К ИСТОКУ • Просмотр темы - Женщины-воины: от амазонок до куноити.

К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке





 
* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 10 май 2021, 01:35

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 52 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.
Автор Сообщение
Сообщение №31  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:28 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Унять пока жажду хотели, жажда возникла другая,
Юноши жажду свою сохранили до часа ночного.
Ночь наступила, луна землю с небес озарила.
Один из юношей, затрубив в рог, тем самым подал знак и сказал:

„Всласть наигрались мы днем, довольно уж ели и пили,
Встаньте, нас рогом зовет своим золотая Венера“.

И каждый юноша тотчас похитил по девушке. Когда же наступило утро, между воевавшими был заключен мир; еда и питье — дары Цереры и Вакха — были унесены из города Девина, пустые же стены его — отданы во власть… Вулкану. С той поры, после смерти княжны Либуше, женщины находятся под властью мужчин».

В Братиславе до сих пор можно видеть развалины замка, называвшегося Девин, и Девичьей башни. Это все, что осталось от города амазонок.

При всем уважении авторов настоящей книги к средневековым хронистам лично они придерживаются той точки зрения, что амазонок в полном смысле слова (если понимать под ними женщин, создавших свою государственность) среди славян Восточной Европы все-таки не было. А вот женщины, бравшие в руки оружие, встречались, хотя и были очень редким исключением. Их, например, упоминает Никифор, патриарх Константинопольский, живший во второй половине восьмого — начале девятого века. В своей книге «Краткая история со времени после царствования Маврикия» патриарх описывает осаду Константинополя объединенными силами аваров и славян в начале седьмого века. В войске славян были и женщины. Авары атаковали город с суши, славяне на лодках-однодеревках — со стороны реки, впадающей в залив Золотой Рог. Защитники города послали свою флотилию для перехвата лодок противника. «Увидев знак, славяне от реки, именуемой Барбисс, устремились и пошли по направлению к городу. Те же налетели на них, загнали их в середину и сразу же опрокинули, так что и морская вода сильно закрасилась кровью. Среди трупов убитых оказались и славянские женщины».

открыть спойлер
Женщины, о которых сообщает Никифор, были, вероятно, добровольцами, а быть может, и просто подругами воинов; возможно, они намеревались покинуть челны до начала битвы, но не успели это сделать из-за неожиданной атаки противника. Во всяком случае, воинскому призыву славянки в отличие от кельтских женщин не подлежали. Но известна ситуация, когда русским женщинам приходилось браться за оружие в обязательном порядке. Причем она была связана отнюдь не с войной, а с судопроизводством. По законодательству некоторых городов (например, Новгорода и Пскова) представительницы прекрасного пола должны были отстаивать свои права на судебных поединках.

До наших дней дошла «Псковская судная грамота» — компилятивный свод, объединивший княжеские законы с «псковскими исконными обычаями» и принятый на псковском вече в 1397 (по другой версии в 1467) году. «Грамота» очень часто предлагает судебные поединки. Их надлежит проводить и в целом ряде земельных тяжб, и в спорах между купцами о разделе прибыли, и при отказе от возврата долга или взятого на хранение имущества, и даже «если перехожий рабочий, нанимающийся в сельской волости пахать землю или пасти скот, возбудит иск о хранении или о хлебе».

В ряде случаев «Грамота» предлагает драться не истцу или ответчику, а послуху, т. е. свидетелю. Именно послуху надлежало доказывать правоту своих показаний в «деле о побоях или грабеже», а также если предметом насилия оказалась борода потерпевшего: «Если кто-нибудь вырвет у другого бороду, а послух засвидетельствует это, то послух должен принести присягу и драться с виновным на судебном поединке».

Не освобождались от судебных поединков и представительницы прекрасного пола. Правда, в большинстве случаев они могли выставить вместо себя наемного бойца: если «истцом окажется женщина, или малолетний, или человек престарелый, или больной, или с каким-либо увечьем, или монах, или монахиня, то такие истцы имеют право выставить за себя на судебный поединок наемных бойцов; тяжущиеся должны, однако, лично давать присягу, а наемники могут только сражаться на поединке. Ответчику в свою очередь предоставляется право, если он не желает выходить на бой с подставным бойцом истца, также выставить против него своего наемника». Но такие послабления предлагались только в том случае, если женщине предстояло драться с мужчиной. Одна из последних статей «Грамоты» гласит: «Если две женщины приговорены к судебному поединку, то ни одна из них не может выставить вместо себя наемного бойца». Женские поединки, как, впрочем, и другие положения «Грамоты», внедрялись в жизнь «по благословлению отцов своих попов всех пяти соборов, и иеромонахов, и дьяконов, и священников, и всего Божьего духовенства».

Но чаще всего в землях славян женщину с оружием в руках можно было встретить все-таки не в войске и не на «поле», где проводились судебные поединки, а в былине или песне. С тех пор как скифы, савроматы и сарматы покинули причерноморские степи, погребения воительниц с оружием стали редкостью. Но в эпосе «амазонки» продолжали жить и совершать славные подвиги. Часто их называли поленицами или поляницами. Вооружением, стилем боя, а иногда и образом жизни поляницы были похожи на былинных богатырей, которых, кстати, неизменно побеждали. Кроме того, им, как и германским валькириям, полагалось быть девственницами — выйдя замуж, богатырша нередко теряла свою воинскую силу и могла погибнуть в поединке, если все-таки в него ввязывалась. Случалось, что поляница при замужестве принимала крещение — по мнению некоторых исследователей, это косвенный намек на то, что изначально она была язычницей, степнячкой. Иногда она, несмотря на славянское имя, происходила из Золотой Орды или Литвы. Собственно, даже не важно, откуда именно, важно другое — для славян она все-таки была чужая, пришлая.

Крупнейший отечественный специалист по археологии и истории степняков С. А. Плетнева[2] писала по поводу национальной принадлежности поляниц:

«Не могло быть речи в XI в. о каких-то „поляницах“— русских девушках. Это, несомненно, были молодые половчанки. Характерно, что былинный Добрыня Никитич встретил „поляницу“ в „чистом поле“, т. е., видимо, в степи, сидящей на добром коне. Победив Добрыню, „поляница“ сунула его в кожаный мешок, притороченный к седлу. Это тоже, несомненно, кочевнический образ, тем более что девушка не ранила Добрыню, а „сдернула“ его с седла, что также является типичным приемом кочевников… Добрыня, после того как был извлечен из кожаного мешка, под угрозой позорной смерти… согласился жениться на „полянице“, и когда привез ее в Киев, то прежде всего девушку „привели в верушку крещеную“. Таким образом, она прошла обычный путь девушки-половчанки, взятой из степи замуж за русского князя или простого воина: ее прежде надо было окрестить (дать ей христианское имя), а потом уже вести под венец».

Что же касается того, что поляницы в русских былинах обыкновенно носят славянские имена, С. А. Плетнева пишет: «…Следует помнить, что имя половцев уже давно стерлось из памяти народной, женские тюркские имена не были распространены на Руси и не попали в эпос».

Былина «Добрыня и Настасья», записанная в разных вариантах, повествует о том, как «молодец Добрынюшка Никитич млад» поехал «гулять да в полё чистоё». Там он увидел землю, взрытую копытами богатырского коня, и «поехал по следу да богатырскому». Далее авторы былин расходятся в описании событий. В одном из вариантов Добрыня догоняет своего будущего противника и наносит ему несколько богатырских ударов палицей по голове, не понимая еще, что перед ним женщина. В другой записи Добрыня пытается совершить свой «подвиг», уже поняв, что перед ним «девица либо женщина», что, впрочем, не помешало славному богатырю трижды ударить незнакомую даму палицей по голове.


__________________

2. См. книгу С. А. Плетневой «Половцы» в серии «История. География. Этнография» («Ломоносовъ», 2010) — Прим. ред.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №32  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:29 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Наезжает он богатыря в чистом поле:
А сидит богатырь на добром коне,
А сидит богатырь в платьях женских.
Говорит Добрыня сын Никитьевич:
«То ведь не богатырь на добром коне,
То же поляница знать удалая,
А кака ни тут девица либо женщина».
И поехал тут Добрыня на богатыря,
Ударил своей палицей булатной
Тую поляницу в буйну голову…

В какой-то мере героя оправдывает лишь то, что ему оказалось не под силу справиться с богатыршей. Впрочем, до боя как такового дело не дошло:

Говорит же поляница да удалая:
«Думала же, русские комарики покусывают,
Ажно русские богатыри пощелкивают!»
Ухватила тут Добрыню за желты кудри,
Сдернула Добрынюшку с коня долой,
А спустила тут Добрыню во глубок мешок…

Судьба славного богатыря могла бы оказаться весьма плачевной, и неизвестно, кто бы в дальнейшем охранял русскую землю от татар и служил посыльным у князя Владимира, но в дело вмешался конь поляницы. Он человеческим голосом заявил, что нести двух богатырей ему не под силу. Тогда девушка (как выяснилось, ее звали Настасья) вынула богатыря из мешка:

открыть спойлер
«Если стар богатырь — я голову срублю,
Если млад богатырь — я в полон возьму,
Если ровня богатырь — я замуж пойду».
Увидала тут Добрынюшку Никитича.
«Здравствуй, душенька Добрыня сын Никитьевич!»

Бывшие противники разговорились, выяснили, что Настасья знает своего пленника:

Я видала тя, Добрынюшку Никитича;
А тебе же меня нынче негде знать.
А поехала в чисто поле поляковать,
А искать же я себе-ка супротивничка.
Возьмешь ли, Добрыня, во замужество?

Впрочем, вопрос этот оказался чисто риторическим, поскольку воинственная дева заранее предупредила своего жениха, что будет с ним в случае отказа:

На ладонь кладу, другой сверху прижму,
Сделаю тебя да в овсяный блин!

Благоразумный богатырь не стал спорить с более сильным противником. Да и по всем законам воинской чести побежденному спорить не полагалось. Поэтому он послушно заявил:

Я приму с тобой, Настасья, по злату венцу!

И единоборство двух богатырей закончилось трехдневным свадебным пиром в стольном городе Киеве, у князя Владимира.

Другие былины, повествующие о русском богатыре Дунае Ивановиче и девушке-полянице, заканчиваются не столь радостно. Дунай Иванович по поручению Владимира Красно Солнышко отправляется сватать князю невесту. Едет он либо в Литву, либо прямиком в Золотую Орду. Сватовство завершается удачно, но, кроме скромной и домовитой невесты для князя, Дунай Иванович привозит в Киев и невесту для себя самого. Это сестра будущей княжеской супруги, в разных вариантах ее зовут либо Авдотья Семеновна, либо Настасья-королевишна. Причем Авдотью Дунай изнасиловал, застав ее спящей в дорожном шатре, после чего девушке ничего другого не оставалось, как согласиться на за мужество. Что же касается Настасьи, то ее богатырь тоже застал спящей, но насиловать не стал, а вызвал на поединок. Как выяснилось позднее, его противница для того и выехала в поле, чтобы биться с проезжими богатырями, впрочем, питая при этом самые пристойные для юной девицы замыслы:

Я у батюшки-сударя отпрошалася, —
Кто мене побьет во чистом поле,
За того мне, девице, замуж идти.

Но в отличие от героини предыдущей былины противница Дуная оказалась не слишком сильна в военном деле. Впрочем, для тех целей, которые она преследовала, это и не требовалось. Дунай даже не стал биться с ней боевым оружием:

Скочил он, Дунай, со добра коня,
Воткнет копье во сыру землю.
Привязал он коня за востро копье,
И горазд он со девицею дратися, —
Ударил он девицу по щеке,
А пнул он девицу под гузна, —
Женский пол от того пухол живет,
Сшиб он девицу с резвых ног,
Он выдернул чингалище булатное,
А и хочет взрезать груди белые.
Втапоры девица возмолилася:
«Гой еси ты, удалой добрый молодец!
Не коли ты меня, девицу, до смерти…»

После обручения Дунай отобрал у поляницы ее оружие и «панцирь с кольчугою» и велел облачиться в простую женскую одежду. Свадьбу играли в Киеве. И здесь воинские таланты молодой жены обернулись против нее. Как выяснилось, будучи слаба в рукопашной, она прекрасно стреляла из лука. Пьяный молодожен пожелал состязаться с новобрачной, причем один из противников должен был в качестве мишени «на главе золото кольцо держать».

Держит Дунай на главе золото кольцо,
Вытягала Настасья калену стрелу,
Спела-де тетивка у туга лука,
Сшибла с головы золото кольцо…

После этого собрался стрелять муж. И гости, и жена уговаривали Дуная отказаться от состязания, тем более что молодая уже была беременна. Но богатырь был непреклонен.

А и первой стрелой он не дострелил,
Другой стрелой перестрелил,
А третьего стрелою в ее угодил.

Так победа поляницы обернулась ее поражением, и она погибла на собственной свадьбе… В другом варианте былины Дунай на свадебном пиру, «во хмелю», оскорбляет изнасилованную им самим невесту, называя ее «худыма словами». Женщина отвечает ему:

Кабы я была в доме батюшка родителя,
Я бы съездила по твоей шее белой саблей вострою,
А топерь ты надо мной изгиляишься,
Изгиляишься, да искитаишься,
Надо мной, над красной девицей, ломаишься.

Но поляница, побежденная мужчиной и потерявшая свое девство, уже не может сопротивляться, ее сакральная боевая сила утрачена. И пьяный Дунай убивает молодую жену прямо на свадебном пиру.

Тут взял Дунай Авдотью выше буйной главы,
Бросил ей да о кирпишат пол —
Тут Авдотье смерть случилося.
С той со ярости с великоей
Вынимал он чинжалище — булатен нож,
Распорол у Авдотье живот и груди белые,
А когда завидел во чреве двух отроков,
Не мог стерпеть тогда он этого —
Разрезал свои груди белые.
Тут Дунаю смерть случилася.

Авдотья была дочерью «Семена, царя Лиховитого», т. е., согласно условностям былинной географии, родом из Литвы. Вообще говоря, для былины достаточно, чтобы поляница происходила из каких-нибудь не вполне славянских земель. Литва вполне удовлетворяла этому требованию: в литовских землях было много славян, оттуда вполне могла происходить девушка по имени Авдотья, но все-таки это была «заграница».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №33  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:31 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Интересно, что в Литве существовало народное предание о своей «амазонке», по имени Гражина, жене Новогрудского князя Рымвида. Внешняя политика князя, желавшего заключить союз с немецким Орденом меченосцев (впоследствии Ливонский орден), не устраивала его патриотически настроенную супругу. Поэтому, когда послы от меченосцев прибыли к ним для переговоров, Гражина без ведома мужа отослала их прочь. После этого она надела боевые доспехи мужа и, выдав себя за него, повела войско в битву. Рым-вид тем временем мирно спал, не догадываясь, что политика его княжества успела поменяться. К тому времени, когда он проснулся, дело было уже сделано, и он успел только принять последнее «прости» от своей смертельно раненной жены. Этот сюжет лег в основу поэмы Мицкевича «Гражина».

Когда былинные времена подошли к концу, воинственные женщины из эпоса перекочевали в песни. Теперь они уже не поляковали, а исполняли свой гражданский долг, как правило, заменяя старика-отца, который попадал под мобилизацию. Если поляницы часто выходили в поле, чтобы найти себе мужа-богатыря, то и девица-воин порой получала мужа, причем далеко не худшего. В польской песне «Король сзывает на войну» героиня идет в армию вместо отца. Она говорит ему:

Я, тятенька, я пойду,
Я сердца жестокого,
Я убью всякого…

Девица выдала себя за мужчину, отправилась в армию и сдержала свое обещание:

…Как на войну пришла,
Триста пруссаков убила.

Такой подвиг действительно можно считать выдающимся, особенно если учесть, что в те годы не было ни оружия массового уничтожения, ни даже многозарядных ружей. Поэтому он обратил на себя внимание польского короля.

открыть спойлер
Король этому удивлялся,
Потом сказал дружине:
«Это молодец ловкий,
Это парень пригожий,
Кабы он был девицей,
Стал бы он моей женой».

Естественно, что «амазонка» тут же поймала венценосца на слове:

Государь, я — девица,
Сдержи слово, я твоя.

На эту же тему есть волынская песня, которая, правда, заканчивается весьма двусмысленно. В ней Настуся, мать которой получила предписание поставить от своего двора одного солдата, идет на войну после того, как от этого отказались старшие сестры. Мать просит дочь быть осторожной и беречь себя. Но «амазонка» поступает по-своему:

Настуся матери не слухала,
Поперед войська выйахала,
Половыну войська звоювала.

«Звоюванное» Настусей войско оказалось турецким.

Ой то выйихав царь турецькый:
«Ой а що-ж бо то за такое,
Що Настуся войсько звоювала?»
Ой узяв коня за грывойку,
Ой а Настусю за ручейку…

На этом песня заканчивается. Но по логике развития сюжета, Настуся закончила свою жизнь в гареме турецкого султана. Впрочем, для скромной сельской девушки это можно считать неплохой партией.

Российский этнограф конца девятнадцатого — начала двадцатого века Н. Янчук в статье «К истории и характеристике женских типов в героическом эпосе» пишет:

«В Смиляншине (околоток местечка Смелы, Черкасского у., Киевской губ.) о женщинах-правительницах, своего рода амазонках, много ходит старых сказок, хотя все оне коротки и однообразии. Откуда взялось название м. Смила? От смелой защитницы бывшей здесь польской крепости княжны Любомирской. Подступил Зализняк к крепости и, встретив сильный отпор, спрашивает у пленных: „Кто ваш довудца? Большой он рыцарь и на высоком я его дубу повешу, когда он попадет в казацкия лапы“. И слышит ответ: „Довудца у нас не рыцарь и не пан, а сама светлая пани ксенжна Любомирская. Она и крепость боронит, и пушки наводит, и на вылазку нас водит, а ежели Бог даст, сама тебя, хлопа, и на осину повесит своими вельможными руками“. Бился, бился Зализняку крепости — надоело. „Та исмилаж баба!“ — похвалил он на прощание Любомирскую и пошел дальше. С той поры, говорит предание, от слова Зализняка и стала наша Смила…»

Правдива эта история или нет, но город Смела до сих пор существует в Черкасской области Украины под тем же названием.

Все славянские воительницы, о которых авторы настоящей книги говорили до сих пор, при всем уважении к их подвигам, все-таки в прямом смысле слова амазонками не были. А были они богатыршами, поляницами, княжескими женами или рядовыми действующей армии. Но в конце восемнадцатого века в России появилась целая сотня настоящих «амазонок». По крайней мере именно так они именовались в государственных документах, с которыми авторы настоящей книги спорить не рискуют. В 1787 году в Крыму по инициативе светлейшего князя Потемкина была создана так называемая «Амазонская рота».

После победы над турками в 1774 году к России отошел целый ряд южных земель и крепости по берегам Керченского пролива. Вскоре эти территории начинают заселяться приглашенными императрицей Екатериной греками, а в 1783 году весь Крым входит в состав России. Обустройством этого края занимается князь Потемкин. Г. Дуси в «Записке об амазонской роте», опубликованной в 1844 году, писал:

«Екатерина II, вознамерясь обозреть вновь присоединенный к России Крым, имела разговор с светлейшим князем Потемкиным, который между прочим выхвалял храбрость греков и даже жен их. Государыня, смеясь храбрости женщин, спросила — чем он может доказать выхваляемую их храбрость? Потемкин обещался государыне уверить ее в сем на месте — в Крыму. Дав такое обещание, он прислал из Петербурга повеление подполковнику Балаклавского греческого полка Чапони непременно устроить амазонскую роту из вооруженных женщин. Повеление сие получено в марте, а императрицу ожидали в мае.

Подполковник Чапони был в большом затруднении исполнить такое повеление; но, посоветовавшись с капитаном Сардановым, решился предложить всем военным дамам участвовать в амазонской роте. Так как Сарданов был старшим ротным капитаном, то Чапони предложил жене его Елене быть ротным капитаном амазонской роты. Сто дам собралось под ее начальство.

Наряд амазонок составили так: юбки из малинового бархата, обшитые золотым галуном и золотою бахромой, курточки зеленого бархата, обшитые также золотым галуном; на головах тюрбаны из белой дымки, вышитые золотом и блестками, с белыми страусовыми перьями. Вооружение состояло из одного ружья и трех патронов пороху».

Рота под началом девятнадцатилетней Елены Сардановой была сформирована за два месяца. «Амазонок» обучили стрелять, фехтовать, скакать верхом, держать строй и перестраиваться. Впрочем, предоставим слово самой Сардановой: «Амазонская рота была составлена по ордеру (приказу. — О. И.) светлейшего князя Потемкина-Таврического, последовавшего на имя командира Балаклавского полка премьер-майора Чапони, и состояла из благородных жен и дочерей балаклавских греков, в числе 100 особ, в марте-апреле месяцах 1787 года… Встретить императрицу должно было близ Балаклавы у деревни Кадыковка, и рота под моим начальством была построена в конце аллеи, уставленной апельсиновыми, лимонными и лавровыми деревьями. Прежде приехал римский (австрийский. — О. И.) император Иосиф верхом осмотреть Балаклавскую бухту и руины древней крепости. Увидав амазонок, он подъехал ко мне и поцеловал меня в губы, что произвело сильное волнение в роте. Но я успокоила моих подчиненных словами: „Смирно! Чего испугались? Вы ведь видели, что император не отнял у меня губ и не оставил своих“. Слово „император“ подействовало на амазонок, которые не знали, кто был подъехавший. Осмотрев бухту и окрестности, венценосный путешественник возвратился к императрице и уже приехал во второй раз к Кадыковке с ее величеством и князем Потемкиным в ее карете. У Кадыковки императрица была встречена протоиереем Балаклавского полка о. Ананием. Не выходя из кареты, государыня подозвала меня к себе, подала руку, поцеловала в губы и, потрепав по плечу, изволила сказать: „Поздравляю вас, амазонский капитан! Ваша рота исправна: я ею очень довольна“».

Императрица пожаловала амазонкам десять тысяч рублей ассигнациями — это были огромные деньги. Лично Сарданова получила бриллиантовый перстень и чин капитана, став первой женщиной-офицером в русской армии. Но, как и многие начинания светлейшего князя, «амазонская рота» разделила участь «потемкинских деревень» — вскоре после того, как императрица полюбовалась на российских амазонок, рота была расформирована.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №34  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:32 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_008.jpg

Индия

Индийским женщинам особая воинственность не свойственна. И в пантеоне индуизма воинскими подвигами тоже в основном славились мужские божества (хотя в этой запутанной с точки зрения европейца системе, где одни боги часто являются ипостасями других, понятие пола достаточно зыбко). Богини, которым поклонялись и поклоняются индийцы, равно как и героини индийского эпоса, обычно ведают мирными делами. Сарасвати, бывшая в ведический период рекой, стала позднее женой Брахмы и богиней мудрости. Лакшми всегда управляла богатством, красотой и счастливыми предзнаменованиями. Сита, изначально бывшая богиней пашни, превратилась ко временам «Рамаяны» в верную супругу героя Рамы… Но существует женское божество, которое своими воинскими подвигами и кровожадностью с лихвой искупает пацифизм остальных богинь индуизма. Это Деви, супруга бога Шивы.

Собственно, сама по себе Деви, культ которой восходит к культу богини-матери, в далекое доведическое время, судя по всему, если и сражалась, то на ложе любви, а не на поле брани. Но позднее она стала женой бога Шивы, причем, придерживаясь индуистской традиции, не только женой, но и персонификацией его божественной энергии шакти. А поскольку сам Шива (а равно и его шакти), несмотря на то, что его имя переводится как «приносящий счастье», периодически вместо счастья приносит в мир разрушение, то и его супруге пришлось с этим сообразовываться.

Деви имеет несколько ипостасей. Есть среди них и мирная Парвати, прославившаяся своими духовными подвигами, совершенными во имя любви Шивы, и «богатая пропитанием» Аннапурна… Но очень часто богиня выступает в грозных воинственных обличьях, среди которых наибольшую популярность снискали кровожадная Дурга и Кали, которую иногда рассматривают как ипостась не только Деви, но и Дурги.

открыть спойлер
В священном тексте «Девимахатмья», входящем в состав «Маркандея-пураны» и почитаемом в культе Кали, рассказывается о том, что богиня появилась на свет, а точнее, была создана специально в военных целях. Некогда демоны асуры под предводительством некоего Махиши напали на богов и прогнали их с небес. Сам Махиша, нимало не смущаясь того, что имел на плечах голову буйвола, воцарился на троне царя богов Индры. А свергнутые боги отправились к божественной триаде (Брахме, Шиве и Вишну) с просьбой о возмездии. Против Махиши следовало выставить поистине могучего воина, какового среди богов того времени не имелось. И тогда пламя гнева изошло из уст верховных богов, и из этого огненного облака явилась грозная богиня, получившая имя Кали (Дурга).

В книге «Мифы древней Индии», в которой эти мифы впервые систематически изложены на русском языке, сотворение и экипировка богини описываются так:

«Пламя Шивы стало ее лицом, силы Ямы — ее волосами, мощь Вишну создала ее руки, бог луны сотворил ее грудь, ее опоясала сила Индры, могущество Варуны даровало ей ноги, Притхиви, богиня земли, создала ее бедра, пятки ей создал Сурья, зубы — Брахма, глаза — Агни, брови — Ашвины, нос — Кубера, уши — Ваю. Так возникла грозная богиня. Боги отдали ей и свое оружие. Шива дал ей трезубец, Вишну — боевой диск, Агни — копье, Ваю — лук и колчан, полный стрел, Индра, владыка богов, — свою знаменитую ваджру (орудие, метающее молнии. — О. И.), Яма — жезл, Варуна — петлю, Брахма даровал ей свое ожерелье, Сурья — свои лучи, Вишвакарман дал топор, искусно сработанный, и драгоценные ожерелья и перстни, Химават, Владыка гор, — льва, на котором ей ездить верхом, Кубера — чашу с вином.

„Да победишь ты!“ — вскричали небожители, а богиня издала воинственный клич, потрясший миры, и, оседлав льва, отправилась на битву».

Естественно, что богиня, оснащенная и вооруженная столь замечательным образом, одержала над воинством злокозненного Махиши убедительную победу. Тем более что у нее, помимо всего прочего, была тысяча рук, из ее дыхания возникли сотни грозных воинов, да и сам лев, на котором она восседала, внес свою лепту в общее дело, опрокидывая колесницы и терзая воинов и даже слонов. Сама богиня проявила себя великолепным бойцом, она «рубила могучих асуров своим мечом, ошеломляла их ударами палицы, колола копьем и пронзала стрелами, а на некоторых набрасывала петлю и волочила за собой по земле».

Войско асуров было рассеяно. Дольше всех сопротивлялся сам Махиша. Он превращался то во льва, то в человека, то в слона, то в буйвола… Но Кали-Дурга «взвилась в воздух исполинским прыжком и сверху обрушилась на великого демона. Ногой она ступила на его голову и пронзила его тело копьем. Когда же Махиша, стремясь ускользнуть от гибели в новом облике, высунулся наполовину из собственной пасти, богиня немедля мечом отсекла ему голову».

Так богиня-женщина одержала победу, о которой могли лишь мечтать боги-мужчины. Перед тем как исчезнуть, Кали пообещала, что и впредь будет приходить, если ее военная помощь понадобится для поддержания мирового порядка. И действительно, через некоторое время асуры, которых ничему не научил пример злосчастного Махиши, вновь взбунтовались. Двое братьев-асуров Шумбха и Нишумбха победили богов и изгнали их в северные горы, к истокам священной реки Ганги (точнее, туда, где она, как известно, низвергается с неба). И тогда боги вновь воззвали к той, «чье могущество равно силе всего небесного воинства».

На этот раз у Кали была возможность одержать бескровную победу. Шумбха, предводитель асуров, был пленен красотой богини и предложил ей руку, сердце и совместную власть над миром. Но Кали жаждала воинской славы и объявила, что выйдет замуж только за того, кто победит ее в бою. Шумбха не захотел сражаться с женщиной и стал посылать против Кали свои войска, но Кали без особого труда уничтожала их. Ей пришли на помощь и другие боги, в частности Брахма, летевший на колеснице, запряженной лебедями, и Сканда, скакавший на павлине. Но главных врагов — могучего демона Рактавиджу, а также самих Шумбху и Нишумбху — богиня сразила лично. Особенно трудно оказалось управиться с Рактавиджей — из каждой капли пролитой им крови на поле брани появлялся новый воин, поэтому раны, наносимые зловредному демону, лишь умножали силы вражеской армии. Сначала, пока с Рактавиджей сражались боги-мужчины, этот факт изрядно деморализовал небесное войско. Но Кали оказалась мудрым стратегом: она не просто поразила врага своим мечом, но и выпила его кровь, окончательно лишив противника его мобилизационных ресурсов.

Несмотря на такой впечатляющий божественный пример, индийские женщины в массе своей остались чужды воинским доблестям. Знаменитый философ Малланага Ватьсьяяна, живший предположительно в третьем-четвертом веках нашей эры, утверждал: «Твердость и порывистость считаются достоинством мужчины; беспомощность, избегание боли и бессилие — женщины». Он же писал: «…женщины подобны цветам и требуют очень нежного обхождения». Правда, согласно традиционной точке зрения, Ватьсьяяна был аскетом-молчальником и, казалось бы, не мог разбираться в вопросах пола. Но поскольку ни аскетизм, ни обет молчания не помешали ему написать знаменитый трактат «Камасутра», то авторы настоящей книги во всем, что касается индийских женщин, готовы положиться на мнение сексуально продвинутого аскета.

Ватьсьяяна писал о представителях разных полов: «Иногда благодаря влечению и особым обычаям происходит перемена ролей, но ненадолго: под конец природа снова берет свое». Правда, он имел при этом в виду любовные, а не военные битвы. Но одно непосредственное упоминание о воинственности женщин аскет все же оставил. Искусство боя входит в список из шестидесяти четырех искусств, которые автор «Камасутры» рекомендует изучать девушке. Конечно, прежде всего Ватьсьяяна перечисляет танцы, рисование, плетение гирлянд, приготовление ложа и напитков, «знание правил приличия», «украшение повозки цветами», «обучение попугаев и скворцов разговору» и прочие «знания, примыкающие к Камасутре». Не обойдены вниманием «плотничанье, строительное дело, проба серебра и драгоценностей, металлургия… искусство ухода за деревьями» и даже «устраивание боев баранов, петухов, перепелов…». В самом конце списка, перед последним пунктом, рекомендующим «телесные упражнения», стоит «искусство побеждать». Авторы настоящей книги подумали было, что речь идет о духовных или в крайнем случае любовных победах, но в комментариях к весьма солидному изданию «Камасутры» на русском языке этот пункт недвусмысленно расшифровывается: «искусство побеждать — т. е. военное искусство».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №35  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:32 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Правда, как именно должна юная индианка постигать военное искусство, не вполне понятно. Ведь Ватьсьяяна советует: «Пусть девушка тайно, в уединении занимается шестьюдесятью четырьмя искусствами — их изучением и применением. Наставники же девушки это: молочная сестра, выросшая вместе с ней и уже познавшая мужчину; или такая же подруга, с которой можно безопасно говорить; сестра матери, одного с ней возраста; старая доверенная служанка, занимающая место последней; или же давно знакомая нищенствующая монахиня и сестра, на которую можно положиться…» Впрочем, если уж допустить, что в уединении, под руководством старой служанки, можно изучать «устраивание боев баранов», то приходится допустить, что под этим руководством можно изучать и военное дело. Здесь же, вероятно, следует искать и объяснение тому факту, что индийские женщины слабо продвинулись в военной науке — видимо, «знакомые нищенствующие монахини» оказались не самыми лучшими учителями «искусства побеждать». Тем более что в монастырях Индии в отличие, скажем, от Китая боевым искусствам особого внимания не уделялось.

И все же в Индии тоже были свои «амазонки», хотя и очень немногочисленные. Примерно за шестьсот лет до того, как Ватьсьяяна рекомендовал индийским женщинам постигать воинское искусство, в стране уже существовала императорская гвардия, состоявшая из женщин-лучников. Она принадлежала первому объединителю Индии, основателю династии Маурьев, императору Чандрагупте.

О происхождении Чандрагупты существуют разные версии. Во всяком случае, он не был законным наследником ни одной из существовавших в раздробленной тогда Индии династий, и за власть ему пришлось бороться долго и упорно. Став правителем Пенджаба на развалинах державы Александра Македонского, Чандрагупта выдержал упорную борьбу с империей Нанда. Огромные армии были мобилизованы с обеих сторон. Как сообщает буддистский текст «Милинда-панха», написанный примерно через век после описываемых событий, в решающей битве пало около миллиона солдат, десять тысяч боевых слонов и сто тысяч лошадей. Получив власть, Чандрагупта пополнил свое войско, набрав на завоеванной территории еще четыреста тысяч воинов и четыре тысячи слонов, после чего подчинил себе громадные территории: не только почти всю современную Индию, но и нынешние Пакистан, Афганистан и Бангладеш…

открыть спойлер
Короче, этого императора было кому охранять, и в том, как организовать войско и собственную гвардию, он, судя по всему, разбирался неплохо. Опираясь на его опыт (или, возможно, нарабатывая этот опыт совместно со своим другом и государем), ближайший советник Чандрагупты мудрец и политик Каутилья (Кауталья) написал знаменитый политический трактат «Артхашастра», что в переводе означает «наука о достижении полезного». Значительная часть этого трактата посвящена детальнейшему описанию того, как надлежит охранять священную особу царя от разнообразных напастей. Каутилья описывает потайные лестницы и проходы в стенах, по которым надлежит спасаться в случае опасности; спальню, «где посредством машины опускается пол»; подземное обиталище, на дверях которого изображены охраняющие монарха божества; попугаев и сорок, которые кричат, «когда есть подозрение на присутствие змей или яда»; «охранные войска, надзирающие за женскими покоями»… Он запрещает любые контакты обитателей дворца с «живущими вне его» и говорит, что «всякий отмеченный при вносе и выносе предмет, проверенный, должен уходить или приходить во дворец, снабженный печатью с указанием места назначения». Недоверчивый сановник рекомендует царю даже с царицей видеться «во внутренних покоях только после того, как она осмотрена старухами» на предмет обнаружения оружия или же яда, не замеченного попугаями.

Естественно, не обошел этот древний руководитель службы безопасности и тему личной гвардии царя. Он пишет: «Как только царь встанет, пусть он будет окружен отрядами женщин с луками, во втором дворе — служащими тюрбаноносцами, евнухами, домашними слугами, в третьем — горбатыми, карликами, горцами, в четвертом — советниками, родственниками и привратниками-копьеносцами». Интересно, что «женщины с луками» составляли, видимо, основу гвардии, потому что помимо них из всего списка охранять царя могли разве что привратники-копьеносцы. А поскольку дело охраны было поставлено Каутильей на широкую ногу, то его «амазонки», безусловно, представляли собой многочисленный и великолепно обученный отряд, пользовавшийся к тому же полным доверием как самого Чандрагупты, так и его предусмотрительного советника.

Непонятно, почему именно в Индии, в стране, где женщины испокон века держались в стороне от воинских упражнений, существование отряда «амазонок» оказалось не только возможным, но и рекомендованным для последующих поколений монархов. Возможно, сказалось влияние Александра, который непосредственно перед Чандрагуптой был властителем значительной части Индии. Предание говорит о том, что будущий император Чандрагупта был лично знаком с великим македонцем. А тот, в свою очередь, опять-таки согласно преданию, общался с амазонкой Талестрис. Вообще говоря, амазонок (если понимать под этим словом воительниц, царство которых на берегах Черного моря описано античными авторами) к этому времени давно уже не существовало. Поэтому трудно с уверенностью сказать, с кем именно общался Александр в Гиркании, — об этом мы уже говорили в главе «Кавказ». Но так или иначе, рассказы о прекрасных лучницах могли быть популярны среди воинов Александра. Не исключено, что это и оказало влияние на формирование личной гвардии Чандрагупты.

Рассказ о женщинах, охраняющих индийских царей, повторяет римский географ и историк Страбон. Правда, он в своем подробном описании Индии ссылается в основном на греческого путешественника Мегасфена, который за три века до него посетил двор императора Чандрагупты с дипломатическим поручением от царя Селевка I Никатора, одного из наследников державы Александра Македонского. Мегасфен описал свои впечатления от диковинной страны в книге «Индика», которая не сохранилась до нашего времени. Но Страбон был с нею знаком и со слов Мегасфена сообщает:

«Уход за особой царя возложен на женщин, также купленных у родителей. Личная охрана царя и остальное войско расположены за воротами. Женщина, убившая пьяного царя, в награду вступает в супружество с его преемником, а их дети наследуют царскую власть. Царь не спит днем и даже ночью вынужден от времени до времени менять ложе из боязни злого умысла. Из невоенных торжественных выходов царя — один выход в суд, где ему приходится слушать дела целый день, и нисколько не меньше, даже если наступает время ухода за его особой. Уход этот состоит в растирании палочками, так как царь одновременно слушает дела и растирается с помощью четырех массажистов, стоящих вокруг. Второй торжественный выход царя — для принесения жертв. Третий — на охоту, некоторым образом вакхический; при этом царь выступает в окружении женщин, а вне круга женщин идут копьеносцы. С обеих сторон путь процессии огражден веревками. Тому, кто зайдет за веревку к женщинам, грозит смерть. Впереди идут барабанщики и несущие колокольчики. Царь охотится в огороженном пространстве, стреляя из лука с помоста (рядом с ним стоят 2 или 3 вооруженные женщины), а в неогороженных местах царь охотится со слона. Женщины же следуют за ним одни на колесницах, другие — на конях, третьи — на слонах со всякого рода оружием, подобно тому как они выступают с царем в поход».

Судя по всему, под «женщиной, убившей пьяного царя», Страбон подразумевает не охрану, а обитательницу гарема (по крайней мере Каутилья в «Артхашастре» поименно называет царей, убитых своими женами). Таким образом, жизнь царя проходила в том, что он спасался от одних женщин с помощью других… Интересно, что индийские амазонки в отличие от амазонок малоазийских освоили не только верховую езду, но и езду на колесницах и боевых слонах. Если верить словам Страбона, то это были уже не просто телохранители, а целое женское войско. Впрочем, при всем уважении авторов настоящей книги как к Страбону, так и к Мегасфену, они не советуют излишне доверчивым читателям принимать сообщаемые ими сведения слишком буквально. Да и сам Страбон предваряет свое описание Индии следующими словами:

«Читателям приходится снисходительно принимать сведения об этой стране, так как она находится дальше всех от нас и только немногим из наших современников удалось ее увидеть. Однако даже и те, кто видели, видели только какие-то части этой страны, а большинство сведений передают по слухам. Более того, даже то, что они видели мимоходом во время военного похода, они узнали, подхватив на лету… Нередко все эти писатели противоречат друг другу. Но если они так расходятся в своих отчетах о виденном, то что же следует думать о том, что они сообщают по слухам?»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №36  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:33 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
И поскольку наряду с рассказом о войске индийских амазонок Страбон передает сообщения греческих авторов о живущих здесь же муравьях «величиной не меньше лисиц», которые вырывают из земли золото и охраняют его от людей, преследуя похитителей и убивая их «вместе с вьючными животными», об одноглазых людях с собачьими ушами и о прочих сомнительных диковинках, то к сообщению о женщинах «на слонах со всякого рода оружием» тоже стоит отнестись с осторожностью.

В начале второго тысячелетия нашей эры в Южной Индии, на территории Керала, возникло боевое искусство, получившее название «калари паятту». Оно предусматривало как рукопашный бой, так и владение оружием: от простой палки до такого экзотического устройства, как гибкий меч «уруми». Новый вид боя немедленно получил огромное распространение в регионе. Позднее первые европейские колониальные историки писали, что в Керале калари паятту изучали почти все жители, независимо от пола, касты и социального положения, и что знание этого искусства было так же распространено, как умение читать и писать. Полагалось изучать калари паятту и девочкам, правда, они обычно занимались искусством боя лишь до достижения половой зрелости и, видимо, смотрели на него скорее как на гимнастику. Тем более что калари паятту действительно включает огромное количество гимнастических упражнений и массаж.

Но индийские средневековые баллады Северного Мала-бара донесли до нас истории о знаменитых женщинах-воительницах, которые продолжали заниматься калари паятту многие годы и достигли в нем значительных высот. Среди этих женщин была некая Унниярха. Она была мастером гибкого меча «уруми» и, как и положено воительнице из средневековой баллады, славилась замечательной красотой. Правда, красота ее привела к гибельным последствиям: отвергнутый поклонник Унниярхи погубил ее брата, тоже замечательного бойца, Аромала Чекавара. Как ни странно, ни брат, ни сестра, несмотря на все свои воинские доблести, не справились со злокозненным женихом. Но это сумел сделать подросший сын воительницы, и справедливость восторжествовала. Сама же Унниярха хотя и не смогла одолеть несчастного поклонника, но сумела спасти женщин своей деревни от пленения во время вражеского набега.

открыть спойлер
О том, что индийские женщины нередко владели по крайней мере приемами самообороны, косвенно говорят традиционные женские украшения. Ручные и ножные женские браслеты было принято остро затачивать по внешнему краю, и они превращались в прекрасное оружие, равно пригодное для метания и для удара. А широко распространенная модель браслета «швадамштра», что в переводе означает «собачий клык», имела снаружи острые шипы и делалась хотя и из серебра, но из самого прочного.

Владеть оружием — не заточенными браслетами, а настоящими мечами — часто умели женщины раджпутов — военного сословия, живущего в Северной Индии, на территории нынешнего штата Раджастхан. В фольклоре раджпутов встречаются образы женщин, которые поражают воображение героев не столько красотой, сколько храбростью и силой. Так, в созданной в двенадцатом веке Алха-кханде — цикле баллад, объединенных общими героями, — рассказывается о том, как две юные девушки-пастушки растащили за рога диких буйволов, готовых наброситься на людей. Присутствовавшие при этом два раджпутских воина решили, что у таких женщин должны родиться могучие сыновья, и, презрев кастовые предрассудки, немедленно женились на силачках. Молодые мужья не раскаялись в своем поступке — пастушки действительно родили знаменитых героев индийского эпоса.

Еще одно предание говорит о знаменитой раджпутской принцессе Хари Рани. Ее супруг ушел на войну, страдая от грядущей разлуки, и молодая жена понимала, что любовь к ней занимает его мысли значительно больше, чем воинские подвиги. Свято блюдущая раджпутскую воинскую честь принцесса считала это недопустимым позором. И когда супруг отправил к жене посыльного с просьбой передать что-нибудь на память о ней, принцесса схватила меч и собственными руками отсекла себе голову, предварительно заручившись обещанием, что эта голова будет передана любящему мужу… Муж прекрасно понял символику жениного подарка. Он устыдился собственной слабости, приторочил голову к седлу и отправился воевать, более не томясь по семейным радостям.

В раджпутских домах и замках часто можно видеть живописные изображения женщин с мечом и щитом — их размещают над входом. Считается, что нарисованные дамы охраняют жилище от зла. Живые раджпутские дамы в отличие от нарисованных, хотя и имели представление о том, как обращаются с оружием, выходить на бой могли только в исключительный случаях. Чрезвычайно строгие представления о воинской чести не разрешали раджпуткам сражаться, пока были живы их мужья. Считалось абсолютно недопустимым, чтобы женщина оказалась в ситуации, когда ее честь может оказаться под угрозой, — это было не только позором для нее, но и накладывало отпечаток на карму мужа. Поэтому раджпутки, особенно знатные, вели затворническую жизнь и уж тем более не выходили на поля сражений. Но если все мужчины клана погибали (а такое, учитывая бесконечные войны, случалось достаточно часто), женщины брали в руки оружие, чтобы защитить своих детей. О защите самих себя речь не шла, поскольку раджпутки не могли пережить своих мужей и при всех условиях должны были покончить жизнь самоубийством.

Кроме того, раджпутские женщины, не имевшие детей, могли выходить вместе с мужьями на жертвенную битву «шака». Ее объявляли воины клана, проигравшего войну и осажденного врагами в родовой крепости, без надежды на победу. Они распахивали ворота и выходили на последний, действительно смертный бой. Даже победив в «шака», раджпуты не могли остаться в живых — они сражались друг с другом, а последний уцелевший кончал жизнь самоубийством. В этой битве рядом с мужьями иногда сражались их жены.

Впрочем, женщины, которые не сражались в «шака», все равно были обречены на еще более страшную смерть. В то время как воины погибали в жертвенной битве, все остальные женщины клана совершали великую жертву «джаухар» — самосожжение. Для этих целей в большинстве раджпутских замков были специальные залы с огромными очагами. Некоторые женщины живыми прыгали в огонь, другие предварительно закалывали себя.

В одной только крепости Читор в нескольких джаухарах погибло в общей сложности более пятидесяти шести тысяч человек. В 1568 году, при осаде ее моголами, после того, как безнадежность ситуации стала ясна, в огонь в присутствии воинов клана вошли 1700 женщин и детей. А на следующий день ворота крепости распахнулись, и из них вышли последние оставшиеся в живых защитники Читора — восемь тысяч воинов. Среди них были и женщины. Рядом со своим женихом и сыном сражались невеста и мать юного полководца Фатеха Сингха Сисодии, который возглавил оборону крепости после того, как пали старшие представители клана. В последней жертвенной битве погибли все до одного защитники Читора — и мужчины, и женщины.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №37  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:34 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_009.jpg

Китай

Воинственные устремления китаянок испокон веков находились под влиянием диаметрально противоположных тенденций. С одной стороны, китайская традиция отказывала представительницам прекрасного пола в женственности. «Женщина сильнее мужчины», — говорит пословица китайских крестьян. В древности одежда и обувь жительниц Поднебесной практически не отличались от мужской. Да и позднее, когда эти отличия появились, они были минимальны. Китаянки носили широкие в поясе штаны и халаты, скрадывающие фигуру. На рисунках эпохи Тан (во второй половине первого тысячелетия нашей эры) можно часто видеть светских дам, которые, облачившись в мужские костюмы, участвуют в скачках или выезжают на охоту… Казалось бы, китайские феминистки, жаждавшие проявить себя на поле брани, имели для этого все предпосылки. Но в жизни все было не так просто.

«Жена, на которой женился, и лошадь, которую купил, — это чтобы ездить на них и плеткой учить», — гласит старая китайская пословица. Китаец признавал за своей женой немалую силу (чем и пользовался), но категорически не хотел признавать за ней какие бы то ни было права, кроме права работать и рожать детей. Женщина в Китае всегда находилась в приниженном положении, и воинственность ее не приветствовалась.

И наконец, несмотря на то, что традиция предлагала мужу «ездить» на жене, начиная с десятого века, после прихода к власти династии Сун, «ездить» на женщинах стало весьма затруднительно, потому что в Поднебесной распространилась мода на бинтование ног у девочек. Этот варварский обычай возник сначала в аристократической среде одновременно с модой на миниатюрных, хрупких и изысканных женщин. Девочкам, начиная с пятилетнего возраста, накладывали на ноги тугие повязки, которые притягивали все пальцы, кроме большого, к пятке, а саму ступню выгибали наподобие лука. Иногда, чтобы усилить эффект, кости дробили палкой. Крохотные туфельки, которые надевали на искалеченные ноги, запрещалось снимать даже на ночь. Ногу освобождали лишь для того, чтобы обработать загнивающую плоть квасцами. Через несколько лет гнойники заживали, стопа принимала нелепую форму, но сохраняла длину около десяти сантиметров. Все эти годы девочки проводили почти без движения, потому что ходить на кровоточащих культях было больно. Но и потом каждый шаг вызывал проблемы. Кровообращение в ногах нарушалось, походка уродовалась, изменялась форма бедер… Знатная китаянка с трудом делала несколько шагов с помощью слуг. По улицам ее носили в паланкине. Считалось, что беспомощность придает даме особое очарование в глазах мужчины.

открыть спойлер
В сатирическом эссе, написанном в 1915 году по поводу обычая «бинтования ног», говорится: «…Я китаец, типичный представитель своего класса. Я слишком часто был погружен в классические тексты в юности, и мои глаза ослабели, грудная клетка стала плоской, а спина сгорбленной. Я не обладаю сильной памятью… Среди ученых я невежда. Я робок, и голос мой дрожит в разговоре с другими мужчинами. Но по отношению к жене, прошедшей обряд „бинтования ног“ и привязанной к дому (за исключением тех моментов, когда я беру ее на руки и несу в паланкин), я чувствую себя героем, мой голос подобен рыку льва, мой ум подобен уму мудреца. Для нее я целый мир, сама жизнь».

Женщины из простых семей уродовали своих дочерей ровно настолько, чтобы они могли выполнять домашнюю работу или выходить в поле. Но бегать и уж тем более заниматься воинскими упражнениями китаянки были не в состоянии. Традиция бинтования ног соблюдалась практически всеми женщинами Поднебесной (кроме жительниц «варварских» окраин) в течение почти тысячи лет — у девушки со здоровыми ногами не было шансов на замужество. И лишь в начале двадцатого века обычай стал выходить из моды.

Поэтому, несмотря на пристрастие к мужской одежде, несмотря на декларируемую силу китайских женщин, «амазонки» среди них встречались лишь в далекой древности. Но зато это были настоящие воительницы, которые не только владели оружием, но и управляли армиями.

Во втором тысячелетии до нашей эры на равнине реки Хуанхэ существовало могущественное царство Шан-Инь. Его владыки совершали успешные завоевательные походы, обычно во главе трех-пятитысячного войска, хотя при необходимости его численность могла возрасти до тридцати тысяч. Наибольшего расцвета государство достигло в конце тринадцатого — начале двенадцатого веков, при У Дине, который вел множество завоевательных войн. Его армия состояла из профессиональных лучников и копейщиков, иногда ее усиливали мобилизованными крестьянами. Активно использовались и боевые колесницы. Одним из военачальников У Дина была некая «Державная праматерь Восьмая», или Фу Хао (Госпожа Хао). Эта дама, по мнению некоторых ученых, была женой императора-завоевателя. И она же возглавила крупнейшую из его военных экспедиций.

Могила воинственной китаянки в знаменитом иньском городище Аньяне была исследована археологами. Здесь найдены огромные по тем временам богатства: 6000 раковин каури, заменявших в иньском Китае деньги, до полутора тысяч изделий из бронзы, нефрита, слоновой кости, около двухсот ритуальных сосудов, два громадных квадратных парных чана с именными надписями, весом по 117,5 кг каждый… Госпожа Хао взяла с собой в иной мир бронзовые зеркала (древнейшие на территории Китая) и музыкальные инструменты. Впрочем, и то, и другое не говорит о ее женственности: и зеркала, и музыкальные инструменты могли использоваться в ритуальных целях. А вот огромное количество самого разнообразного оружия, уложенного вместе с царицей, скорее всего должно было служить своему прямому назначению. Конечно, воевать в загробном мире могла не только Фу Хао, но и ее приближенные — вместе с «Державной праматерью Восьмой» были убиты и похоронены шестнадцать мужчин, женщин и детей. Но о том, что сама царица тоже была далеко не чужда военного дела, говорит найденная здесь же гадательная кость.

Традиция гадания на костях уходит корнями еще в неолит, но гадательные кости, относящиеся к эпохе Шан-Инь, насчитываются многими тысячами. В одном только городе Аньян их было найдено около двадцати тысяч. Шанцы использовали для гадания лопатки животных или пластроны (нижние части панциря) черепах. Гадатель нагревал участок кости с помощью раскаленного стержня и по форме трещин пытался дать ответ на заданный ему вопрос. Но что самое главное: и вопрос, и полученный ответ, и дату гадания, и имя гадателя, а иногда и информацию о том, сбылось ли предсказание, на этой кости записывали. Поэтому кости сохранили бесценный материал о том, какие вопросы волновали шанцев, прежде всего шанских правителей, и как они пытались разрешить свои проблемы… Одна из гадательных костей, найденных в Аньяне, сообщает о женщине-воительнице, возглавившей войско численностью тринадцать тысяч человек. Ученые считают, что этой женщиной была Госпожа Хао.

В другом женском захоронении Аньяна найден бронзовый наконечник копья. Судя по всему, Фу Хао была далеко не единственной «амазонкой» Иньского Китая.

С падением государства Шан-Инь и приходом ему на смену царства Чжоу воинственность китайских женщин стала падать. Зарождавшаяся классическая традиция считала женщину существом подчиненным, воевать ей не полагалось. Впрочем, царству Чжоу тоже со временем пришел конец, наступил период всеобщей раздробленности. Связать это напрямую с приниженным положением женщины было бы, конечно, слишком смело. И все же, будь в руководстве чжоуской армии воительницы, подобные Фу Хао, быть может, оно продержалось бы на карте мира несколько дольше. Но теперь таких женщин в Китае быть не могло. А в шестом веке до нашей эры великий учитель Кун окончательно указал жительницам Поднебесной их скромное место в этом мире.

Женщины по нормам конфуцианской морали — это существа глупые, коварные и тщеславные, и давать им волю ни в коем случае нельзя. Конфуций выступал за почти полную их изоляцию, по преданию, он даже запретил мужчинам и женщинам ходить по одной стороне улицы и сидеть за одним столом. В семьях добрых конфуцианцев мальчикам и девочкам не разрешали играть друг с другом, сестры воспитывались в духе покорности братьям. Каждый шаг женщины находился под строжайшим контролем семьи; смыслом и целью ее жизни было рожать детей (прежде всего сыновей) и угождать мужу и его родне. Поэтому проявлять какую бы то ни было воинственность или обучаться обращению с оружием для большинства жительниц Поднебесной было абсолютно немыслимо.

Жены правителей времен Конфуция не только не возглавляли войска, но вообще избегали показываться на глаза мужчинам. Предание сохранило историю о визите учителя Куна к одной из таких женщин. Когда мудрец гостил в царстве Вэй, местный правитель был женат на даме, чья репутация считалась небезупречной. Но царицу заинтересовал знаменитый учитель, и она пожелала увидеть его. Дважды Наньцзы присылала Конфуцию приглашения, и дважды мудрец под благовидными предлогами отказывался от аудиенции. Когда же пришло третье приглашение, отказаться было уже невозможно, и Конфуций тайно от учеников, которые могли бы осудить его за нарушение им же заповеданных моральных норм, отправился во дворец.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №38  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:35 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Скрытно вошел мудрец в покои царицы, поклонился и некоторое время стоял недвижно. Наньцзы смотрела на него сквозь узорчатый занавес. Это была своенравная женщина, привыкшая удовлетворять все свои прихоти, но даже для нее было немыслимо выйти из-за полога или заговорить с незнакомым мужчиной. Насмотревшись на мудреца, Наньцзы поклонилась за своей занавеской. Ее яшмовые подвески звякнули, и Конфуций понял, что аудиенция окончена. Он в свою очередь молча поклонился и покинул дворец. Но визит его стал достоянием гласности, и ученики Конфуция, при всем их уважении к учителю, были возмущены таким вопиющим нарушением приличий… Понятно, что в эту эпоху поставить женщину во главе войска уже было немыслимо.

Впрочем, знаменитый историк Сыма Цянь на рубеже второго и первого века до нашей эры в своих «Исторических записках» подробно описал, как полководец Сунь-цзы, предположительно современник Конфуция, формировал армию из княжеского гарема. Но это была достаточно печальная история.

Китайский полководец Сунь-цзы носил имя У, что означало «воинственный». Он был уроженцем княжества Ци, но воевать хотел в государстве, чье имя совпадало с его собственным. Написав «Трактат о военном искусстве», он решил предложить его вниманию владыки княжества У — Хэ Люю. Хэ Люй хотя и управлял государством со столь боевым названием, но о военном деле имел, судя по всему, устаревшие представления. Он захотел на практике проверить способности стратега, но по странной прихоти решил сделать это на базе собственного гарема. Сыма Цянь сообщает:

«…Вызвали из дворцовых покоев всех красавиц, их набралось 180 человек. Сунь-цзы разделил их на два отряда, во главе каждого поставил одну из любимых наложниц вана и приказал всем взять в руки алебарды. Отдавая им распоряжения, он спросил: „Знаете ли вы, где находится ваше сердце, правая и левая рука, спина?“ Женщины ответили „Знаем“. Сунь-цзы продолжал: „При команде „вперед!“ обратитесь лицом туда, куда смотрит сердце; при команде „налево!“ обратитесь в сторону левой руки; „направо!“ — обратитесь в сторону правой руки; „назад!“ — обратитесь в сторону спины“. Женщины ответили „Понятно“».

Полководец, оказавшийся во главе столь необычной армии, дважды объяснял своим новоявленным «солдатам», как и куда они должны поворачиваться. После чего решил проверить их исполнительность на деле.

открыть спойлер
«Затем он подал барабанным боем сигнал „направо!“, но женщины только рассмеялись. Сунь-цзы сказал: „Если распорядок неясен и команды не усвоены — это вина военачальника“. Он вновь подробно и тщательно все объяснил и подал барабанным боем сигнал „налево!“, а женщины снова рассмеялись».

Но если бы жены князя знали, насколько серьезно относился великий стратег к своим обязанностям, они смеялись бы значительно меньше. Сыма Цянь пишет:

«Сунь-цзы сказал: „Если распорядок уже ясен, но ему не следуют, — это вина командиров“. И решил казнить командиров правого и левого отрядов. Уский ван, наблюдавший за происходящим с террасы дворца, очень испугался, увидев, что собираются казнить его любимых наложниц. Он поспешно послал вниз гонца с распоряжением: „Я уже убедился, что вы, полководец, умеете управлять войсками, но без этих двух наложниц мне еда не будет сладка. Я не хочу, чтобы их казнили“. Сунь-цзы ответил „Я уже назначен командующим. Когда командующий находится в войсках, не все приказы правителя являются для него обязательными“. Затем он отрубил головы командирам отрядов в назидание другим и назначил новыми командирами двух следующих наложниц. Тогда он снова стал отдавать распоряжения барабанным боем, и женщины стали поворачиваться налево и направо, двигаться вперед и назад, становиться на колени и вставать в соответствии с распорядком, не осмеливаясь издать ни звука».

Таким образом, армия в составе гарема, если не боеспособная, то, во всяком случае, дисциплинированная, была знаменитым полководцем создана и обучена в течение одного дня. Правда, методы управления ею не вполне согласовывались с теми, которые были заявлены Сунь-цзы в его «Трактате о военном искусстве». Ведь он писал: «Если будешь смотреть на солдат, как на своих детей, сможешь отправиться с ними хоть в самое глубокой ущелье; если будешь смотреть на солдат, как на любимых сыновей, сможешь идти с ними хоть на смерть…»

Неизвестно, довелось ли Сунь-цзы ходить на смерть со своим новым «войском», — о дальнейшей судьбе мобилизованного гарема историк не сообщает. Но сам стратег после своих подвигов в деле обучения наложниц действительно был назначен главнокомандующим княжества У. Правда, сначала у него возникли по этому поводу некоторые разногласия с Хэ Люем.

«…Сунь-цзы послал гонца доложить вану: „Войско уже приведено в порядок. Ван может спуститься для личной инспекции. Как бы правитель ни пожелал его использовать, оно пойдет в огонь и в воду“. Уский ван сказал: „Вы, командующий, заканчивайте учение и отправляйтесь домой, я не желаю спускаться для инспекции“. Сунь-цзы на это сказал: „Вам, правитель, нравятся лишь рассуждения о войне, вы не в состоянии применить их наделе“. Тогда Хэ Люй понял, что Сунь-цзы умеет управлять войсками, и в конце концов назначил его командующим».

«Трактат о военном искусстве» Сунь-цзы стал краеугольным камнем сперва восточной, а затем и мировой военной науки. Но дошедшие до наших дней списки о женщинах в армии не упоминают…

Почти тысячелетием позже попытка создать армию в составе гарема повторилась, на этот раз с большим успехом. Северный Китай в начале четвертого века был захвачен кочевниками, и на его территории наступила так называемая «Эпоха пяти племен». Страну раздирали войны и междоусобицы. Одним из государств, возникших на ее территории, было Позднее Чжао, власть в котором в середине века перешла к некоему Ши Ху.

Ши Ху был правителем не самым легитимным. На трон он взошел благодаря государственному перевороту, уничтожив наследников своего названого брата императора Ши Лэ. Впрочем, Ши Лэ, бывший раб, доросший до императора, тоже не мог похвастаться особой легитимностью своей власти. В общем, Ши Ху чувствовал себя в царском дворце не вполне уверенно. Подданные считали его тираном (что соответствовало действительности), а этнические китайцы еще и варваром, что тоже было правдой как в прямом, так и в переносном смыслах этого слова. В стране вспыхивало восстание за восстанием, на границах тоже было неспокойно. Главная военная сила Позднего Чжао — хуннские всадники — была наполовину уничтожена в гражданской войне, а подданные-китайцы отнюдь не собирались идти на смерть ради собственных завоевателей… Короче, Ши Ху надо было решать кадровые вопросы, причем как в армии, так и в собственной службе безопасности.

Второй из этих вопросов Ши Ху решил достаточно просто. Во дворце, который достался новому правителю от его предшественника, обитали десять тысяч девиц, в основном не имевших определенных занятий. Китайский обычай предписывал императору мобилизовывать их для придворной службы, но такое количество наложниц и служанок было явно избыточным. И тогда Ши Ху приказал выбрать среди них тысячу наиболее подходящих, обучить стрельбе из лука и одеть в специальную форму из шелка и бархата.

Китайцы, давно забывшие об инициативах Сунь-цзы и тем более о воинственных царицах эпохи Шан-Инь, были возмущены таким непрофильным использованием гарема. Словно в подтверждение их чувств страну поразила засуха, после которой никто уже не сомневался в том, что Небо гневается на императора, нарушившего конфуцианские нормы и исказившего естественный порядок вещей. Население роптало, но сам Ши Ху, видимо, оказался доволен своей новой гвардией, потому что через некоторое время он решил увеличить ее численность еще на тридцать тысяч человек. По стране началась массовая мобилизация девушек, которым предстояло променять радости семейной жизни на военную службу. Кроме всего прочего, это было вопиющим нарушением религиозных и этических норм.

Чаша терпения народа переполнилась. От государства отделился правитель Наньшаня. Император двинул на мятежника войска (видимо, все же состоявшие из мужчин), но они были разгромлены. Вскоре вспыхнуло восстание в Шэньси. Страну сотрясали мятежи, с которыми уже не могла справиться ни обычная армия, ни армия «амазонок» (если она вообще принимала в этом участие). Заболевшего Ши Ху сменил его преемник, но он не продержался на троне и трех месяцев. А через шесть лет после того, как император издал указ о мобилизации женщин, власть над бывшими владениями Ши Ху перешла к новой династии — Янь.

Позднее в истории Китая время от времени упоминались имена воинственных женщин, но они были редчайшими исключениями и в литературе встречались чаще, чем в жизни. Например, в шестом веке была создана поэма (не дошедшая до наших дней) о Хуа Мулань, девушке, которая выдала себя за мужчину и пошла на войну, чтобы заменить своего призванного в армию старого отца. Этот сюжет использовали многие китайские писатели, а совсем недавно компания Диснея сняла по этой легенде полнометражный мультфильм. Но сама Хуа Мулань, по всей видимости, чисто литературный персонаж.

Информация о китайских «амазонках» часто отличалась не слишком высокой достоверностью. Так, китайцы рассказывают о Янь Юнчунь, или Винчун, дочери монаха из Южного Шаолиня. Предание говорит о том, что девушка на основе учения то ли своего отца, то ли некой продвинутой монахини создала боевую технику Винчун (Вечная Весна). Техника эта, не требующая большой физической силы, действительно во многом подходит для женщин. Но монастыря Южный Шаолинь, о котором повествует предание, судя по всему, никогда не существовало. Во всяком случае, ни достоверных документов, ни развалин от него не сохранилось (в отличие от «просто» Шаолиня, который, несмотря на сложности, вызванные китайскими революциями, в том числе «культурной», существует и по сей день). Исследователь истории ушу Тан Хао считает, что предание о Южном Шаолине обязано своим возникновением средневековому приключенческому роману «Вань нянь Цин» («10 000 лет здравствовать императору династии Цин!»). Поскольку в Старом Китае литературные произведения часто за деньги пересказывались на рынках, грань между сказкой и вымыслом стиралась. Безграмотная аудитория, наслушавшись рыночных сказителей, продолжала передавать их истории уже под видом реальных событий. Так в народном сознании возник Южный Шаолинь, реальность которого жители отдаленных районов огромной страны не могли оспорить. Но если этого монастыря никогда не существовало, то и существование девушки с романтическим именем Вечная Весна тоже оказывается под большим сомнением.

Несколько более достоверны сведения о другой воинственной китаянке, вошедшей в историю под именем Вдова Чинга. После смерти супруга, известного пирата, безутешная вдова решила посвятить остаток жизни делу своего мужа. Как женщина она любила порядок, учет и аккуратность. Вдова лично составила регламент, соблюдения которого требовала на подчинявшихся ей судах и нарушение которого карала смертью. Предание говорит о том, что эскадра предприимчивой китаянки пиратствовала тринадцать лет, пока императорский флот не положил конец ее деятельности. Борхес пишет, что вдова полностью раскаялась в содеянном, получила прощение императора, после чего посвятила себя мирной торговле опиумом, приняв новое имя, в переводе означающее «Блеск истинного образования».

К сожалению, у авторов настоящей книги имеются некоторые сомнения в достоверности сведений, которые многочисленные литераторы сообщают о знаменитой китаянке. Сведения эти живописны, но крайне противоречивы, а источники их, как правило, смутны и восходят к европейским книгам с романтическими названиями. Поэтому мы не рискуем сообщать дальнейшие подробности из жизни замечательной вдовы. Так или иначе, она была редким исключением. В целом золотой век «амазонок» на территории Поднебесной закончился три тысячи лет назад с падением царства Шан-Инь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №39  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:36 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_010.jpg

Япония

Одной из первых воительниц на территории Японии была, вероятно, полумифическая правительница Химико. Но сведения о ней недостоверны и противоречивы, причем вызывают сомнения и имя воинственной государыни, и время ее правления, и даже сам факт ее воинственности. Китайская официальная историческая хроника Саньгочжи («Записи о Трех царствах»), составленная в конце третьего века нашей эры, рассказывает о некоей Бимиху (в японской традиции — Химико), которая в первой половине того же века правила страной Нюй-ван-го, или Ямато, находившейся на территории нынешней Японии. Китайский историограф обошелся с правительницей не слишком почтительно. В «Разделе о восточных варварах» он рассказал о государстве «людей-карликов», которыми управляет «королева-шаманка», «обманывая народ чарами». По сообщению китайца, королева-обманщица тем не менее признала власть императора династии Вэй и дважды отправляла к нему послов с данью, за что ей были пожалованы золотая печать, одежда и бронзовые зеркала. На амазонку Химико была не похожа. Правда, она осталась незамужней, и свиту ее составляли одни женщины (единственным мужчиной, имевшим доступ в ее покои, был брат Химико). Но правительница вела затворническую жизнь, никогда не выходила на люди и, уж во всяком случае, ни в каких битвах не участвовала.

открыть спойлер
Позднее, уже в восьмом веке, японцы, которым, видимо, показалась обидной такая трактовка и которые захотели иметь у истоков своей государственности кого-нибудь повоинственней, написали в историческом своде «Нихон сёки» о женщине с именем Окинага-тараси-пимэ-но микото, что в переводе означает Госпожа Дыхание Долгое — Изобильная Дева. Впрочем, это имя оказалось слишком длинным даже для японцев, и знаменитая государыня вошла в историю под своим китаизированным посмертным именем Дзингу.

Дзингу, если верить «Нихон сёки», правила на сто лет позже, чем Химико. Однако авторы древнего текста объединили оба персонажа, приписав новой правительнице то, что китайцы сообщали о ее предшественнице, но наделив ее немалой долей воинственности. Так, Дзингу, по их сообщению, совершила успешный завоевательный поход против южнокорейского государства Силла. Однако сами корейцы имели другую точку зрения на этот счет. Корейская хроника «Самгук саги» («Исторические записи трех государств»), созданная в XII веке, сообщает о японской правительнице Бимиху, которая всего лишь прислала в Корею посла с визитом. Правда, корейская хроника помещает эту дипломатическую акцию во вторую половину второго века н. э.

Позднее некоторые японские историки тоже стали охотно сдвигать время правления полумифической правительницы Дзингу назад с тем, чтобы утвердить древность японской государственной традиции. В результате всех этих пертурбаций в народном сознании (как, впрочем, и в сознании ряда историков) возник образ грозной женщины, стоявшей у истоков японской государственности, — предводительницы воинов и завоевательницы Кореи.

Наиболее подробно (и наиболее воинственно) Химико-Дзингу предстает в японском тексте «Нихон сёки». Несмотря на свои последующие воинские подвиги и на то, что в походах государыня носила мужскую прическу и, как она сама выразилась, принимала «мужской облик», японская «амазонка» была по натуре весьма женственна. Хронист пишет: «С малых лет она отличалась дарованиями и мудростью и по красоте превосходила обычных людей». Поначалу воинские дарования юной красавицы никак не проявлялись, но ее красота и мудрость, видимо, прельстили государя Ямато, и она, став его третьей по счету женой, была провозглашена «государыней-супругой».

Царственная чета жила в мире и согласии, но однажды кумасо — жители местности на юге острова Кюсю — «перестали доставлять дань ко двору». Тогда «государь повелел сановникам составить план, как поразить кумасо», и вознамерился лично подавить бунт. Но супруга его воспротивилась. Хронист, впрочем, сообщает, что не сама Дзингу посмела спорить со своим венценосным супругом по поводу предстоящей военной операции (что было бы неприлично для юной женщины, еще неопытной в ратном деле), но некое божество, которое говорило ее устами.

«А было тогда одно божество, оно вселилось в государыню и такое наставление рекло: „Зачем, государь, ты печалишься о неповиновении кумасо? Земля их бесплодна. Стоит ли ради нее собирать войско и нападать? По ту сторону моря есть страна, сокровища которой далеко превосходят страну кумасо, сравнить ее можно с бровями прекрасной девы. В той стране есть ослепляющее глаза своим блеском золото, серебро, несметные многоцветные сокровища. Зовется она страна Силла, что как белоснежная ткань из бумажного дерева. Если ты прилежно исполнишь обряды в мою честь, то подчинишь себе эту страну, не обагряя меча кровью. И кумасо тебе подчинятся…“»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №40  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:38 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Выслушав жену (или божество), «государь засомневался в сердце». Он не поленился вскарабкаться на высокий холм и удостоверился, что никакой обещанной земли по ту сторону моря не видно. Плыть за горизонт он не осмелился и после очередных пререканий с женой (или с божеством) «отправился воевать с кумасо и вернулся без победы». После чего «внезапно занемог и на следующий день скончался… Государыня же и великий министр Такэути-но сукунэ скрыли траур по государю и правили Поднебесной».

После смерти супруга Дзингу приняла жреческий сан и прежде всего решила выяснить, что за божество ее устами давало государю стратегические советы. Запросив оракул и получив исчерпывающий ответ, она заодно спросила, какие еще боги имеются в мире. Выяснилось, что достоверно есть еще двое, что же касается остальных, то «имеются ли, нет ли — неведомо».

Успокоившись таким образом насчет богов и совершив в их честь положенные обряды, молодая государыня переключилась на дела земные. Во-первых, она, несмотря на ею же изреченные предостережения, все-таки решила довершить дело покойного мужа и разгромить злополучных кумасо. Это она поручила одному из своих приближенных. Впрочем, кумасо уже поняли, что бразды правления перешли в суровые, хотя и женские руки, и «сами подчинились». Но не все подданные молодой государыни явили столь достойный пример законопослушания.

«… В деревне Ноторита жил человек по имени Пасиро-кумаваси. Этот человек был силен и храбр, к тому же у него на теле были крылья, и он часто взмывал в воздух и летал высоко над землей. Он не подчинился велению государыни и часто нападал на людей и грабил их». Тогда молодая правительница «прибыла в Сосоки-но, собрала войско, напала на Пасиро-кумаваси и убила его». Победа, несмотря на то, что противник умел летать, а она, судя по всему, нет, далась ей легко; единственной серьезной потерей в этой битве хронист называет шляпу государыни, которую унесло порывом ветра. Местные жители в память о битве «наименовали то место Микаса» — шляпа. А молодая правительница, вдохновленная легкой победой, «перебралась в угодья Ямато и убила там Табура-ту-пимэ из племени тутикумо». На этот раз ее жертвой пала женщина. Чем провинилась она перед Дзингу, хронист умалчивает. Но ее имя, которое переводится как «обманщица», говорит само за себя. Старший брат «обманщицы» «собрал войско и вышел навстречу государыне. Но услышав, что его младшая сестра убита, бежал».

открыть спойлер
Получив первые навыки в ратном деле, Дзингу решает отправиться на завоевание страны Силла, от которого так бесславно отказался ее покойный муж. Но сначала надо было выяснить волю богов.

«Изогнув иглу, государыня сделала крючок, взяла зерна вареного риса, из юбки нить выдернула и сделала лесу, встала на камень посреди реки, забросила крючок и обет-клятву укэпи рекла: „Ныне собираюсь я искать западную страну сокровищ. Если задуманное мне удастся, то речная рыба проглотит мой крючок“. Вот подняла она удилище, а на крючок и вправду попалась форель».

Вообще говоря, реки Японии изобилуют форелью, поэтому считать поимку форели знаком свыше было рискованно. Видимо, поэтому Дзингу совершила еще и другие обряды и получила дополнительные благоприятные знамения от богов. В конце концов она вышла к морю, «распустила волосы и стала море молить: „Следуя наставлению богов Неба, богов Земли и обретая опору в душах государей-предков, я собираюсь переплыть синее море и сама завоевывать Запад. И вот, сейчас я опущу голову в воду морскую. Если дано мне получить знак о благоприятном исходе, то — волосы мои! сами собой разделитесь надвое!“. Вот, вошла она в море, опустила в него голову, и волосы ее сами собой надвое разделились».

Волосы, разделенные на два пучка, носили мужчины. Таким образом, море само предложило воинственной государыне вступить на мужской путь воина.

«Завязала она тогда волосы в два пучка, сделала мужскую прическу мидура и рекла приближенным вельможам: „Это очень важное событие для страны — собрать войско и повести всех воинов в другое место. От этого будет зависеть — покой ли воцарится, или опасные треволнения, суждена нам победа или поражение. Сейчас нам предстоит битва. В этом я всегда полагалась на своих министров. Но если дело не удастся — вина будет на вас. И очень из-за этого болит душа моя. Я всего лишь женщина, и ум мой незрел. Однако хочу я на время принять мужской облик и сама пойти на ратное дело. Вверху будут мне опорой души богов Неба, богов Земли, внизу — помощь моих министров, я подниму войско, поведу его через крутые волны, ладью снаряжу и отправлюсь искать землю сокровищ. Если задуманное удастся, заслуги я поделю с министрами, если же нет, то одна я буду нести вину. Таково мое намерение. Давайте теперь вместе об этом подумаем“.

Услышав такое заявление, министры обрадовались, что государыня не собирается возлагать на них вину за возможное поражение, и „с благоговейным трепетом“ приняли появление новоявленного военачальника.

Скоро „во все провинции был разослан приказ — снаряжать ладьи и обучаться обращению с оружием“. Хронист признает, что „в те времена собрать солдат было нелегко“. Однако у молодого полководца имелся прекрасный резерв: Дзингу воздвигла храм и поднесла божеству в дар меч и копье, после чего „войско собралось само собой“.

„Вот, гаданием определили день, когда государыне можно выступить в поход. И государыня самолично, схватившись за боевой топорик, повелела трем своим воинствам: „Если золотые барабаны бьют не в такт и стяги стоят не по порядку, воины тоже не будут в готовности. Если стремиться лишь к тому, чтобы овладеть сокровищами, если алчность чрезмерна, если жалеть себя и думать лишь о себе самом, то непременно попадешь в руки врага. Не надо презирать и недооценивать врагов, даже если они малочисленны. И не надо склоняться перед ними, даже если они сильны. Не прощайте тех, кто насильничает над женщинами. Не убивайте того, кто сдастся сам. Если мы одержим победу, всех ждет награда. Если же кто отступит, то сам и будет виноват““».

Все были готовы к выступлению. Но тут случилась неожиданная заминка: полководцу пришла пора родить. Со дня смерти ее мужа прошло около семи месяцев, так что со стороны нравственности все было в порядке. Но идти в морской военный поход с грудным ребенком на руках было, пожалуй, слишком смело даже для такой женщины, как Дзингу. Почему она не захотела родить и оставить младенца с кормилицами, авторам настоящей книги не вполне понятно. Но факт остается фактом: из всех возможных вариантов воительница выбрала самый нелегкий — она отправилась в море, будучи на девятом месяце беременности. А для того чтобы ненароком не родить в бою, «…взяла государыня камень, положила между бедер и стала молиться: „Родись в этой местности, в день моего возвращения после похода!“»

Молитва помогла, камень тоже, и роды благополучно задержались, как и просила государыня. Боги благоприятствовали беременному военачальнику. «…Бог ветра вызвал ветер, а бог моря вызвал волны, и все большие рыбы морские всплыли и стали помогать ладье. И великий ветер стал попутным, парусник побежал по волнам, и так, не работая ни веслом, ни рулем, ладья приплыла в Силла… Воины, сошедшие с ладьи, заполнили море, засияли военные стяги, раздался перестук барабанов, затряслись все горы и реки. Увидел это издалека ван Силла, подумал — и впрямь несметное воинство сейчас погубит мою страну, — и помутился его разум, лишился он всех чувств».

Противник сдался прекрасной «амазонке» без сопротивления. Ван Силла «связал себе белым шнуром руки сзади за спиной» и «бия головой об землю» пообещал доставлять захватчице обильную дань до тех пор, пока «камни речные, вверх поднявшись, не станут небесными звездами». Что касается его собственной судьбы, то он попросил победительницу назначить его своим конюшим. В этом имелось некоторое несоответствие, ибо, став конюшим Дзингу, побежденный ван никак не мог проконтролировать отправку дани из родной Силлы. Возможно, потому один из приближенных государыни предложил казнить пленника. Но она твердо держалась законов воинской чести.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №41  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:38 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
«„Когда божество давало мне наставление и когда я решила захватить страну золота и серебра, я отдала приказ трем воинствам — „не убивайте того, кто сдастся сам“. Сейчас мы уже овладели страной сокровищ. И люди ее сами решили мне подчиниться. Поэтому убийство вана будет неблагоприятным с точки зрения дальнейшей судьбы“. Поэтому она развязала на нем шнуры, сделала своим конюшим, затем продвинулась в глубь страны, опечатала склады с богатыми сокровищами, забрала карты и посемейные регистры. А потом свое копье, которое служило ей посохом, воткнула в землю у ворот вана, в знак для последующих поколений. Это копье и доныне стоит у ворот вана».

Благодарный ван выдал государыне заложника и «дань в виде золота, серебра, цветных каменьев, узорного шелка, тонкого шелка, из тонкой нити тканого шелка на восемьдесят кораблей нагрузил». Ваны двух соседних стран, узнав о блистательной победе молодой «амазонки», «стали тайком разузнавать, какое у государыни войско, поняли, что на победу надежды нет, и по собственному почину пришли к лагерю государыни и стали биться головой об землю, говоря: „Отныне и впредь пусть нас вечно именуют западными соседями; мы никогда не перестанем приносить дань“».

С тех пор, как сообщает японский хронист, все эти три корейские страны решено было считать владениями Японии. Впрочем, как мы уже писали, у корейцев была на этот счет своя точка зрения, отраженная в хронике, написанной несколько позже.

Что же касается воинственной государыни Дзингу, она вернулась из похода и, как и было запланировано, «соизволила родить государя Помута-носумэра-микото». Потом она оказала должные почести почившему мужу, отстояла престол от покушавшихся на него принцев, рожденных другими женами, и много лет управляла страной в качестве регентши. В военные походы она больше не ходила, но войска при необходимости посылала. Дожила она до столетнего возраста.

открыть спойлер
Сын знаменитой воительницы, более известный под именем Одзин, оказался достоин воинских подвигов матери. Более того, он был обожествлен, и ему стали воздавать почести как богу войны Хатиману. Для него по всей стране было построено множество храмов и часовен. Мать Хатимана, «амазонку» Дзингу, японцы тоже помнят и чествуют. Один из ежегодных национальных праздников посвящен в Японии памяти героев. В этот день родители по традиции показывают детям картинки и кукол, изображающих знаменитых японцев, рассказывают о совершенных ими подвигах. При этом Дзингу, несмотря на то, что она была красивой женщиной и прекрасной женой и матерью, помешают среди мужских персонажей. Имеется в виду, что она должна явить образец для подражания прежде всего не девочкам, а мальчикам. И тем не менее многие японские девочки за долгую историю страны в той или иной мере приобщались к пути воина.

Женщины, принадлежавшие к сословию самураев, с детства учились владеть оружием. Правда, при этом вовсе не предполагалось, что они будут выходить на поле брани. Но защитить в случае необходимости свою честь женщина могла. По традиции с наступлением зрелости — в день двенадцатилетия — девушка получала от своих близких подарок-кинжал кайкен. Умение владеть им входило в число добродетелей дочери и жены самурая. Кайкен всегда носили с собой — в рукаве или за поясом. Он был пригоден и для ближнего боя, и для метания. И если даже женщина не могла поразить этим кинжалом своего обидчика, она, во всяком случае, была способна вонзить его в собственное тело, чтобы избежать позора. В конце девятнадцатого века самурай Инадзо Нитобэ в своей адресованной европейскому читателю книге «Этика самурая» пишет: «Девушке стыдно было не знать, как правильно покончить с собой. Например, как ни мало она знала анатомию, она должна была знать точное место, где перерезать горло, как перевязать ноги поясом, чтобы после смертельной агонии ее тело было найдено в целомудренной позе». Ритуальное самоубийство женщин называлось «дзигай» и было распространено так же широко, как и «сэппуку» у мужчин. Известны случаи, когда женщины при нападении врагов и угрозе позора, перед тем, как совершить «дзигай», убивали своих детей и тех мужчин клана, которые почему-либо не могли или не желали сделать это сами. Случалось, что самурайские женщины принимали на себя обязательство мести, если ее не могли совершить мужчины.

Помимо кинжала, женщине надлежало владеть мечом и особенно нагинатой — клинком на длинном древке. Длина древка, позволявшая держать противника на безопасном расстоянии, сделала это оружие особенно привлекательным для женщин. В шестнадцатом веке, с появлением огнестрельного оружия, ослаблением значения конницы и усилением роли пеших копейщиков, нагината вышла из употребления у мужчин-воинов. С этого времени она стала специализированным женским оружием для самообороны. Женские нагинаты легче мужских, часто они пышно декорированы. Начиная с семнадцатого века и по крайней мере до конца девятнадцатого нагината была важной частью девичьего приданого. В доме самурая ее размещали над входной дверью — это было почетное место; кроме того, женщина могла в любой момент обратить нагинату против незваного гостя. Здесь же могло висеть и копье, которым женщины тоже нередко умели пользоваться. В женский арсенал также входил нож танто (буквально — короткий меч). Известен вариант танто, замаскированного под веер.

Женщины учились владеть оружием не только для того, чтобы защищать свой дом и свою честь. Это преследовало и еще одну, чисто семейную цель: для того, чтобы воспитать из своих сыновей настоящих воинов, женщина и сама должна была иметь представление о военном деле.

Но встречались в истории Японии и женщины, которые выходили на поле брани с оружием в руках. Их было относительно немного, но история сохранила их имена.

Хангаку Годзэн, известная также под именем Итагаки, была дочерью самурая из клана Тайра. Она славилась как мастер нагинаты. Во время войны кланов Тайра и Минамото на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков Итагаки командовала гарнизоном замка Торидзакаяма. Замок был осажден войском клана Ходзё. Под началом у Итагаки было три тысячи воинов; армия противника насчитывала десять тысяч бойцов. Но знаменитая дочь не менее знаменитого клана свято блюла законы воинской чести — бусидо. Она вывела свое войско из замка и приняла бой. Ее поражение стало ее моральной (а заодно и женской) победой. Раненую «амазонку» захватили в плен и отвезли в ставку противника, к сёгуну ненавистного клана Минамото. Здесь она встретилась с самураем Асари Ёсито, который влюбился в Итагаки и добился разрешения сёгуна жениться на ней. Для знаменитой «амазонки» это было тем более кстати, что ее собственный клан Тайра к тому времени был уже окончательно разгромлен: потерял остатки былого влияния и был в значительной мере уничтожен физически. Итагаки вышла замуж и, как истинная амазонка, родила девочку.

Современницей Итагаки была другая прославленная воительница — Томоэ-годзэн. Она тоже участвовала в борьбе двух знаменитых кланов, но на стороне Минамото. Правда, в отличие от Итагаки реальность Томоэ ничем не подтверждается. Ее имя появляется в японском эпическом романе «Повесть о доме Тайра», созданном в тринадцатом веке. Повесть эта дошла до нашего времени во множестве вариантов, некоторые ее части бытовали как самостоятельные произведения. Когда-то история борьбы Тайра и Минамото передавалась из уст в уста, певцы-сказители декламировали ее, аккомпанируя себе на лютне «бива». Теперь о некоторых из героев эпоса уже трудно с уверенностью сказать, жили они на самом деле или же были лишь плодом воображения многочисленных авторов. В четырнадцатом веке Кэнко-хоси в своей книге «Записки от скуки» писал по поводу достоверности знаменитой повести: «…монах Юкинага создал „Повесть о доме Тайра“ и обучил слепца по имени Сёбуцу рассказывать эту повесть. А Сёбуцу, уроженец восточных провинций, расспрашивал воинов-самураев о ратных делах и о них самих и помог Юкинаге все это описать».

Про Томоэ сказано, что она была «…белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, славной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю — с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, отважно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую пропасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой панцирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о ее подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге…».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №42  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:39 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Томоэ была женой (либо, в другом варианте, вассалом) некоего Ёсинаки из клана Минамото. Сам Ёсинака сначала исправно воевал с кланом Тайра, чем, собственно, занимались в те времена все члены клана Минамото. Но после того, как он одержал блистательные военные победы и стал претендовать на лидерство, другой вождь клана Минамото, Ёритомо, решил на время забыть о ненавистных Тайра и переключился на борьбу с бывшим соратником. Томоэ, ранее сражавшаяся бок о бок с Ёритомо против клана Тайра, осталась верна своему сюзерену (либо мужу) и с той же яростью обратила оружие на Ёримото. Когда в решающей битве войска Ёсинаки были разбиты превосходящими силами противника, он приказал Томоэ спасаться бегством:

«„Ты — женщина, беги же прочь отсюда, беги скорей, куда глаза глядят! А я намерен нынче пасть в бою. Но если будет грозить мне плен, я сам покончу с жизнью и не хочу, чтоб люди смеялись надо мной: мол, Ёсинака в последний бой тащил с собою бабу!“ — так говорил он, а Томоэ все не решалась покинуть Ёсинаку, но он был непреклонен».

Несмотря на то что военачальник столь непочтительно отозвался о своей соратнице (а может быть, именно поэтому), Томоэ решила напоследок еще раз проявить себя бравым воином. Битва была безнадежно проиграна, и речь шла уже не о победе, а о воинской чести.

«„О, если бы мне встретился сейчас какой-нибудь достойный противник! — подумала Томоэ. — Пусть господин в последний раз увидел бы, как я умею биться!“ — и, с этой мыслью остановив коня, стала она поджидать врагов. В это время внезапно появился прославленный силач Моросигэ Онда, уроженец земли Мусаси, и с ним дружина из тридцати вассалов. Томоэ на скаку вклинилась в их ряды, поравняла коня с конем Онды, крепко накрепко с ним схватилась, стащила с коня, намертво прижала к передней луке своего седла, единым махом срубила голову и швырнула ее на землю. Потом сбросила боевые доспехи и пустила коня на восток».

открыть спойлер
О дальнейшей судьбы воительницы разные авторы сообщают по-разному. Некоторые утверждают, что она все-таки погибла в последней междоусобной битве клана Минамото. Другие — что она скрылась с поля боя, захватив с собой голову своего сюзерена. Есть и такая точка зрения, что, несмотря на всю воинственность Томоэ, ее дальнейшая жизнь была вполне обычной для почтенной японки из знатной семьи: она вышла замуж за своего победителя, а после его смерти сменила путь воина на «восьмеричный путь», заповеданный Буддой, и удалилась в монастырь, где закончила свои дни в мирном подвижничестве.

В семнадцатом веке ведущей идеологией Японии стало конфуцианство, которое и раньше было известно в стране, теперь же получило официальную поддержку правящего клана Токугава. Новая идеология не признавала за женщинами права на воинственность (как и вообще каких-либо прав помимо права, оно же и обязанность, на семейные добродетели). Интересно, что в последней из решающих войн, в которых сегуны клана Токугава отстаивали свою власть и свою идеологию, на стороне их противников воевал женский корпус. При защите осажденной Осаки в 1615 году им руководила Ёдогими, мать военачальника Тоётоми Хидэёри. После того, как крепость пала, и Хидэёри, и Ёдогими совершили ритуальное самоубийство.

С этого времени положение японских женщин начинает определяться заветами Конфуция. О том, что думали по поводу прекрасного пола сам знаменитый учитель и его китайские ученики, авторы настоящей книги говорили в главе «Китай». Но моралисты Японии подхватили знамя, поднятое в Поднебесной, и довели идеи своих западных наставников до блестящего логического совершенства. Уже в семнадцатом веке японский конфуцианец Кайбара Эккен написал трактат, озаглавленный «Величайшее поучение для женщины». По крайней мере до конца девятнадцатого века его детальнейшее изучение, в том числе регулярное переписывание, было обязательным для любой японской девушки. Авторы настоящей книги хотя и не являются японскими девушками, но тоже внимательно изучили этот трактат и пришли от него в полное восхищение. Замечательный моралист исчерпывающе объяснил, что женщина не способна к какой-либо осмысленной деятельности по причине «прирожденной глупости». «Природа женщины пассивна, — пишет Кайбара. — Пассивность же, будучи одной природы с ночью, темна. Отсюда и выходит, что неблагоразумие женщины мешает ей понимать свои прямые обязанности». Даже частое посещение храмов женщиной, не достигшей сорока лет, Кайбара считает недопустимым. Впрочем, предоставим слово самому моралисту.

«Пять самых дурных болезней духа присуши женщине: непослушание, вечное недовольство, любовь к клевете, ревность и глупость. Без всякого сомнения этими пятью болезнями страдают семь или восемь из десяти женщин, и уже отсюда ясна низменность природы женщин сравнительно с природою мужчин. Женщина должна лечить эти болезни с самоуглублением и самоосуждением… Так велика прирожденная ей глупость, что ей надлежит во всех мелочах не доверять себе самой и слушаться своего мужа…

Женщина должна смотреть на своего мужа, как на господина, и должна служить ему с благоговением и почтением, никогда не позволяя себе думать о нем с неодобрением или легкомысленно. Великий долг женщины во всю ее жизнь есть послушание. При обращении к мужу как выражение лица жены, так и манеры ее должны быть вежливы, скромны и кротки и отнюдь не своенравны и сварливы…

Когда муж делает распоряжения свои, жена никогда не должна ослушаться его. В сомнительных случаях она должна переспросить его и послушно следовать его указаниям. Если когда-либо муж обратится к ней с вопросом, она должна внимательно и точно отвечать ему. Необдуманный ответ есть признак грубости. Если когда-либо муж разгневается, то жена должна слушать его со страхом и трепетом, а отнюдь не сердиться на него и не озлобляться против него. Жена должна смотреть на своего мужа, как будто он само небо, и никогда не уставать думать о том, как лучше подчиниться ему и тем избежать небесной кары…

Если муж поступает дурно и неблагоразумно, она должна, прежде чем увещевать его, добиться кроткого выражения лица своего и смягчения своего голоса…

Почитая своих собственных родителей, она ни секунды не должна переставать думать о родителях мужа. Женщина не должна переставать ни днем, ни ночью отдавать им должное почтение. Никогда не должна она отказываться ни от какой работы, совершения которой они потребуют от нее… Во всем она должна спрашивать позволения свекра и свекрови и следовать указанному ими направлению… Женщина, если даже они найдут удовольствие ненавидеть тебя и оказывать над тобой насилие, то не сердись на них и не ропщи на них».

Японским женщинам, выраставшим под сенью нравственных законов замечательного конфуцианца, было не так-то легко проявить воинственность, и «амазонки» стали встречаться в Стране восходящего солнца все реже. Но зато с шестнадцатого века японки получили возможность проявить себя на другой, тоже не слишком мирной стезе: на пути куноити — женщин-ниндзя.

Предание гласит, что первая в Японии сеть куноити была создана в шестнадцатом веке некой Мотидзуки Тиёмэ. После того как ее муж Мотидзуки Моритоки пал в бою, вдова решила продолжить дело своего супруга и поддержать политические устремления его семьи. Поскольку род Мотидзуки издавна контролировал деятельность мико — женщин-шаманок в синтоистских святилищах, — Тиёмэ решила сочетать духовное с военным. Она организовала нечто вроде школы мико, куда собирала со всей округи беспризорных девочек-сирот или младенцев из бедных семей. В глазах окружающих благотворительность Тиёмэ служила к ее вящей славе. Сиротки приобщались к храмовой деятельности, учились лечить болезни, играть на музыкальных инструментах и исполнять ритуальные танцы. И даже близкие люди не знали, что помимо этих второстепенных искусств почтенная вдова преподает юным девственницам шпионские навыки и умение убивать.

Куноити называли «отравленными цветами». Их методы отличались от методов, которыми пользовались мужчины-ниндзя: важнейшее место в их арсенале занимали женские чары. Главной задачей куноити был сбор информации, распространение слухов… Они часто применяли яды. Но оружием, в том числе самым необычным, они тоже владели прекрасно. Куноити использовали иглы — их выдували из крохотной бумажной трубочки. Иглы потолще, с кисточками из разноцветных шелковых нитей, носили у пояса в маленьких бумажных ножнах — такую иглу можно было всадить в какую-нибудь уязвимую точку тела. Оружием часто служили заколки для волос, их могли использовать для метания. Иногда эти заколки были отравлены. Традиционным оружием куноити были кольца с шипами, цепи с грузиками на концах…

Куноити избегали пользоваться мужским оружием и вступать в открытые поединки. Они скрывали свои воинские таланты, выдавая себя за артисток, гейш, проституток… Часто куноити носили монашеское одеяние, и, глядя на них, можно было подумать, что эти женщины в полной мере соблюдают завет моралиста Кайбары: «Единственные качества, приличные женщине, это — кроткое послушание, целомудрие, сострадание и спокойствие».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №43  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:40 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_011.jpg

Индейцы

О том, существовали ли в Америке до прихода туда европейцев воинственные женщины, мы знаем преимущественно от самих европейцев. Поэтому прежде чем говорить о Новом Свете, поговорим сначала о Свете Старом.

В Европе эпохи Великих географических открытий избытка «амазонок» не наблюдалось. Как раз в те годы, когда Христофор Колумб плыл по Атлантике, надеясь достигнуть берегов Индии, во Франции неизвестный автор сочинял знаменитый трактат «Пятнадцать радостей брака». Каждая из описанных остроумным французом «радостей» приводит к тому, что несчастный муж «в горестях окончит свои дни» — этим рефреном заканчиваются все до единой главы трактата. Но отнюдь не воинственный нрав современных ему женщин навел автора на столь печальные мысли. Напротив, жена с его точки зрения похожа на курицу:

«…Поглядите-ка на эту последнюю: она знай себе только жиреет, неся яйца каждый Божий день; это ведь глупому петуху забота — с утра до ночи искать для курицы корм да совать ей в клюв, а той и делать больше нечего, кроме как есть, да кудахтать, да довольною быть. Таково же поступают и все добрые почтенные женатые люди, и за то они похвалы достойны».

открыть спойлер
Впрочем, далеко не все европейцы сравнивали женщин с курами. В те годы еще были сильны традиции куртуазного взгляда на прекрасный пол. Но и эта точка зрения полностью отказывала дамам в воинственности. Поэт и философ Франческо да Барберини писал, ссылаясь на некую графиню де Диа:

«…Мужчина сотворен или создан из глины и грязной земли, а женщина создана из благороднейшего человеческого ребра, уже очищенного попечением Господа… Вот почему мужчина, словно наемный слуга, который должен услужать женщине, был создан отважным и сильным; женщина, однако, поскольку ей должно господствовать и стремиться лишь к благородному и прелестному, была создана нежной и прекрасной, и Бог позаботился вложить в нее только то, что способствует ее красоте. Вот почему… жены пребывают у себя дома, тогда как их мужья сражаются и предаются трудам».

В общем, европейские дамы той эпохи воинственностью не отличались. С тем большим энтузиазмом авторы путевых заметок и географических трактатов населяли «амазонками» окраины цивилизованного мира, где, с точки зрения европейцев, было самое место разнообразным диковинам.

Христофор Колумб, попав на острова Карибского моря, хотя и посчитал их частью известной всему миру Индии, тоже не удержался от рассказов о чудесах. В своих докладах испанским монархам Изабелле и Фердинанду он уверяет высочайших адресатов, что нашел местонахождение земного рая (не в переносном, а самом прямом с точки зрения благочестивого христианина смысле). Находясь, судя по всему, в море, напротив устья реки Ориноко, он сообщает в Испанию:

«Мне еще никогда не приходилось ни читать, ни слышать, чтобы такие огромные потоки пресной воды находились в соленой воде и текли вместе с ней. Равно и мягчайший климат подкрепляет мои соображения. Если же не из Рая вытекает эта пресная вода, то это представляется мне еще большим чудом… В глубине души я вполне убежден, что именно в тех местах находится земной Рай…

Я не направляюсь туда не потому, что невозможно было бы добраться до наиболее возвышенного места на Земле, не потому, что здесь непроходимы моря, а поскольку я верю — именно там находится Рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения».

Несмотря на близость рая, великий мореплаватель охотно верит, что эти же земли населены разнообразными «людьми-чудовищами». Он сообщает: «…есть там на западе еще две провинции, которые я не посетил, одну из них называют Ауау, и там люди рождаются с хвостами».

Не забыл Христофор Колумб упомянуть и о традиционной диковинке, которая с точки зрения европейцев должна была находиться в экзотических морях, — острове воинственных женщин. Мореплаватель называет его Матинино и считает первым островом на пути из Испании в Индию. Сам Колумб на нем так и не побывал. Тем не менее он описывает остров, «где нет ни одного мужчины». Населяющие его женщины «не признают обычных женских занятий, вооружаются луками и стрелами, как мужчины — тростниковыми копьями, а заместо доспехов у них пластины из меди, каковой там много».

Великий мореплаватель не сообщает, от кого рожали детей жительницы замечательного острова и куда они девали мальчиков, но на это в его письме есть косвенные намеки. «Амазонки» Колумба имели сообщение с жителями соседнего острова, «населенного людьми, которые на всех прочих островах слывут весьма жестокими, и говорят, они едят человечину. У них имеется множество каноэ, на коих они объезжают все острова Индий, грабя и забирая все, что могут. Люди эти с виду не безобразнее других, разве что у них в обычае ходить с длинными, как у женщины, волосами, они вооружены луками и стрелами, тоже из тростника, с деревянным наконечником, ибо железа у них нет. Они отличаются свирепостью от прочих племен, которые сверх меры боязливы, я, однако же, нисколько не склонен ценить их выше прочих. Они общаются с женщинами с Матинино».

Современные исследователи не знают, какой именно остров имел в виду великий генуэзец; можно лишь уверенно предполагать, что он относился к группе Малых Антильских. Впрочем, другие первооткрыватели размещали «амазонок» Нового Света по всей Южной Америке. В тридцатых годах шестнадцатого века испанские королевские чиновники Хуан де Сан Мартин и Антонио де Лебриха отправились в поход по территории нынешней Колумбии (тогда этой местности еще только предстояло получить название Новая Гранада) под предводительством конкистадора Гон-сало Хименеса де Кесада. Добросовестные испанцы сообщали в Мадрид:

«Когда лагерь находился в долине Боготы, мы получили известия об одном народе женщин, живущих самостоятельно, без проживания у них индейцев [мужчин]; посему мы назвали их амазонками. Эти, как говорят те, кто нам о них сообщил, от некоторых рабов, ими купленных, они зачинают детей, и если рожают сына, то отправляют его к его отцу, а если это дочь, то растят ее для увеличения этой их республики. Сказывают, что они используют рабов только для зачатия от них, коих сразу же отправляют обратно, и потому в подходящий момент их отсылают, и точно так же они в нужный момент у них имеются».

Любопытный Кесада немедленно отрядил на поиски амазонок своего брата «с кое-какими людьми, пешими и конными, чтобы посмотреть, было ли оно так, как сказывали индейцы». Отряд испанцев двинулся в глубь континента, причем по мере приближения к загадочным незнакомкам их интерес подогревался слухами о том, что они «очень богаты на золото и что от них приносится то самое золото, что есть в этом краю». Однако «из-за множества густопоросших гор, встречавшихся на пути», испанцы так и не добрались до места назначения. Они утверждали, что им оставалось проделать всего три или четыре дневных перехода, но это последнее расстояние они не преодолели. Правда, по пути конкистадоры открыли «долины с большими поселениями», но там жили обычные индейцы, а любительницы рабов так и остались существовать лишь в отчетах и в пылкой воображении испанцев.

Несколькими годами позже конкистадор Гонсало Писарро (брат Франциско Писарро, завоевателя Перу, и троюродный брат не менее знаменитого Эрнандо Кортеса) решил отправиться из Кито на поиски местности, изобилующей, по слухам, корицей. К его экспедиции присоединился и его дальний родственник, Франциско де Орельяна. Перевалив со страшными потерями через Анды и оказавшись в заболоченных джунглях, испанцы построили небольшую «бригантину», а вернее сказать, большую лодку для спуска по реке Напо. Писарро остался в лагере, а Орельяна с командой из пятидесяти семи человек отправился вниз по течению за продовольствием, которое рассчитывал найти в нескольких днях пути. Но он ничего не обнаружил и вместо того, чтобы вернуться обратно, решил продолжать путь на свой страх и риск в надежде добраться до испанских колоний на атлантическом побережье.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №44  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:40 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
12 февраля 1542 года испанцы выплыли к месту слияния трех рек, одной из которых еще только предстояло получить название Амазонка. Ширина ее здесь такова, что противоположный берег не был виден. Бурное течение и водовороты делали плавание опасным. Позднее, в устье, конкистадоры познакомились с редким явлением, которое индейцы называли «поророка», — стремительное течение самой реки, столкнувшись с приливным океанским течением, вызывало волны высотой до пяти метров, сметавшие все на своем пути.

Испанцам пришлось построить более надежное судно; на нем они и продолжили путь по реке, которой поначалу дали имя Орельяны, руководителя экспедиции. Меньше всего в этом походе конкистадоров интересовали женщины, тем более воинственные. Они предпочитали золото, которое, судя по словам индейцев, в изобилии имелось ниже по течению реки. Но выяснилось, что путь к золоту охраняется народом местных амазонок, называемых «конья-пуяра», или «великие сеньоры». По крайней мере именно так рассказали им индейцы, а случившийся в экспедиции доминиканский монах, брат Гаспар де Карвахаль, выполнявший роль летописца, подробно описал как слухи и россказни о «великих сеньорах», так и их самих.

Брата Гаспара, как монаха, амазонки, конечно, интересовать не могли. Золото тоже не должно было его интересовать: орден доминиканцев был основан как нищенствующий, его членам вменялось в обязанность отказаться от имущества и жить подаянием (обязанность эту, правда, отменили лет за двадцать до экспедиции). Если говорить о миссионерской деятельности, то, судя по оставленному братом Гаспаром трактату, она сводилась преимущественно к вымениванию у индейцев продовольствия и непрерывным перестрелкам. Гонсало Писарро, в окружении которого состоял монах до того, как волею судеб оказался в отряде Орельяны, прославился массовым уничтожением индейцев, превзойдя в этом едва ли не всех своих собратьев по Конкисте. И сам брат Гаспар без всякого смущения писал: «…после Бога только арбалеты поддерживали в ту пору наше бренное существование». Но каковы бы ни были мотивы, заставившие скромного служителя Церкви отправиться в экспедицию, поместившую Бога и арбалет в одном смысловом ряду, к своей задаче летописца он отнесся с полной добросовестностью. Много внимания уделил он и поиску амазонок.

открыть спойлер
«Индейцы с превеликим вниманием выслушали то, что им сказал капитан, и сказали нам, что если мы желаем увидеть амазонок… то прежде должны взять в толк, на что отваживаемся, ибо нас мало, а их много, и они нас перебьют. Лучше всего, по их мнению, нам остаться на их, индейцев, земле, а они, мол, позаботятся обо всем, в чем мы испытываем нужду».

Однако амазонки, а точнее, принадлежавшее им золото продолжали манить испанцев. И после долгих поисков они оказались в индейском селении, которое, по словам его жителей, входило во владения воинственных женщин.

«В тот день мы пристали к селению средних размеров, обитатели которого вышли нам навстречу. В этом селении была очень большая площадь, а посреди нее большущий щит со сторонами, равными десяти пье (примерно 280 см) каждая, и на нем рельефно был вырезан город, обнесенный стеною с воротами. У ворот стояли две очень высокие островерхие башни с окнами, и в каждой башне было по воротам, приходившимся друг против друга, и у каждых ворот стояло по две колонны, и вся эта диковина покоилась на двух страшно свирепых львах, которые поддерживали ее своими лапами и когтями, оборотив головы назад, как бы подстерегая один другого, а в самой середине щита была круглая площадка, и в центре ее зияло отверстие, через которое индейцы вливали „чичу“ и приносили ее в дар солнцу; „чича“ — это вино, которое они пьют, а солнце — это то, чему они поклоняются и что почитают своим богом, и в заключение могу лишь сказать — все это сооружение было истинным загляденьем, и сия удивительная штука всех нас так поразила, в том числе и капитана, что он осведомился у одного из индейцев о том, что на ней изображено, что это такое или хотя бы в ознаменование чего это у них поставлено на площади. Индеец отвечал, что они подданные и данники амазонок, что служат амазонкам не чем иным, как только украшая крыши своих домов-капищ перьями попугаев… что все селения, которые амазонкам подвластны, устроены точно так же, и это сооружение установлено у них в их честь, и они поклоняются ему, как памятному знаку своей владычицы, повелительницы всей страны упомянутых жен».

Но капище, украшенное перьями попугая, оказалось единственным свидетельством наличия в этих землях загадочных амазонок. Самих женщин испанцы так и не обнаружили и продолжили свое путешествие вниз по реке, которая еще не была обозначена на картах и которой Орельяна без ложной скромности присвоил свое имя.

«Вот так мы и плыли и начали себе приискивать подходящее для стоянки место, где можно было бы тихо-мирно отпраздновать праздник достославного и блаженного святого Иоанна Крестителя, и, по соизволению Всевышнего, обогнув выступ берега, вдающийся в реку, мы увидели на суше впереди себя много больших селений, белевших издали. Так мы неожиданно набрели на благодатную землю и владение амазонок».

Празднование святого дня, однако, не прошло так «тихо-мирно», как мечталось ученому доминиканцу. Индейцы при виде плывущего корабля высыпали навстречу незваным гостям. Правда, Орельяна, по словам брата Гаспара, «надеялся уладить дело миром и стал кричать им, убеждая их в нашем миролюбии». Но индейцы в миролюбии испанцев не были убеждены в достаточной мере. Они разрешили им пройти через свои земли, но предупредили, что впереди их уже поджидают, захватят в плен, а затем «препроводят к амазонкам». «Мы, однако же, не убоялись, — сообщает доминиканец, — и направились к селениям… И вышло так, что, когда мы высаживались, индейцы стали на защиту своих жилищ…»

Служитель Церкви, несмотря на свое намерение «тихо-мирно» отметить святой праздник, принял участие в набеге и даже пострадал: был ранен стрелою в бок. Но складки сутаны ослабили удар, и рана оказалась неопасной. Он пишет:

«Битва, здесь происшедшая, была не на жизнь, а на смерть, ибо индейцы перемешались с испанцами и оборонялись на диво мужественно, и сражались мы более часа, но индейцев не покидал боевой дух, скорее наоборот — казалось, что в бою их смелость удваивается. Хотя немало тел устилало берег, их соплеменники шли прямо по трупам, и если уж отступали, так только затем, чтобы снова ринуться в драку».

В этот день испанцам наконец «посчастливилось» увидеть тех, кого они так долго и безуспешно искали в джунглях будущей Амазонки. Доминиканец пишет:

«Я хочу, чтобы всем ведома была причина, по которой индейцы так защищались. Пусть все знают, что тамошние индейцы подданные и данники амазонок и что, узнав о нашем приближении, они отправились к ним за помощью, и десять или двенадцать явились к ним на подмогу. Мы видели воочию, что в бою амазонки сражаются впереди всех индейцев и являются для оных чем-то вроде предводителей. Они сражались так вдохновенно, что индейцы не осмеливались показать нам свои спины. Того же, кто все-таки показывал врагу свою спину, они убивали на месте прямо у нас на глазах своими палицами. Именно по этой причине индейцы стойко оборонялись».

Ни горячка боя, ни свежая рана не помешали любознательному монаху рассмотреть своих противниц:

«Сии жены весьма высокого роста и белокожи, волосы у них очень длинные, заплетенные и обернутые вокруг головы. Они весьма сильны, ходят же совсем нагишом — в чем мать родила, и только стыд прикрывают. В руках у них луки и стрелы, и в бою они не уступают доброму десятку индейцев, и многие из них — я видел это воочию — выпустили по одной из наших бригантин целую охапку стрел, а другие — может быть, немногим меньше, так что к концу боя бригантины наши походили на дикобразов».

Однако в конце концов индейцы, несмотря на помощь женщин, потерпели сокрушительное поражение от рук испанцев.

«Господь наш смилостивился над нами, приумножив наши силы и мужество, и нашим товарищам удалось убить семерых или восьмерых из тех амазонок, и мы сами были очевидцами этого, и индейцы, видя их гибель, совсем пали духом и были разбиты и рассеяны».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №45  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:41 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Конкистадоры, опасаясь многочисленности индейцев, предпочли покинуть разоренное ими селение. Но их интерес к амазонкам удовлетворен не был. И когда они вскоре после этого захватили в плен индейца, Орельяна стал расспрашивать его о тех, с которыми ему только что довелось сразиться.

«Индеец сказал, что это были женщины, которые живут внутри страны в четырех или пяти днях пути от побережья реки, и что они пришли ради местного сеньора, их вассала, чтобы защитить от нас побережье. Еще капитан спросил его, были ли они замужними и есть ли у них мужья сейчас, и индеец сказал, что мужей у них нет».

Индеец также сообщил, что женщины эти очень многочисленны — он смог перечислить по памяти названия семидесяти их селений, в некоторых из которых бывал сам. «Капитан спросил, не из соломы ли строят они свои жилища, и индеец ответил, что нет — не из соломы, а из камня и устраивают в них ворота и что из одного селения в другое ведут дороги, огороженные как с одной, так и с другой стороны, и на тех дорогах в некотором удалении друг от друга устроены заставы, где размещается стража, коя взимает пошлины с тех, кто дорогами пользуется. Капитан спросил его, очень ли велики их селения, и индеец ответствовал, что да — очень велики».

Естественно, что испанцев весьма интересовал вопрос о том, рожают ли эти женщины. «…Индеец сказал, что рожают, и тогда капитан удивился: как же это возможно, могут ли они родить, если живут незамужними и среди них нет мужчин. Индеец ответил, что они вступают в общение с мужчинами в определенную пору и когда им на то приходит охота. Мужчины же происходят из некой провинции одного очень важного сеньора, которая сопредельна с землею оных женщин; они — белые, только что нет у них бороды, они и приходят к тем женщинам, чтобы с ними общаться. Капитан не мог взять в толк, приходят ли они по доброй воле, или их приводят силою, и живут ли они у них только некоторое время и затем уходят. Говорят, если эти женщины, забеременев, рожают мальчика, то его убивают или отсылают к отцу; если же у них рождается дочь, то ее пестуют и холят с превеликой радостью; и говорят, что у этих женщин есть главная сеньора, которой все остальные повинуются, и зовут ее Корони».

открыть спойлер
Но информация, которую индеец, а за ним и доминиканец приберегли на конец своего рассказа, затмила подробности о демографической политике амазонок Нового Света. «Индеец сказал также, что там полным-полно золота и других богатств и что все важные сеньоры и знатные женщины пьют и едят на золоте, и у каждой в доме огромные сосуды тоже из золота… Он сказал, что в городе… имеется пять „домов солнца“, где они держат идолов из золота и серебра в образе женских фигур, а также много всякой посуды для этих идолов, и что сии дома со всех сторон, от самого своего основания и до половины человеческого роста в высоту, выложены серебряными плитами, и что сиденья в этих домах из такого же серебра, и поставлены они перед серебряными же столами, за которыми амазонки сидят в часы своих возлияний… Сии женщины носят одежду из шерсти, так как, по словам индейца, у них много овец, таких же, как в Перу; все они также носят на себе много золотых украшений…»

Вдохновленный то ли образами прекрасных воительниц, то ли мыслями о золоте, которым они владели, Орельяна переименовал открытую им реку в Амазонку. Он прошел по реке от истоков до устья — чем и вписал свое имя в список великих путешественников, — а вернувшись в Испанию, добился права завоевания и колонизации открытой им страны и звания ее правителя. Но вторая экспедиция с самого начала «не задалась». Не хватало людей, снаряжения, провизии… Из трех кораблей один затонул на переходе через Атлантику. Два других, достигнув устья великой реки, отправились вверх по течению. Испанцы страдали от тропических болезней, нехватки продовольствия и постоянных стычек с индейцами. Вскоре умер и сам Орельяна. Но он не был последним искателем амазонок, а главное, их золота.

В 1596 году в Англии вышла книга «Открытие богатой, обширной и прекрасной Гвианской империи», автором которой был Уолтер Рэли — английский джентльмен, путешественник, пират и поэт. Совершив несколько исследовательских (и, попутно, пиратских) плаваний к берегам Северной Америки, в 1592 году он угодил в опалу, какое-то время даже просидел в Тауэре, а выйдя оттуда, организовал очередную полупиратскую экспедицию — на сей раз в Америку Южную. Теперь флот Рэли действовал у побережья современной Венесуэлы и на реке Ориноко. Якобы открытая им «Гвианская империя» была разукрашена фантазией Рэли так, что скромная реальность была за ней почти неразличима, но, как отмечают современные исследователи, кроме рекламных вымыслов, в его книге содержится и множество верных наблюдений. На этом сверкающем золотом фоне рассказ об амазонках выглядит достаточно скромно. Рэли пишет:

«…На южном берегу главного устья Ориноко живут арваки, за ними каннибалы, а южнее их — амазонки… Я расспросил самых старых и более всего путешествовавших индейцев оренокепони и получил сведения о всех реках между Ориноко и Амазонкой и весьма стремился узнать истину об этих воинственных женщинах-амазонках, потому что некоторые в них верят, другие же нет. И хотя я отклоняюсь от цели, но все же изложу то, что мне рассказали об этих женщинах (а я говорил с касиком, или властителем, орено-кепони, сказавшим мне, что он был на этой реке, а также и за нею). Племена этих женщин живут на южном берегу реки в провинциях Топаго (возможно, департамент Бояка в современной Колумбии. — О. И.), а главные их укрепленные места и убежища — на островах, расположенных южнее входа в нее, примерно в шестидесяти лигах к югу от устья… Те, что живут неподалеку от Гвианы, соединяются с мужчинами один раз в год, на протяжении месяца, который, как я понял из объяснений индейцев, соответствует апрелю. В это время собираются все короли приграничных стран и королевы амазонок, и после того как королевы сделают свой выбор, остальные мечут жребий на своих Валентинов. Этот один только месяц они веселятся, танцуют и пьют свои вина в изобилии, а когда месяц кончается, все они уходят в свои провинции. Если амазонки понесут и родится сын, они отдают его отцу, если же дочь, то выкармливают ее и оставляют у себя, и сколько родится у них дочерей, столько они посылают отцам подарков, ибо все хотят, чтобы их пол и род увеличивались в числе. Однако я не нашел подтверждения тому, что они отрезают правый сосок на груди. Мне рассказывали затем, что если они во время войны берут пленных, то имеют обыкновение соединяться с ними когда бы то ни было, но потом обязательно убивают их, потому что амазонки, как говорят, очень кровожадны и жестоки, особенно к тем, кто пытается проникнуть в их земли. У амазонок также много этих дисков из золота, которые они добывают в обмен главным образом на некую разновидность зеленых камней, которые испанцы называют пьедрас ихадас. Мы применяем их при болезнях селезенки, при каменной болезни их ценность также велика. Я видел много таких камней в Гвиане, и обычно у каждого короля или касика есть один камень, который, по большей части, носят его жены, и они считают эти камни великой драгоценностью».

Как и Орельяна, Рэли совершил и вторую экспедицию в открытые им земли. Но между первой и второй экспедициями в Англии произошли большие перемены — умерла королева Елизавета, ее преемник Яков I, сын казненной Елизаветой Марии Стюарт, ревностный католик, был сторонником мира и дружбы с Испанией, Испания же претендовала на владение всем Новым Светом. Рэли получил королевскую инструкцию: действовать лишь на землях, не контролируемых испанцами. Разумеется, столкновение было неизбежным, но опальный флибустьер рассчитывал на успех — «победителей не судят». Увы, на этот раз победителем он не стал — его атаки на испанские укрепления были отбиты. Посол Мадрида в Лондоне заявил протест и потребовал покарать преступника, что Яков I с удовольствием и исполнил — по возвращении в Англию Рэли был обезглавлен.

С тех пор никто не встречал в тропических лесах Амазонки ни высоких светлокожих воительниц, ни их многочисленных городов, изобилующих золотом. О них напоминает в Новом Свете только название величайшей водной артерии мира.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 52 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.

Текущее время: 10 май 2021, 01:35

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти:  

 

 

 

cron