертания к греческой ι (йота).

Интереснее всего то, что эта фонема, очень частая в качестве грамматического союза, соответствующего русскому и (постоянно читающемуся и как ы, например, во фразе: вол и бык = вол-ы-бык) и т. д. Звук ו (ўаў), точно также как у русских ы, никогда не начинает собою никаких слов, за исключением имен иностранного происхождения. Даже и единственное слово гвоздь (וו), начинающееся с нее, произносится как псевдо-ВУ (или псевдо-ЎАЎ). Ее употребление как союза и соответствует итальянскому э, французскому э (хотя оно и пишется et), а потому эта фонема могла произноситься как низкотонное восточное Є. Я буду здесь обозначать ее условно через русское У. Она осталась в греческом алфавите только как знак числа 6, на том же шестом месте, как и в еврейском. Почему это вышло? Очевидно потому, что первичная арифметика пришла к грекам, не имевшим этого восточного звука, через посредство арабского языка. Таков первый исторический вывод из сравни­тельной фонетики.

Гласная ה (эй) выговаривается современными евреями часто как русская согласная х, но первоначально, в первичном еврейско-арабском жаргоне, она, несомненно, произносилась как греческая η (эта или ита), или как русское Е (йе), место которого она занимает в алфавите.

Гласная י (йод, т. е. рука) первично произносилась как i, потому что соответствует греческой йоте (ι). Она, должно быть, правильно передается нашим гласным звуком i, и так же, как он, оставляла в сочетании с другими гласными часто лишь свой согласный призвук й.

Гласная ע (Ойн, т. е. глаз) соответствует по своему месту греческому О, а по начертанию—славянским Э и У. Она читалась, вероятно, то как восточное Є, которое и по-русски, как мы видели, переходит в о в неударенных слогах, а в сочетаниях с другими гласными оставляла лишь свой характерный шум Ŭ, (как в немецком языке в слове Haus), и т. д.

Таким образом, в еврейской азбуке мы имеем все пять гласных итальянского языка, а для отсутствующего в итальянском а в других западно-европейских языках (не исключая и латыни) гласного звука ы мы не находим обозначения и в алфавите евреев, хотя этот звук и част во всех восточных языках.

Как объяснить такой недочет? Мне кажется только тем, что звук ы непременно подразумевался во всяком сочетании двух согласных, между которыми не было показано другого согласного знака, т. е., например, БН—сын, читалось как БЫН или БЄН, считая здесь Є за низко обертонное Э, приближающееся к ы.

Не умея даже произнести твердые взрывные согласные, в роде Б, К, П, чисто звуковым способом, первые грамотеи брали их всегда с ближайшим к ним твердым гласным звуком, каким, несомненно, был звук ы на Востоке. В этом же роде латины произносили звуки своей азбуки БЭ, КЭ, ПЭ и т. д., заменяя Ы низкотонным Э.

Но в таком случае зачем же было первым грамотеям и писать звук ы, например, в слове БЫН—сын, и тому подобных? Конечно, с нашей современной точки зрения выходит, что в таком случае надо было бы произнести не БЫН, а БЫНЫ, но первобытное ухо было еще глухо к таким мелочам.

При общем изложении антропофоники я уже говорил о подгласнике в некоторых языках балканских славян, называемом западно-европейскими лингвистами, не умеющими его произнести, «иррациональным звуком», и о том, что некоторые слова, в роде болгарского слова крх—хлеб или сербского срб—серб и многих тому подобных, пишутся лишь с подразумеванием в них этого звука, сходного с восточным Є или русским коротким ы. Вот почему и в древне-раввинской письменности для нас, славян, нет ничего нового. Зачем же вместо одного подгласника нам вставлять между двумя согласными все без исключения западно­европейские буквы, как будто и мы не умеем его произнести?

Подтверждением моего вывода, что еврейские гласные первоначально читались так, как я их читаю, а не так разнообразно, как их читают современные польские или испанские раввины или караимы (да и сами они все произносят их вразброд), является основное и психологически неопровержимое положение, что во всяком алфавите в момент его первого появления каждый значок соответствовал своему специальному звуку. Поэтому нельзя называть еврейские гласные, как их зовут в современных учебниках, просто гласными значками, которые можно произносить еще разнообразнее, чем современные англичане произносят а в различных словах. Ведь и английская азбука в момент своего появления только закрепила тогдашнее произношение слов, которое с тех пор разнообразно изменилось, в особенности по отношению к звуку а. А. еще более это произошло с древне-египетским наречием арабского языка, пропутешествовавшим в свое время с колонистами и завоевателями и в Испанию, и в Сицилию, и в Южную Италию и служившим в средние века на чужбине, под именем переселенческого (еврейского), общепризнанным литературным языком, в роде латинского в эпоху Возрождения.

Другим подтверждением этого моего мнения являются все наши алфавиты, явно происшедшие от еврейского. Мы видим, например, сравнение четырех из них на таблице XXV. Взгляните на IV колонку, где дана старинная русская азбука. При ее возникновении еще не было фонетического метода преподавания, а употреблялся совершенно оригинальный прием, о котором я уже говорил в прологе.

Показывая на последовательный ряд написанных, как здесь, букв, говорили фразы (подписанные у меня курсивом под ними):

А Б В

Аз-буку-ведай!

Г Д Е

Глагол (т. е. речь) добро есть, и т. д.

Ученик твердил эти фразы, водя пальцем по буквам, пока не запоминал эти их пароли. А потом его учили читать по складам, чтобы он привык употреблять лишь первые звуки этих слов.

Значит, каждая буква имела свое имя.

Но взгляните на мою таблицу. Там во II колонке дан еврейский алфавит, из которого видно, что вместо славянских фраз там говорили, водя пальцем по буквам: Вол, дом, верблюд, дверь; вот, гвоздь, кинжал, ограда, мех и т. д., но употребляли, конечно, их еврейские названия: Алеф, Бит, Гимель, Далет, Эй и т. д.

Первоначально все азбучные знаки, вероятно, и представляли данные предметы, и потому ученики быстро переходили к складыванию их первых звуков. Затем эти сложные начертания упростились до неузнаваемости, и только имена их остались памятниками их прежнего происхождения.

Теперь приглядитесь к греческому алфавиту в III колонке моей таблицы.

В нем все еврейские названия сохранились, хотя они а представляют для грека, как и для русского, простой набор странных звуков. Относительно возможности случайного совпадения здесь не может быть и речи. Еврейскому Алефу (быку) соответствует греческая Альфа, Биту (дому)—Бета, Гимелю (верблюду)—Гамма, Далету (двери)—Дельта и т. д. и то же у египетских коптов, как видно из названий в скобках, тогда как древние начертания коптских букв совершенно одинаковы с церковно-славянскими.

Все это значит, что греческая азбука была просто—перенесенная в Грецию коптско-еврейская и притом почти без малейшего изменения имен букв.

А это, в свою очередь, значит, что греков первоначально обучили ей еврейские учителя, а ученики бессмысленно повторяли их названия, не понимая смысла. В русской же азбуке названия букв давали уже славянские учителя, предварительно обучившиеся иностранному литературному языку и потому упростившие способ запоминания букв переделкой их названий на свой язык и, как видим, довольно остроумно.

Таким образом, простой компаративный взгляд на современные алфавиты дает нам их историю лучше, чем исторические предания, и в то же время указывает и произношение. Как Альфа по-гречески всегда произносилась а, так и Алеф по-еврейски всегда был а. Как Е-наго (é-псилон) у греков было по самой своей характеристике Е, чистое от всяких призвуков, так и еврейское Ей должно было произноситься чисто, в отличие от придыхательного, гортанного Э, т. е. Хета, соот­ветствовавшего греческой Хете (η), и служившего также и для обозначения согласного звука h.

Об единстве йода евреев с иотой греков не стоит и говорить: обе эти буквы были одно и то же и читались как и. А последняя из еврейских гласных Ойн (глаз), хотя это название глаза и произносится теперешними гебраистами как айн, несомненно произносилась как о даже и в самом еврейском названии глаза.

Остается только вопрос о том, как читалось еврейское Уау (гвоздь). В греческом и в славянских языках это начертание совсем выпало из азбуки, а в латинском заменилось через f. Но если мы припомним, что в латинском языке через V писали и У, и В (русское) и только потом, после эпохи Возрождения, в случае произнесения как у, стали закруглять угол у V, обратив его в U, то убедимся, что и еврейское Уау может читаться перед гласной как у, а перед согласной—как В.

На отсутствие знака для обозначения звука ы в еврейской азбуке, хотя этот звук несомненно был в древне-еврейском языке, как одном из восточных, я уже указывал, да и теперь повторю, что его надо всегда подразумевать в тех случаях, где корень слова дается нам лишь в виде двух или трех согласных букв в роде, например, слова БН, которое значит сын и вероятно произносилось Бын, но я, конечно, не отвергаю в еврейской письменности и сокращения уже имеющихся в алфавите гласных, в роде того, как славяне писали БГ (вместо бог), или ЧЛК (вместо человек). Делалось это, вероятно, уже в более поздний период, когда люди достаточно наловчились в чтении и стали экономить место, в роде того, как и мы теперь пишем: т. е. вместо то-есть, или и т. д. вместо и так далее. Это, конечно, приводило и к двойственности значения многих фраз: начертания в роде БГ можно было произвести и бог и бег, а ЧЛК могло значить не только человек, но и чулок и чолка, а потому, когда мода сокращать гласные у евреев дошла до крайней степени, то многим написанным фразам оказалось возможным иногда давать даже три различные по смыслу значения.

И вот в библейских текстах, вместо того, чтоб возвратиться к старинному употреблению гласных, стали заменять их разными точками и черточками под предшествующими им согласными, но так как в это время первоначальное значение фраз уже позабылось, то таким способом было закреплено много индивидуальных толкований, и для современного беспристрастного исследователя пунктуация приносит только вред, заставляя его ходить на чужом поводу. И я ее поэтому совершенно отбрасываю при своем изучении текста...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №40  СообщениеДобавлено: 18 янв 2015, 08:57 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 26 ноя 2013, 15:20
Сообщения: 679
Пол: мужской
Посмотрим теперь, что обнаружит нам еврейский алфавит, если, отбросив традицию, мы будем выяснять первичное произношение его согласных букв по методу звуковых квадратов. Исключим из разбора носовые звуки и מ(мем) и נ (нун), как явно соответствующие ново-европейским и тоже не дифференци­ровавшиеся в своем начертании на четыре оттенка; отбросим и звуки ל и ר, как соответствующие русским Л и Р (хотя все они и могли иметь еще мягкое нёбное произношение), а также нёбные ת и ד, как соответствующие русским Т и Д, и обратим внимание только на 11 остальных согласных, расчленяемых на четыре отдельные группы: губные, передне-десновые, задне-десновые и глоточные.

3-1-sch1.gif

Если первую из этих групп—губную (схема 1)—мы примем за три угла соответствующего квадрата и будем их произносить сильно придувным западно-азиатским способом, как ФФ. ПФ, бв, то мы едва ли много ошибемся в их первичном произношении.

Однако, при обозначении в дальнейшем еврейских слов русскими буквами я буду для простоты употреблять вместо них просто Ф, П и Б. При этом сразу обнаруживается недочет еврейского азбучного обозначения для верхнего правого угла квадрата, где должно бы быть придувное В. Это тот же самый недочет, который наблюдается в греческом алфавите, где соответствующая буква бета (β) читалась то как Б, то как В. В современной еврейской транскрипции первое произношение обозначают точкой внутри буквы, но за правильность такого регрессивного восстановления старинного звука у нас нет никаких ручательств. Помощь может оказать тут только современный арабский язык.

Обратимся теперь к глоточной группе (схема 2).

3-1-sch2.gif

Произнося эти звуки, как показано при них в скобках, с такой же, как и ранее, сильно придувной интонацией, мы полу­чаем хриплые для нашего уха горловые восточные xh, kh, rh, hh, которые я для простоты буду изображать X, К, Г. И тут для верхнего правого угла квадрата, где должно быть придувное hh, мы не имеем обозначения в еврейском алфавите.

открыть спойлер
Делая это же для третьей передне-десновой (схема 3) группы,

3-1-sch3.gif

имеем мы те же самые три угла звукового квадрата, произносимые приблизительно как СС, ЦС, ЦЗ (для простоты я буду и их обозначать через С, Ц и 3).

Мы видим теперь фонетические свойства древне-еврейского языка (или только его алфавита). В звуковых квадратах его согласных не выработалось верхнего правого угла. Это дает нам схему для построения и его остающегося еще неисследованным нами задне-деснового квадрата. Для него в еврейской азбуке остаются только два значка, один из которых представляет в точности славянскую букву Ш (ש), а второй букву Ч, перевернутую правой стороной налево (ק), соответственно обратному направлению чтения строк в еврейской письменности. Это дает нам левую сторону квадрата, а для нижнего правого угла остается их гулкое произношение. Теперь евреи произносят букву ק как К, хотя для этого у них есть уже своя буква כ. Но прежнее ее произношение как Ч обнаруживается не только сходством начертаний в русском и коптском алфавитах, а также и из ее частых переходов к близкому по артикуляции Ц.3

3 Например, в словах צלה (ЦЛЕ) и קלה (КЛЕ =ЧЛЕ), одинаково значащих—жарить. Таких случаев очень много.

3-1-sch4.gif

Но почему же,—спросят меня,—эту самую букву читают теперь как К, а по-латыни даже как КВ. хотя у итальянцев и есть звук Ц? Это совершенно понятно. Первоначальный египетский (коптский) алфавит перешел туда не прямо, а просеявшись, как через сито, через письменность какого-то промежуточного языка, в котором не было звука Ц, и потому этот значок стал произноситься неправильно. Это должно было произойти по тем же причинам, по которым еврейское слово ИШУЕ (спасатель) обратилось по-гречески в Иэсуса, по-русски в Исуса, по-французски в Жезю, по-английски в Чжизеса, так что от первоначального имени не осталось ни единого звука.

Аналогичная порча произошла и с несколькими другими словами. Так, значок греческой азбуки ξ (кси), стоящей на месте еврейской ס (самеха), читается нами не как придыхательное СС, а как КС, а значок ψ (пси), заменяющий ЦС (хотя он и вынесен в конец греческого алфавита), читается нами теперь как ПС. Точно также и при переходе греческого Кх (χ) в западно-европейские языки оно стало произноситься как КС. В этих последовательных прохождениях первичного алфавита через сито различных языков при переносе к ним письменности коренится и источник происхождения всех двугласных букв, кроме русской Щ, возникшей благодаря тому, что мягкое шь встречается в русском языке лишь исключительно при его соединении со всегда у нас мягкой согласной Ч и никогда более. Потому у нас и стали писать щи вместо шьчи, щука вместо шьчюка и т. д.

Я очень извиняюсь перед читателями моей книги, не интересующимися историей еврейской письменности, за эту главу. Но она необходима мне для выяснения первичного происхождения многих библейских имен и для того, чтобы читателю не был неприятен мой способ передачи их русской азбукой, часто не совпадающей с традиционным европейским способом произношения.

Ведь все мое лингвистическое вступление в эту третью книгу «Христа» есть только ответ на недоумения, которые вызвали у гебраистов некоторые мои отступления от произношения еврейских слов немецко-польскими раввинами, приспособившими его к своему ново-еврейскому языку, представляющему вариацию современного немецкого. Но я уже указывал, что их произношение не единственное на земном шаре. В Крыму и на Кавказе евреи произносят слова уже значительно ближе к моей транс­крипции, а испанские евреи ассимилировали свое произношение к испанскому говору своей страны.

Но где же и когда произошел прежний еврейский язык? Когда-то он считался первым и совершеннейшим из всех человеческих языков. На нем,—по сообщениям раввинов,—за 5507 лет до начала нашей эры говорила с Адамом Ева в земном раю, да и после их изгнания оттуда он был единственным на земле вплоть до Вавилонского столпотворения. На нем одном,—по словам каббалистов,—могло существовать действительное познание сущности вещей, а потому и самые имена оккультных древних наук оказываются еврейского корня: алхимия значит—божественная, магия значит—могущество бога, каббалистика значит—связывающая.4

4 אלהים־יה (АЛЕИМ-ИЕ)— божественная; מג־יה (МГ-ИЕ)—могучая, כבל (КБЛ)—оковы.
Средневековая транскрипция еврейских слов умышленно подводилась под три согласные звука, будто бы заключающиеся в их корне в соответственности с «тройственным принципом природы». Но стоит только заглянуть в еврейский словарь, чтобы убедиться, что самые употребительные еврейские слова, как отец (АБ), сын (БН), брат (АХ), море (ИМ) и т. д., не подходят под это правило.

Только Лейбниц (1646—1711) решился отвергать безраздельно господствовавшую до него историческую традицию о том, будто еврейский язык был прародителем всех остальных, но и его идеи не были усвоены вплоть до возникновения наблюдательной лингвистики. Даже и в самое последнее время господствует взгляд на «переселенческую» (еврейскую) литературу, как на возникшую за полторы тысячи лет до начала нашей эры, когда,— говорят нам,— были написаны десять заповедей Моисея на «огнедышащем Синае».

Но я уже показал во второй книге «Христос», что Синай состоит из сплошных меловых наслоений, никогда не бывших огнедышащими, и что законодательство Моисея было составлено на Везувии. Весь миф о Моисее везувианского происхождения и принадлежит IV веку нашей эры. Я показал в первом томе астрономическими вычислениями, что библейские псевдо-пророческие книги написаны в промежуток от V до VIII века нашей собственной эры и составляют подражания Апокалипсису и что вставки во все библейские книги делались и позднее. Все это показывает, что расцвет переселенческой (еврейской) литературы был уже в средние века или на их историческом кануне, а местом этого расцвета была не Палестина, никогда не шедшая по своим геофизическим условиям в передних рядах человеческой культуры, а южная Европа, самой природой назначенная к роли передового застрельщика человеческой мысли и гражданственности в средние века, когда успехи техники не были еще так велики, чтобы дать средней Европе преимущество в этом отношении.

Переселенческий (т. е. еврейский) язык, по самой конструкции своей грамматики и по всему коренному составу своих слов есть несомненный вариант арабского языка с примесью европеизмов. Он менее отличается от арабского, чем современный польский жаргон евреев от немецкого или чем латинский от итальянского. Нигде в Азии мы не находим его местных остатков. Это язык без собственной территории, и потому естественно является вопрос: да был ли он и когда-нибудь территориальным? Ведь его собственное название Эбри (עברי)—значит язык переселенцев, и самое слово еврей по-еврейски значит—переселенец.

Следовательно, это—язык переселившихся куда-то арабов, которые на чужбине изменили свой говор под влиянием местных диалектов. Но как, куда и зачем переселились выработавшие его арабы? Переселился ли при этом целый народ с женами и детьми, с повозками и скотом? И что тогда сталось с оставленной им страной?

Ответ здесь прост: таких невообразимых ни с психологической, ни с экономической точки зрения событий не может быть в реальности. Поголовное бегство из какой-нибудь области могло произойти только при каких-либо огромных стихийных катастрофах, в роде той, какая была в окрестностях Везувия при его первых извержениях, соединявшихся со страшными землетрясениями, да и то бежал не целый народ, а только один округ.

В Палестине же и в Египте ничего подобного не было. Рассказ о «Навуходоносоре», будто бы уведшем к себе в гости целый чужой народ, а на место него приведшем свой, может вызывать только улыбку у серьезного читателя.

Чтобы решить удобнее этот вопрос, рассмотрим более достоверные времена.

Нам говорят, что с VI по VIII век нашей эры был установлен «точный текст Библии». Но как раз это выходит и по моим представлениям; только гебраисты говорят, что в это время была восстановлена некая испорченная старинная библия, а я говорю, что она была не восстановлена, а установлена, и что все предъ-идущее—миф.

Но где же ее установили? Ведь почти все ее события локализируются в Западной Европе: история богоборческих (т. е. по-еврейски израэльских) царей есть, как я уже показал в первой книге «Христа», лишь переселенческий (еврейский) вариант западно-римской династической истории; описание бегства бого­борцев из Миц-Рима, среди землетрясения и страшного вулканического извержения, как я только-что сказал, произошло в Италии в конце IV века нашей эры, а окончательно в начале пятого. Сама река Хабур (по-переселенчески כבר), на берегах которой Иезекиил совершил свои астрологические наблюдения, более похожа на реку Эбро в Испании, чем на созвучный с ней по имени приток Евфрата. И вот само наше исследование приводит нас к выводу, что дело происходило сначала (до 420 г.) в Италии, а потом в Испании, которая по этой причине и до сих пор называется в физической географии Иберийским (т. е. еврейским, переселенческим) полуостровом. Мы приходим прямо к периоду господства там арабско-испанской поэзии, языкознания, философии, математики, медицины и изъяснения Библии. Здесь, а не в Месопотамии была и библейская Вавилония.

Становятся понятными с этой точки зрения и искажения в произношении арабских национальных звуков в еврейском (т. е. иберийском) языке мавров: искажены все те арабские звуки, которых нет в испанском языке.

Вот на таблице XXVI наличность всех испанских звуков среди 1000 букв, подсчитанных мною в Дон-Кихоте. Мы видим, что этот язык особенно беден десновыми звуками (средняя колонка), и эти же звуки выпали при превращении арабского языка в еврейский у мавров, и только часть их восстановилась в немецком произношении еврейского языка.

3-t-XXVI.gif


Таким образом и сам переселенческий (еврейский) язык представляется обычным арабским в испанском литературном произношении. Почти вся Библия, это—литература египетских арабов и мавров, колонизировавших Испанию с 711 года. Здесь, смешавшись с местным испанским населением, они образовали самостоятельное псевдо-мусульманское, а на самом деле еврейское государство, так как в то время культ бога Ала (греческого Элиоса—солнца) лишь постепенно развивался в культ Аллаха на Востоке и в культ Аллахима (Элоима)—на Западе. Когда испанские евреи, гонимые в Европе, со времени появления евангелий (с VIII века), обвинявших их в распятии на кресте самого сына божия, пришедшего спасти людей, захотели искать убежища у своих единоверцев на Востоке, главным образом в Палестине, где они начали неправильно предполагать свою родину, они (сделавшиеся по крови совсем испано-португальцами) до того разошлись и в расовых признаках, и в говоре, и в миросозерцании с азиатским-арабским населением, что оно уже не хотело признать в них ни своих единоверцев, ни соплеменников. Во втором томе я уже показывал почти полное отсутствие евреев в Палестине и в Месопотамии в средние века. Я намекал и на то, что и самое название Вавилон, что по-еврейски значит врата господни, напрасно прилагают к Месопотамии. Это было скорее название всей католической церкви, а потому и родину «вавилонского Талмуда» я ищу не на берегах Тигра и Евфрата, а, главным образом, в Испании, считая современную теологическую локализацию упоминаемых в нем местностей такой же ошибочной, как и локализация их в Библии, где есть даже и Париж, итальянский Па-риджи (Parigi), библейский Паридзи, что послужило и для названия всей Франции Парижией, аналогично древней Московии, а славянские переводчики вдобавок еще перепутали это имя и сделали из него страну Ферезею и народ ферезеев.5

5 В Библии слово פרזי (ПР-ДЗ-И) является названием всей страны паридзов, т. е. парижан, завоеванных потом по Библии аф-римлянами, т. е. католиками-римлянами, как это и было в действительности.
— Но как же,— скажут мне, попали библейские легенды о первых людях, о потопе и некоторые другие библейские сказания на глиняные пластинки, найденные при раскопках в Месопотамии?

— Да так же,—отвечу я,—как попали в русские музеи и окаменелые обломки иглокожих животных из гуронских наслоений Северной Америки, как попали в Индию библейские же сказания об Адаме вместе с Кришною-Христом: они были занесены туда про­поведниками единобожия. Ведь я уже показывал ранее, что и сама легенда о всемирном потопе выросла из ежегодных разливов Нила, затопляющих весь средний Египет, и что настоящее имя Ноя—Нэх (НХ по-библейски)—тожественно с именем египетского султана Нехао, и что все «Пятикнижие Моисея» является описанием итальянских событий III—V веков. Значит, и Месопотамия перешла к самостоятельной культурной жизни только при халифах, а до тех пор была ареной кочующих племен под иностранным влиянием лишь с редкими оседлыми поселками на берегах Тигра и Евфрата.

К особенно интересным результатам приводит исследование языка месопотамских клинописей всеми изложенными здесь мною способами. В нем, при современном чтении, получаются совершенно невероятные соотношения между промильными количествами различных звуков речи, когда их распределишь по звуковым квадратам, и полное несоответствие этих звуков и словесных корней с теми, которые имеются в существующих языках месопотамского лингвистического бассейна и его окрестностей. Он совсем не местный язык и никогда не был местным или, вообще, народным, где бы то ни было.

Обо всем этом здесь мне еще рано говорить, но некоторые намеки все же необходимы, так как не известно, скоро ли мне удастся напечатать следующие томы моего исследования.

* * *

Этим я и закончу свои «лингвистические соображения». Они сделались теперь необходимыми среди других отделов моей работы, из которых даже астрономия легче изложима в общепонятной форме, чем лингвистика на наших современных азбуках.

Само собой понятно, что я показал здесь свои звуковые квадраты и выяснил на них, посредством систематических значков, все недочеты современных европейских и азиатских алфавитов не потому, чтобы мечтал, будто сейчас же их и примут к общему руководству. Они были нужны мне самому для упрощения своего изложения, так как на обычных азбуках без них мне пришлось бы только топтаться на одном месте, и окончательно усыпить читателя.

Палеографии я здесь умышленно не коснулся.

Довольно хорошо применимое для определения времени рукописей, написанных после IX века нашей эры, это орудие не бьет на такие далекие расстояния, которые служат предметом моего исследования. Здесь проверка одного ненадежного документа другим, еще менее надежным, то же, что хождение на двух ногах: опираясь на каждую ногу по очереди, всегда придешь, куда хочешь.

Ведь даже и для конца средних веков нельзя установить повсюду определенного почерка, как теперь, когда он устанавливается государством через его школы. Когда в Риме уже писали латинской скорописью, старый почерк еще не одно столетие держался в глухих провинциях и в чужих странах. Когда в Константинополе уже давно забыли древне-греческую транскрипцию, она могла быть еще во всеобщем употреблении на Синае. О легкой возможности подделки почерка любой эпохи я уже не говорю.

Трудно поддается подделке только индивидуальное письмо, а «письмо эпохи» ничего не стоит подделать, приглядевшись к нескольким образчикам его.

В дальнейшем изложении мне не раз еще придется опираться на высказанные в этом отделе соображения при указании лингвистических следов, ведущих к тому или другому из моих исторических выводов, хотя бы я и пришел к ним совсем другими путями.

Изолироваться от филологических наук при исследованиях древней человеческой жизни и культуры совершенно невозможно. Вот почему я и внес в мое повествование более подробную, чем очерки других вспомогательных наук, эту лингвистическую интермедию.



продолжение следует...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 40 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3

Текущее время: 21 ноя 2018, 16:39

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти: