К ИСТОКУ • Просмотр темы - Женщины-воины: от амазонок до куноити.

К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке





 
* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 09 май 2021, 23:52

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 52 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.
Автор Сообщение
Сообщение №16  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:12 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Является ли Амага лицом историческим — вопрос спорный. Но сегодняшние историки считают, что в целом подобные события происходили в описываемом регионе, и даже привязывают время нападения Амаги на Скифа к договору 179 года до н. э. между царем Понта и его малоазийскими соседями. Царство Медосакка располагалось между Днепром и рекой Молочной. Здесь действительно находят немало курганов, в которых погребены женщины с оружием. Что же касается Амаги, то, по словам Полиэна, «слава ее была блистательной среди всех скифов».

В раннем средневековье знамя скифских, савроматских и сарматских женщин подхватили жившие на территории Хазарского каганата алано-болгарские воительницы. Каганы подчинили себе огромные территории от Волги и Каспия до Крыма, но собственно хазар на этих землях было не так уж и много, особенно на западных окраинах государства. Здесь продолжали жить самые разнообразные народы — и кочевые, и оседлые. Среди них были и аланы — потомки сарматов, вместе с болгарами оставившие археологам памятники так называемой «салтово-маяцкой» культуры. К этой культуре относится знаменитый Дмитриевский могильник, расположенный в лесостепи, в верховьях Северского Донца. Основную массу его погребений археологи датируют девятым веком.

Около трети женщин, похороненных в Дмитриевском могильнике, взяли с собой в загробный мир оружие, преимущественно боевые топорики. Интересно, что чаще всего вооруженными оказались или очень молодые, или пожилые женщины. Впрочем, это естественно: беременным или кормящим матерям воевать все-таки не сподручно. Возраст молодых воительниц из Дмитриевского могильника (18–25 лет) совпадает с возрастом воительниц из скифских погребений на той же территории. В отличие от пожилых женщин юные «амазонки», кроме топориков, часто имели при себе и полный набор оружия: луки, стрелы, ножи-кинжалы и даже сабли.

В одиннадцатом-двенадцатом веках в степи южной России и Украины приходят половцы. Об их воинственных женщинах славяне слагали легенды. Исследователи считают, что знаменитые поляницы, с которыми сражались и на которых часто женились русские богатыри, — это половецкие девушки. Впрочем, авторы настоящей книги вернутся к этому вопросу в главе «Славяне»… Половцы оставили в причерноморских степях огромное количество статуй — «каменных баб». Интересно, что значительная часть этих «баб» — мужского пола, с явственно видными усами и разнообразным оружием. Но есть и женские «бабы», без усов и в женской одежде.

открыть спойлер
В краеведческом музее города Николаева хранится половецкая каменная статуя женщины-богатырши высотой около трех метров. «Баба» имеет полный комплект воинского вооружения: саблю, колчан, кинжал. Грудь у нее подтянута (в отличие от отвислых грудей обычных женских «баб»), ее «защищают» вытесанные на ней изображения специальных круглых блях, типичных для мужского воинского костюма. На рукавах кафтана изображены нашивки, свидетельствующие о высоком общественном положении половецкой «амазонки».

Пока в европейских степях господствовали половцы (и половчанки), у их соседей по Степи, кочевников-огузов, складывались эпические сказания, которые в итоге составили записанную уже в пятнадцатом веке «Книгу моего деда Коркута». Судя по этой книге, среди огузских девушек встречались воительницы, которые могли не только сравняться со своими сужеными, но и превзойти их. Один из героев книги, юный воитель Бейрек, обращается к своему отцу со следующими словами: «Отец, возьми для меня такую девицу, чтобы, пока я еще не встал с места, она уже встала; чтобы, пока я еще не сел на своего черного богатырского коня, она уже села, чтобы, пока я еще не вышел на битву, она уже принесла мне голову врага; такую девицу возьми мне, отец».

Девица, обладающая столь редкостными достоинствами, среди огузов нашлась, ее звали Бану-Чечек, дочь Бай-Биджан-бека. Когда жених под чужим именем явился к шатру воинственной невесты, стоявшему в поле, она тоже решила скрыть свое настоящее имя и представилась собственной служанкой. Девушка вызвала Бейрека на состязание, предложив ему соревноваться в конных скачках, стрельбе из лука и борьбе. Вызов со стороны скромной прислужницы не удивил воина — видимо, рукопашная с заезжим богатырем считалась среди юных огузок делом обычным.

«Оба сели на коней, выехали на ристалище, пустили коней — конь Бейрека обогнал коня девицы; выпустили стрелы — Бейрек рассек стрелу девицы. Девица говорит: „Слушай, джигит, моего коня еще никто не обгонял, моей стрелы еще никто не рассекал; теперь давай поборемся с тобой“. Тотчас Бейрек сошел с коня; они схватились, обхватили друг друга, подобно двум богатырям; то Бейрек поднимает девицу, хочет сбросить на землю, то девица поднимает Бейрека, хочет сбросить на землю. Бейрек ослабел; он говорит: „Если эта девица одолеет меня, то среди остальных огузов моим уделом будут насмешки и обиды“. Так сказав, он воспылал гневом, схватил девицу, взял ее за повязку, ухватился за ее груди, обнял девицу; на этот раз Бейрек овладел стройным станом девицы, связал ее, сбросил ее спиной на землю. Девица говорит: „Джигит, Бану-Чечек, дочь Бай-Биджана, это я“. Так она сказала; Бейрек ее трижды поцеловал, один раз укусил. „Да принесет нам свадьба счастье, ханская дочь!“— сказал он, снял со своего пальца золотой перстень, надел его на палец девицы…»

Примерно в те годы, когда потомки огузов в Азербайджане записывали сказания о воинственной Бану-Чечек, в далекой Монголии правила не менее воинственная императрица по имени Мандухай-хатун. Овдовев в возрасте двадцати пяти лет, молодая правительница взяла бразды правления в свои руки, поскольку у ее покойного супруга не было сыновей. Дальновидная вдова не торопилась повторно выходить замуж, справедливо опасаясь, что это будет стоить ей трона. Вместо этого она поселила при дворе малолетнего сироту, единственного оставшегося в живых наследника юаньской династии (потомки Хубилая, сына Чингисхана), с тем, чтобы выйти за него замуж, когда ребенок подрастет, и возвести его (а вместе с ним и себя) на монгольский ханский престол. А пока жених был еще слишком мал, чтобы заниматься ратными делами, ими занималась сама Мандухай-хатун.

Уже на втором году правления вдова лично участвовала в военной операции против западных монголов — ойратов, возглавляя конный отряд собственного войска. А еще через два года, взяв крепость Тас, окончательно привела их к покорности. Юная императрица составила целый кодекс поведения, которому были обязаны следовать подчиненные народы: в частности, им было запрещено называть свои юрты дворцами и носить на шлемах кисти длиннее двух пальцев. Перед ханом им надлежало опускаться на землю, преклоняя колени. Мандухай-хатун регламентировала даже правила поедания мяса, запретив резать его ножом и повелев откусывать. Правда, последнее показалось ойратам непереносимо обидным (или неудобным?), и они обратились к императрице с просьбой смягчить суровое предписание, что она и сделала.

Когда юный жених императрицы достиг девятнадцати лет, Мандухай-хатун вторично вышла замуж и тут проявила себя не только воителем и государственным деятелем, но и редкостной женой: она родила мужу семерых сыновей (причем три раза у нее рождались двойни) и одну дочь. Даже беременная Мандухай-хатун продолжала участвовать в битвах.

Мандухай-хатун была не единственной воинственной монголкой. Потомки покоренных ею ойратов, откочевавшие в начале шестнадцатого века на запад, вошедшие в историю под именем калмыков и до сих пор живущие к западу от Волги, пронесли традицию женской воинственности через века.

Англичанин Самуэль Коллинс в середине семнадцатого века провел девять лет при московском дворе, будучи врачом царя Алексея Михайловича. В своем труде «Нынешнее состояние России» он сообщал в Лондон: «Калмычки также воинственны, как и их мужья. Многие калмыки признают себя царскими подданными. В нынешнем году калмычки решились отмстить за детей и пленников, отбитых крымцами: собрались, напали на татарское войско, взяли множество пленных и разбили татар наголову. Храбрые воительницы! Они достойны стать наряду с славными амазонками».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №17  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:13 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Еще столетием позже в Средней Азии совершали свои подвиги знаменитые «сорок девушек». Сегодня, конечно, уже трудно сказать с уверенностью, было ли их сорок на самом деле и существовали ли они вообще. Память о девушках сохранил каракалпакский эпос, который молодой народ создавал в восемнадцатом веке. В те времена в Хорезм вторглись завоеватели — джунгары и иранский шах Надир. Конечно, для того чтобы справиться с таким мощным натиском, сорока девушек было явно недостаточно. Но у эпоса свои законы, поэтому один из центральных эпизодов поэмы рассказывает, как в бой с завоевателями, которыми руководит калмыцкий хан Суртайша, вступает отряд из четырех десятков молодых воительниц, возвращавшихся домой с воинских учений.

Сорок дней и сорок ночей
Вдалеке от родной земли
Сорок девушек провели.
Сорок дней и сорок ночей
Радовались воле своей,
Закаляя борзых коней
И учась ремеслу войны.

Ремеслу войны девушки учились не зря, потому что, вернувшись домой, они обнаружили, что их край разорен войсками «кровавого разбойника» по имени Суртайша. И «сорок соколиц» под предводительством своей «старшей сестры» Гулаим снарядились в поход, дабы «утолиться всласть местью». Скоро один из отрядов Суртайши был настигнут.

открыть спойлер
Гулаим рубила сплеча,
Била, стаскивала с седла
Диких ратников Суртайши.
Ликовала, конем топча
Их растерзанные тела.
Дева храбрости — Сарбиназ
В этом незабвенном бою
Сотни сотен и сотни раз
Обагрила кровью их
Смуглую десницу свою.

Бой кипел семь дней и семь ночей, после чего противники «сорока девушек» потерпели поражение, а их предводитель раскаялся в совершенном набеге, обозвал самого Суртайшу (правда, заглазно) ишаком и пообещал устроить пляски на его погребении. Разбойники, оставшиеся в живых, возвратились домой в самом неприглядном виде:

Всадники без коней,
Пращники без пращей,
Меченосцы без мечей,
Лучники без луков и стрел…

Но «сорок девушек» не удовлетворились первой победой и осадили город Суртайши. Пока шла осада, Гулаим встретила свое женское счастье — познакомилась с богатырем Арысланом, женой которого она вскоре стала. Тем не менее в единоборство с главным врагом Суртайшой вступает не Арыслан, а его юная супруга. Трое суток рубятся они на мечах, но ни один не может одержать победы. Тогда противники «бросают мечи в ножны» и приступают к борьбе. Как это ни удивительно, но именно в этом уж совсем не женском единоборстве побеждает Гулаим:

Ногти в чреве врага сомкнув,
К солнцу Суртайшу подняла
И метнула вниз
И в песок
Вбила головой по крестец.
Тут ему и пришел конец.

Но повествованию, равно как и подвигам Гулаим, конец на этом не приходит. Теперь воительнице надо отразить нападение иранского шаха Надира. Для такого подвига, даже и по законам эпоса, сорока девушек уже явно недостаточно. На шаха идет армия, которой руководят оба супруга. Они освобождают Хорезм от завоевателя, после чего Гулаим останавливает войну, чтобы избежать ненужных жертв.

На территории Каракалпакстана до сих пор сохранилась древняя крепость, носящая название Кырк-кыз-кала — «Сорок девушек».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №18  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:15 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_004.jpg

Кавказ

Когда амазонкам (скорее мифическим, чем реальным) пришлось оставить Малую Азию, далеко не все они оказались на побережье Меотиды. Туда, как утверждает Геродот, выбросило лишь греческие корабли с пленницами. Что же касается остальных амазонок, которые на эти суда не попали, то есть основания думать, что они переселились на Кавказ. Как они туда попали — это особый вопрос. Некоторые авторы говорят об исходе амазонок с берегов малоазийского Термодонта. Другие просто сообщают, что племя их обитает (и всегда обитало) на Кавказе. Есть и такая точка зрения, что амазонки были выходцами с Кавказа, некоторое время жили на Термодонте, а потом вернулись на свою историческую родину.

О том, где обитали амазонки в прошлом и куда им надлежит переселиться в будущем, говорит Эсхил в трагедии «Прикованный Прометей» (конечно, имеется в виду «будущее» с точки зрения Прометея, жившего достаточно давно). Автор помещает своего героя «в Скифии у Кавказской горы», где осужденный титан прикован к «скалистоверхим кручам». Поскольку окружающим народам видны (или, во всяком случае, известны) страдания героя, то они страдают вместе с ним. В частности, Эсхил упоминает некое «племя девушек-наездниц», которые «топчут травы» в Колхиде и одновременно плачут над участью титана. Кроме этого не вполне понятного девичьего племени, в округе имеются и настоящие амазонки. О них Прометей рассказывает возлюбленной Зевса Ио, которая, приняв облик коровы и гонимая злобным оводом, забрела к месту страданий героя. Прометей объясняет своей рогатой собеседнице дорогу и в том числе сообщает, что после того, как она перейдет «хребты, соседящие звездам», и направит свой шаг «к полудню», т. е. к югу, ей «амазонок войско встретится, враждебное мужчинам». К сожалению, поскольку в трагедии не указано, где именно был прикован Прометей, это сообщение не позволяет привязать земли амазонок к реальной географии. Да и все дальнейшие указания, которые дает герой растерянной корове, нельзя назвать понятными. По крайней мере авторы настоящей книги, даже пользуясь современной картой, не смогли в них разобраться, и остается только удивляться тому, что злополучная Ио в конце концов действительно достигла цели своего путешествия и попала в Египет, где и родила от Зевса чернокожего сына Эпафа. Но так или иначе, земли амазонок, согласно Эсхилу, лежат не так далеко от Большого Кавказского хребта (не говоря уже о племени девушек-всадниц из Колхиды).

открыть спойлер
Есть в словах Прометея одно интересное указание. Говоря об амазонках, он сообщает, что «в Фемискире жить они у Фермодонта будут». Комментирующий Эсхила В. Н. Ярхо считает, что титан говорит о будущем переселении амазонок с Кавказа в Малую Азию. Поскольку беседа Прометея с Ио, исходя из генеалогии потомков знаменитой коровы (в частности, Геракла — потомка Ио в десятом поколении), могла происходить примерно на рубеже пятнадцатого-шестнадцатого веков до н. э., не исключено, что предсказанная Прометеем миграция амазонок действительно произошла ко временам их первых известных контактов с греками — к рубежу четырнадцатого-тринадцатого веков до н. э. У амазонок, если верить Эсхилу, было достаточно времени, чтобы уйти с Кавказа и освоить новые земли.

Впрочем, с равнины Термодонта им все равно пришлось в конце концов вернуться на историческую родину. Аммиан Марцеллин писал об амазонках (не уточняя, впрочем, где эта историческая родина находилась):

«В древние времена амазонки непрерывно опустошали кровавыми вторжениями области своих соседей. Возгордившись от своих успехов, в сознании превосходства своих сил над соседями, на которых они часто нападали, они зашли слишком далеко, пробившись через множество народов, вступили в войну с афинянами. В жестокой сече они были убиты, и так как лишились своих коней, то и пали в бою. Когда стало известно об их гибели, остальные, оставшиеся дома, как не годившиеся для войны, оказались в очень трудном положении и, спасаясь от губительных нападений соседей, мстивших им за прежние обиды, перешли на более спокойное местожительство на Териодонте. Там их потомство очень увеличилось, и с мощной ратью они вернулись в родные места, став впоследствии грозой для народов не одного с ними племени».

Таким образом, выстраивается достаточно непротиворечивая, хотя и мифическая, картина того, как племя амазонок, переселившееся с Кавказа в Малую Азию не раньше начала пятнадцатого века до н. э., было в конце концов изгнано обратно. Возможно, их возвращение совпало с разгромом амазонок греками, о котором пишет Геродот. Плененные амазонки были выброшены течениями и штормами на берега Меотиды. А остальные воительницы, не выдержав греческой экспансии, вернулись на историческую родину.

Плутарх, живший во второй половине первого — начале второго века н. э., писал в настоящем времени: «Амазонки живут в той части Кавказа, что простирается до Гирканского (Каспийского. — О. И.) моря… они не граничат с альбанами (или албаны; племя, не имеющее отношения к современным албанцам. — О. И.) непосредственно, но между ними обитают гелы и леги. С этими племенами они ежегодно встречаются на реке Фермодонте и проводят с ними вместе два месяца, а затем удаляются в свою страну и живут там сами по себе, без мужчин».

Признаться, авторам настоящей книги не вполне понятно, зачем амазонки назначали своим непосредственным соседям по Кавказу любовные свидания на реке Термодонт, отстоящей от них на добрую тысячу километров. Кроме того, во времена Плутарха долина Термодонта была густо заселена, и трудно представить себе, чтобы местное население позволило пришлым амазонкам предаваться любви со столь же пришлыми гелами и легами на их нивах и пастбищах. Но какие бы места ни выбирали амазонки для своих брачных игр, жили они к этому времени, по уверению множества авторов, действительно на Кавказе.

Страбон, бывший на век старше Плутарха, высказывает сомнения в том, что племя воинственных женщин дожило до его времен. Он пишет: «Что касается теперешнего местопребывания амазонок, то только немногие сообщают об этом лишь бездоказательные и неправдоподобные сведения». Но сомнения эти не мешают географу дать подробный очерк быта и нравов именно современных ему амазонок, а заодно и достаточно четко разместить их на карте Кавказа. Он тоже считает, что амазонки пришли на Кавказ из Малой Азии, откуда «были изгнаны».

«Река Мермода (возможно, Страбон, плохо знавший географию этих мест, имел в виду Кубань или Терек. — О. И.), с шумом низвергающаяся с гор, протекает через страну амазонок Сиракену (территория племени сираков. — О. И.) и через всю лежащую между ними пустыню и впадает в Меотиду. Гаргарейцы вместе с амазонками, как говорят, поднялись в эти места из Фемискиры; затем, однако, начали восстание и стали воевать против амазонок вместе с какими-то фракийцами и евбейцами (которые в своих кочевьях доходили до этих мест); впоследствии, прекратив войну, они заключили соглашение на… условиях: будут общаться друг с другом только для того, чтобы иметь детей, жить же каждое племя будет самостоятельно».

Страбон считает местом обитания амазонок «горы над Албанией». К современной Албании это никакого отношения не имеет — так называли в древности горную часть современного Азербайджана. Географ пишет, что соседями амазонок являются албанцы и скифские племена гелов и легов. Он сообщает, что по одной из версий амазонки живут на берегу реки Мермадалида (очевидно, та же Мермода), но «…другие писатели, тоже прекрасно знакомые с этими местами… утверждают, однако, что амазонки живут в соседстве с гаргарейцами в северных предгорьях тех частей Кавказских гор, которые называются Керавнийскими».

Так или иначе, Страбон однозначно помещает современных ему амазонок на Кавказе. Быт и нравы воинственных женщин в описании великого географа мало отличаются от тех, которые существовали на Термодонте. Страбон пишет, что кавказские амазонки десять месяцев в году «употребляют только для себя, выполняя отдельные работы, как пахота, садоводство, уход за скотом и в особенности за лошадьми; наиболее сильные из амазонок занимаются главным образом охотой верхом на лошадях и военными упражнениями».

«С детства у всех них выжигают правую грудь, чтобы свободно пользоваться правой рукой при всяком занятии и прежде всего при метании копья. У них в ходу также лук, боевой топор и легкий щит; из шкур зверей они изготовляют шлемы, плащи и пояса. Весной у них есть два особых месяца, когда они поднимаются на соседнюю гору, отделяющую их от гаргарейцев. По некоему стародавнему обычаю и гаргарейцы также восходят на эту гору, чтобы, совершив вместе с женщинами жертвоприношение, сойтись с ними для деторождения; сходятся они тайком и в темноте, кто с кем попало; сделав женщин беременными, гаргарейцы отпускают их домой. Всех новорожденных женского пола амазонки оставляют у себя, младенцев же мужского рода приносят на воспитание гаргарейцам. Каждый гаргареец принимает любого принесенного ему младенца, считая его по неведению своим сыном».

Интересную интерпретацию дает сообщениям античных авторов современный историк Хасан Бакаев. Он пишет:

«Если вдуматься в эти сведения, легко понять, что гаргареи и амазонки являлись двумя ответвлениями одного и того же племени, живущими большую часть года раздельно. Совершенно очевидно, что отцом каждой амазонки являлся гаргареец, а матерью каждого гаргарейца — амазонка. Следовательно, это был единый народ, в котором, следуя странному обычаю, мужчины и женщины жили раздельно, за исключением двух месяцев в году. О единстве происхождения гаргарейцев и амазонок свидетельствует и то, что они, по словам Страбона, в давние времена совместно переселились на Северный Кавказ „из Фемиксиры, что на Териодонте“… Мужчин и женщин, переселяющихся совместно из одних мест, живущих рядом и являющихся общими родителями по отношению к детям, едва ли правомочно называть „двумя племенами“. Это — одно племя. И определив этническую принадлежность („национальность“) одной части этого племени, мы, естественно, определяем национальность и второй части; узнав, кем были в этническом отношении гаргарейцы, мы сможем узнать, кем были амазонки, на каком языке они разговаривали».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №19  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:16 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
В рассуждениях Бакаева есть некоторая логика, хотя для того, чтобы признать два племени принадлежащими к одному народу, необходимо установить еще и общность культурных традиций. Что же касается гаргарейцев (гаргаров), то о них действительно не так уж много известно помимо того, что они входили в союз двадцати шести албанских племен.

Подобную точку зрения отстаивает и доктор исторических наук Э. Берзин. Он пишет:

«То, что гаргарейцы действительно пришли на Северный Кавказ из Малой Азии, подтверждается данными античной топонимики. У Эгейского моря находился эолийский город Гаргары. Гаргаром в „Илиаде“ называется горная вершина близ Трои, на которую опускались боги. Главное же в сообщении Страбона то, что оно впервые проясняет структуру отношений амазонок с их „союзниками“. На самом деле… гаргарейцы, судя по всему, отнюдь не были союзниками амазонок, а составляли другую половину того же племени».

С Кавказа, точнее, с кавказских берегов Каспия происходила и знаменитая амазонка Талестрис (в другом произношении Фалестрия), которой множество античных литераторов приписывали связь с Александром Македонским. Правда, по поводу достоверности этой истории сомнения возникали не только у авторов настоящей книги, но и у тех самых античных авторов, которые вдохновенно описывали любовные отношения знаменитого царя с непонятно откуда явившейся амазонкой. Александр жил во вполне историческое время, и государству воинственных женщин на карте Евразии места в те годы уже не было. Но царь был очень знаменит, а его любовная жизнь, как назло, оказалась крайне бедна приключениями. Историки и литераторы не могли согласиться с таким вопиющим противоречием, и на свет появилась Талестрис. Откуда именно она появилась, было настолько непонятно, что большинство авторов старались обходить этот вопрос недомолвками, смутно намекая на берега Каспия.

открыть спойлер
Римский историк Квинт Курций Руф, написавший одну из наиболее полных биографий Александра, был, по-видимому, образованным человеком и государственным деятелем, немало поездившим по свету. Руф не мог не знать, где находится Гиркания (а находится она у южного и юго-восточного побережья Каспия) и где протекает река Термодонт. Не мог он не знать и того, что земли, раскинувшиеся вдоль Термодонта, никак не могут граничить с Гирканией и уж тем более не могут лежать «между Кавказом и рекой Фасис» (современная Риони). Но историк, видимо, решил проигнорировать эти противоречия, потому что, расположи он амазонок в любом другом месте Ойкумены, противоречий меньше не стало бы. Поэтому Руф пишет в простоте:

«…C Гирканией граничило племя амазонок, населяющих поля Темискиры вдоль реки Термодонта. У них была царица Талестрис, правившая всеми живущими между Кавказом и рекой Фасис. Желая видеть царя, она выступила за пределы своего царства и с недалекого уже расстояния послала Александру известие, что прибыла царица, страстно желающая видеть его и познакомиться с ним. Она сейчас же получила позволение прибыть. Приказав остальной части своей свиты остановиться и ждать ее, она приблизилась в сопровождении 300 женщин; увидев царя, она соскочила с коня, держа в правой руке 2 пики. Одежда амазонок не полностью покрывает тело; левая половина груди обнажена; все остальное закрыто, но одежда, подол которой они связывают узлом, не опускается ниже колен. Они оставляют только одну грудь, которой кормят детей женского пола, правую же грудь они выжигают, чтобы было удобнее натягивать лук и бросать копье. Без всякого страха Талестрис смотрела на царя, внимательно изучая его внешний вид, совсем не соответствовавший его славе; ибо все варвары чувствуют уважение к величественной внешности и думают, что на великие дела способны только люди, от природы имеющие внушительный вид. На вопрос, не желает ли она просить о чем-нибудь царя, она, не колеблясь, призналась, что хочет иметь от него детей, ибо она достойна того, чтобы наследники царя были ее детьми: ребенка женского пола она оставит у себя, мужского — отдаст отцу. Александр спросил ее, не хочет ли она сражаться на его стороне, но она, оправдываясь тем, что не оставила охраны для своего царства, настойчиво просила, чтобы Александр не обманул ее надежд. Страсть женщины, более желавшей любви, чем царь, заставила его задержаться на несколько дней. В угоду ей было затрачено 13 дней. Затем она отправилась в свое царство, а Александр — в Парфиену».

Рассказ о том, что любвеобильная Талестрис каким-то образом обитала на Термодонте и в Прикаспии сразу, при всей своей противоречивости, видимо, чем-то пленял сердца античных авторов, потому что повторял его не один только Руф. Но находились и скептики. Страбон писал:

«Что касается теперешнего местопребывания амазонок, то только немногие сообщают об этом лишь бездоказательные и неправдоподобные сведения. Таков, например, рассказ о царице амазонок Фалестрии, с которой, как говорят, Александр вступил в сношения в Гиркании и даже сошелся, чтобы иметь от нее детей. Ведь этот рассказ не все принимают за достоверный: из множества источников те, кто более всего любит истину, ничего не говорят об этом, а те, кто заслуживает наибольшего доверия, вовсе не упоминают об этом, даже те, которые сообщают этот факт, рассказывают о нем по-разному. По словам Клитарха, Фалестрия даже прибыла к Александру от Каспийских Ворот и Фермодонта, между тем как расстояние от Каспийской области до Фермодонта больше 6000 стадий».

Луций Флавий Арриан — древнегреческий историк и географ, легат Римской империи и автор наиболее достоверной из дошедших до нас историй Александра — описывает встречу македонца с амазонками совсем иначе, но тоже выражает большие сомнения по поводу достоверности всей этой истории. Описав возвращение Александра в Вавилон после похода в Индию, он продолжает:

«Рассказывают, что Атропат, сатрап Мидии, привел тут к нему (Александру. — О. И.) сотню женщин; это были, по его словам, амазонки. Одеты они были как мужчины-всадники, только вместо копий держали секиры и легонькие щиты вместо тяжелых. Говорят, что правая грудь у них меньше; во время битвы она у них наружу. Александр велел убрать их из войска, чтобы македонцы или варвары не придумали чего-либо в издевку над ними, но велел передать их царице, что он сам придет к ней, так как желает иметь от нее детей. Обо всем этом нет ни слова ни у Аристобула, ни у Птолемея, вообще ни у одного писателя, рассказу которого о таком исключительном событии можно было бы поверить. Я же не думаю, чтобы племя амазонок сохранилось до времени, предшествующего Александру, а то Ксенофонт должен был упомянуть о них, упоминая и фасиан, и колхов, и другие варварские племена, по чьим землям эллины прошли, выйдя из Трапезунта или еще не дойдя до него. Здесь они наткнулись бы на амазонок, если бы амазонки тогда еще жили… А если Атропат показал Александру женщин-наездниц, то, думаю, показал он ему каких-то варварок, умевших ездить верхом и одетых в одежду, которая считалась одеждой амазонок».

И все-таки женщины, которым случалось держать в руках оружие, на Кавказе, видимо, жили. Римский историк Аппиан в книге «Митридатовы войны» пишет о том, как Гней Помпей Великий воевал с кавказскими племенами и «Ороз, албанский царь, и Арток, царь Иберии, с 70 000 воинов подстерегли его около реки Курна (Кура. — О. И.), которая двенадцатью судоходными устьями впадает в Каспийское море». Римлянин победил варваров. «В Риме он справил триумф и над ними. Среди этих заложников и пленных было много женщин, имевших не меньшие раны, чем мужчины. Считалось, что это амазонки, то ли потому, что амазонки были отдельным племенем, соседним с ними, призванным тогда на помощь, или потому, что вообще воинственных женщин здешние варвары называют именем амазонок».

Интересно, что предания об амазонках Кавказа существовали не только у греков и римлян, но и у самих горцев. Фредерик Дюбуа де Монперэ, совершивший в 1830-х годах путешествие по Кавказу и написавший об этом книгу, сообщает эти предания (правда, не со слов местных жителей, а со слов этнографа и географа второй половины восемнадцатого века Рейнеггса и «правдивого исследователя Ив. Потоцкого»):

«В те времена, говорят кабардинцы, когда наши предки обитали по берегам Черного моря, они часто воевали с эммечами, народом женщин, которые жили в местности, где горы Черкесии и Сванетии образуют угол, и распространялись до современной Малой Кабарды. Они не допускали в свою среду никаких мужчин, но принимали каждую смелую женщину, если она желала участвовать в их походах и вступить в их товарищество. После одной длительной войны без всякого решительного успеха для той или другой стороны оба войска снова встретились для того, чтобы начать битву, когда вдруг предводительница эммечей, владевшая даром пророчества, потребовала тайного свидания с Тульмом, вождем черкесов, который также обладал даром провидения. В пространстве между двумя войсками раскидывают шатер; туда отправляются пророк и пророчица; несколько часов спустя пророчица выходит и объявляет своим воинственным подругам, что она побеждена и желает взять Тульма себе в мужья; вражда прекращена, и она советует им поступить так же, как она, и избрать себе мужа среди врагов; так и случилось: черкесы, наши предки, радостные вернулись со своими новыми подругами в свои жилища».

Народная кабардинская сказка «Красавица Елена и богатырь-женщина», записанная в 1889 году, рассказывает о том, как юный князь по имени Занэ женился на красавице Елене, которая оказалась ему неверна. Пока князь раздумывал, что же делать с изменницей, его случайный спутник и товарищ по странствиям, которого Занэ ошибочно посчитал юношей, решил проблему по-своему, без малейшего сожаления разрубив красавицу пополам: «в одну сторону повалилась голова с прорубленной грудью, а в другую остальная часть туловища». Князь был «поражен ужасом», но его мужественный спутник нимало не смутился, «поднял туловище Елены и бросил его в море», а обманутому мужу посоветовал просватать за себя сестру неких братьев Барахуновых.

Занэ послушался совета и отправился к братьям, которые тоже оказались князьями и ничего не имели против равного им по статусу жениха. Однако Барахуновы предупредили гостя: «Наша сестра обладает богатырской силою; она не только горда, но и жестока. Никто из нас не решится сообщить ей о твоем сватовстве; да и никто из нас не дерзнет переступить порога ее терема». Но такая преамбула не смутила настойчивого жениха, а младший брат невесты заявил, что готов рискнуть жизнью и сообщить сестре о том, что ее руки просит заезжий князь.

Ко всеобщему удивлению, красавица благосклонно отнеслась к сватовству, все, включая жениха и брата, остались живы, и свадьба была сыграна. Когда же настала первая брачная ночь, молодой муж притворился спящим и увидел, что его супруга встает с постели и направляется в смежную со спальней залу. «В зале она открывает сундук и вынимает оттуда панцирь, шишак, гятэ (меч. — О. И.) и лук с колчаном, наполненным стрелами. Привычною рукою она надевает на себя доспехи и прячет под шишаком свою золотистую косу. Перед удивленными взорами Занэ предстал настоящий рыцарь с воинственной осанкой».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №20  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:17 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Новоявленный рыцарь вышел из дворца, оседлал коня и пустился в путь. А изумленный Занэ пустился за ним следом. В конце концов оба оказались в глухом овраге, где уже собрался большой отряд вооруженных людей. «Не замеченный никем Занэ смешался с толпою и стал наблюдать за тем, что творится. Затевался набег на соседний город, и всем делом, как оказалось, руководила его жена». План действий, разработанный разбойниками, был прост и сводился к тому, что их тэт (вождь) «богатырской своей рукой станет сдерживать напор врагов», в то время как остальные будут заниматься грабежом. Этим вождем, которому выпала самая опасная и самая воинственная роль, оказалась, естественно, юная новобрачная. Ее спутники все исполнили буквально, и молодой жене одной пришлось биться с превосходящими силами противника.

«Согласно уговору богатырь-женщина громит врагов, напирающих на нее отовсюду большою толпою. Но их число растет все больше и больше; стеною подступают они к одиноко борющейся женщине. К своему ужасу заметил Занэ, наблюдавший со стороны за исходом борьбы, что его жена как будто изнывает в неравной борьбе. Недолго думая он бросается в свалку. Вдвоем они совершают чудеса храбрости». Когда же Занэ, чье лицо было скрыто, получил рану, богатырша перевязала ее своим платком.

После того как набег завершился победой и добыча была поделена, супруги, не раскрывая своего инкогнито, поодиночке вернулись домой, но в конце концов правда вышла наружу, и они открылись друг другу. Как следует из текста сказки, участие в воинских набегах все-таки не было типичным для горянок: богатырша в порыве откровенности признается супругу, что раньше она «не была похожа на других женщин». Она также сообщает: «…По ночам я выезжала тайно от всех, чтобы принять участие в набегах, и пропадала по целым неделям и месяцам, совершая в разных местах геройские подвиги». Попутно выяснилось, что давний спутник Занэ, который покарал его преступную первую жену, и вторая жена Занэ — это одно и то же лицо. Впрочем, такая новость лишь растрогала князя, который с радостью узнал черты своего старого друга в своей новой супруге.

Радость его была тем более полной, что богатырша добровольно пообещала мужу поменять образ жизни на более женственный и подобающий княжеской жене. Она заявила: «До сих пор я была богатырь-женщиной; но найдя богатыря-мужчину, превосходящего меня своею силою, я покоряюсь ему, бросаю свои привычки и возвращаюсь к занятиям, свойственным другим женщинам: домашнему хозяйству, пряже и рукоделиям. Я хочу быть слабой женщиной; так будет лучше как для тебя, так и для меня».

Женщины-воительницы часто встречаются в нартском эпосе — сказаниях о героях-богатырях нартах. Эти сказания в стихах и в прозе создавались в разных вариантах многими народами Кавказа. Осетинский эпос повествует о том, как нартские девушки сражались со страшными черноголовыми великанами уаигами. Правда, «девичье войско» потерпело поражение, но победа досталась уаигам не вполне честным образом.

открыть спойлер
Дело началось с того, что мужчины-нарты в один прекрасный день отправились на охоту и не вернулись обратно. Оставшиеся нарты встревожились тем более обоснованно, что поблизости от них жили «могучие насильники», черноголовые уаиги. «Это беспощадное и здоровое племя победило всех людей, что жили по соседству с ними. Непобежденными остались одни только нарты — удалой народ». Но от «удалого народа» в тот момент остались только женщины, старики и дети. И тогда нартская девушка Агунда «быстро собрала нартских невест и девушек-подростков», нарядила их по-мужски, «чтобы не путаться в наших длинных платьях», и «нартское девичье войско вышло на розыски своих людей».

«Ехали долго. И однажды вечером добрались до дикого леса. Раньше чем в него вступить, они остановились на отдых. Сказала Агунда своему девичьему войску:

— Приготовьте оружие к бою!

И нартские девушки приготовились. По-мужски подтянули свои доспехи и с утра вступили в дикий лес».

Тем временем жестокие уаиги окружили нартское селение, оставшееся полностью без охраны, и потребовали дани. Пока растерянные нарты совещались, великаны «пустили своих коней по несжатым нивам, а нартское селение превратили в свою конюшню». Они начали расхищать скот и имущество нартов, а жителей угонять в плен. Тогда мудрая Шатана взяла золотую свирель и проиграла тревогу. Девушки услышали зов своих близких.

«Повернуло обратно девичье войско, и у выхода из ущелья встретили они черноголовых уаигов. Узнали девушки свои табуны, которые угоняли уаиги, и вступили в бой с насильниками. Долгое время ни одна сторона не могла одолеть другую. Три дня и три ночи проливалась кровь, а потом старший уаиг Дзанга предложил:

— Пусть выйдет ваш предводитель, сразится со мной, — кто первый упадет, войско того будет побеждено.

— Будь ты проклят на всю жизнь, если ты не сдержишь своего слова! — сказала Агунда и сама выступила вперед.

Сначала сразились они на пиках, и у Дзанги пика в двух местах надломилась. Взялись за мечи, меч Агунды выскочил из рук ее. Затем схватились врукопашную. Нещадно наносили они друг другу удары, и вдруг у Агунды соскочил с головы ее стальной шлем. И увидел Дзанга, что перед ним девушка. Прекратил он борьбу и сказал:

— Ну и удалые нарты! Сами не посмели с нами драться, так девушек своих послали.

И тут уаиги, закрутив нартским девушкам руки за спину, погнали их в плен».

Победа, разумеется, досталась уаигам не самой честной ценой. Ведь девушки, ожидавшие конца поединка, не были готовы к сопротивлению. Но в конце концов злокозненные уаиги были наказаны по заслугам. Шатана вновь заиграла боевую тревогу, которую наконец услышали нартские охотники — они, как выяснилось, были живы-здоровы и просто задержались в пути. Разгневались нарты и снарядили большой поход в Страну черноголовых уаигов. Великаны потерпели сокрушительное поражение, погиб и коварный Дзанга.

«Нарты пустили стрелы и попали в переносицу Дзанге. Он умер. Освободили нарты своих девушек, сожгли укрепления черноголовых, угнали с собой весь их скот. Потом вернулись они к себе в Страну нартов. Долго пировали и резали скот насильников-уаигов».

Девушки нартов оказались все-таки не самыми лучшими воительницами. Тот факт, что они выдержали трехсуточный бой с великанами, вызывает удивление. Ведь они отправились не в боевой поход, а на поиски своих задержавшихся отцов и братьев. И даже мужскую одежду они надели лишь потому, что опасались в пути нарваться на обидчиков. О том, что юные воительницы имели хоть какую-то боевую подготовку, эпос не сообщает.

А вот их соседи, причем не богатыри-нарты, а самые обычные люди, о которых тоже повествует нартский эпос, прославились тем, что из их числа вышла настоящая армия «амазонок». В сказании «Смерть Бархуна, сына Ноза», входящем в собрание текстов, обработанных знаменитым народным сказителем Б. Ф. Андиевым, говорится о том, как некто Бархун разгромил не покорившееся ему селение, уничтожив почти всех его жителей. Уцелели только девушки села во главе с дочерью некоего Даргавсара. Они похоронили своих павших сородичей и дали клятву отомстить за них, после чего собрали оставшихся коней, ушли в лес и приступили к воинскому обучению.

Стрела и меч знакомы девам стали,
Из лука все без промаха стреляли,
Готовились без устали к сраженью,
Их вдохновляло будущее мщенье.
Девушки потратили на воинскую подготовку один год, после чего «вскочили на объезженных коней» и отправились на битву с ненавистным Бархуном. Год непрерывных тренировок не прошел зря. Противник был полностью разбит в конном сражении, а голову самого Бархуна девушки отрубили и повесили на склеп, где покоились останки их близких.

Одержав первую победу, дочь Даргавсара не оставляет ратные труды. В следующем сказании, «Смерть Болатборзая», она со своим войском приходит на помощь нартам, которые вместе со своими союзниками бились с великанами семигорья.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №21  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:18 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Дочь Даргавсара на скале стояла
И к девичьему полчищу взывала:
— Кто уклонится от святого боя,
Позором тот навек себя покроет.
Смотря, как нарты истекают кровью,
Ужели мы не поведем и бровью.
Скорей вперед! Здесь робким места нет,
От храбрых дев я жду один ответ.

Девичье войско «по-мужски сражалось с врагами», причем сама дочь Даргавсара чуть было не нашла в этой битве свое женское счастье. Она билась рядом с нартом Болатборзаем, который сперва принял ее за юношу, но потом, когда с головы воительницы упал шлем и волосы ее рассыпались по плечам, полюбил свою прекрасную соратницу. Впрочем, счастье юной пары длилось недолго: в бою нарт спасает девушку, но гибнет от рук великанов. Тогда дочь Даргавсара, которой было не впервые мстить за своих близких, вызывает одного из великанов на поединок и побеждает его, после чего остальным уаигам приходится убраться восвояси.

Кстати, в текстах, обработанных Б. Ф. Андиевым, есть упоминание и о нартских девушках-воительницах:

Отчаянно все нарты защищались,
В рядах мужчин и девушки сражались…

В армянской народной героической поэме о богатыре Давиде Сасунском тоже действуют воительницы-богатырши, причем они, подобно поляницам из славянских богатырских былин, о которых мы поговорим позже, нередко облачаются в доспехи, чтобы в бою добыть себе суженого. Одной из этих воинственных девушек была Хандут-хатун, дочь капуткохского царя. Принцесса славилась красотой, как и положено царской дочке и героине эпоса. Странствующие певцы-гусаны пели о ней:

открыть спойлер
Как райские двери, уста у нее,
Нет, краше, нет, краше еще!
Журавлиные перья — ресницы ее,
Нет, легче, нет, легче еще!
А бела Хандут, будто снег на горе,
Нет, белее, белее еще!
А душиста она, как цветок на заре,
Нет, душистей, душистей еще!
Словно кедр, она высока и стройна,
Нет, стройнее, стройнее еще!

Но заканчивались эти славословия (целью которых было привлечь к невесте завидного жениха Давида) несколько неожиданно:

Как семь буйволов, наша Хатун сильна,
Нет, сильнее, сильнее еще!

Привлеченный известием о невесте, сильной, «как семь буйволов», Давид отправляется в ее дворец. Знакомство молодых начинается с того, что эмансипированная девушка схватила героя за ворот и ударила об стену так, что у того пошла носом кровь. Правда, таким образом добродетельная героиня отомстила Давиду за непрошеные поцелуи. Но потом Хандут смягчилась, и когда однажды Давид, отправившийся сражаться со своими врагами, не вернулся в срок, богатырша отправилась к нему на выручку.

«На рассвете она встала, надела на себя мужские одежды, вооружилась и понеслась на поле битвы с тем, чтобы или прийти Давиду на помощь, или взять его тело, поплакать над ним и предать его земле». Хандут прискакала на поле боя, но битва уже кончилась, и богатырша стала боевым копьем переворачивать тела павших в поисках своего возлюбленного. За этим занятием ее и застал Давид, решивший слегка отомстить красавице за побои, которые от нее недавно претерпел. Он закрыл лицо платком и измененным голосом сообщил девушке, что убил Давида и взял себе его коня, а голову положил в сумку. Безутешная богатырша вызвала врага на единоборство:

«— Если ты убил Давида Сасунского, так убей и меня. Только через мой труп ты сможешь проехать, я тебя не пущу. Мы должны биться.

— Биться?.. Добро!

И завязался у них бой. Кони землю копытами взрыхлили, боевая пыль поднялась, небо затмила. Бойцы кружили, взмахивали палицами — перевеса ни на чьей стороне не было.

Давид бил шутя, Хандут била, не помня себя от ярости, била насмерть.

Наконец Давид сказал:

— Коней жалко! Давай врукопашную!

Сошли они с коней, сцепились. Давид повалил девушку, коленом ее прижал.

— Ой, удалец, не убивай меня! — взмолилась Хандут-хатун. — Я — женщина!

Рассмеялся Давид.

— Я знаю, что ты женщина! — сказал он. — Это я тебе отомстил за то, что ты меня — помнишь? — кулаком двинула по лицу, так что кровь потекла».

Противники помирились, причем примирение было настолько полным, что закончилось обручением. Но тут в дело вмешалась другая богатырша, с которой любвеобильный Давид имел неосторожность обручиться за некоторое время до этого. Когда свадебный поезд Давида направлялся в его родной Сасун, путь ему преградила первая невеста Чымшкик-султан, которая готова была отстаивать свои права с оружием в руках. Она заявила герою: «Почему ты меня разлюбил? Коли так, должны мы с тобою биться. Или я тебя убью и мы с Хандут останемся вдовами, или ты меня убьешь и тогда женись себе на Хандут-хатун. Пока я жива, тебе другой жены не видать, так ты и знай!»

Давид, оказавшийся в щекотливом положении, подумал: «Если я стану биться с ней и убью, пойдет молва по свету: Давид Сасунский убил женщину. Да и как мне сражаться с женщиной при Хандут-хатун?» В конце концов герой испросил себе отсрочку на неделю и поклялся вернуться для битвы, в которой должна была определиться его семейная жизнь. Впрочем, надежды Чымшкик-султан не оправдались, и она напрасно готовилась к бою: «как скоро Хандут-хатун заключила в свои объятия Давида, забыл он ту клятву, что дал Чымшкик-султан, и не вспоминал о ней ровно семь лет». Не только сказочные, но и реальные горянки часто умели владеть оружием. Так, учитель и по совместительству этнограф К. Хачатуров, несколько лет проживший среди курдов и покумившийся с ними, уже в конце девятнадцатого века писал:

«Жена курда заменяет курду товарища как в домашнем быту, так и на войне. Если мужчины отправляются на войну, то дома женщины защищают скот и хозяйство. Часто на курдские поселения, где нет мужчин, нападают другие, с ними враждебные, курдские племена, но тут женщины поселения, с оружием в руках, выходят против нападающих, и нередко грабители вынуждены бывают ни с чем вернуться восвояси. Так, говорят, одна вооруженная курдинка может справиться с четырьмя вооруженными мужчинами из другого народа… Если женщина не сумеет защитить свое добро, то она лишается почета и уважения своих единоплеменников. На дочери такой слабой матери ни один молодой человек не согласится жениться. Этот взгляд на женщин довольно древний, и таким образом выработался среди курдов тип храбрых и бесстрашных женщин, которые ни в чем не уступают мужчинам».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №22  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:19 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_005.jpg

Кельты

Древние кельты считали, что война — дело весьма женское. Средневековый ирландский текст, в котором вспоминаются далекие языческие времена, гласит:

«Работа, которую приходилось исполнять лучшим из женщин, — это идти в битву и на поля сражений, участвовать в стычках и жить в лагерях, биться и сражаться, ранить и убивать. Она должна была на одном плече нести мешок с провизией, на другом ребенка. Ее деревянное копье у нее за спиной. Длина его была тридцать футов, и железный серп был на его конце, его она запускала в волосы женщины вражеского отряда. Муж ее шел позади нее, в руках он нес кол, он бил ее, подгоняя в битву. Ибо в те времена женская голова или две ее груди служили трофеями».

У авторов настоящей книги имеются немалые сомнения в том, что войны между древними кельтами происходили именно так, как это описано у средневекового защитника прав женщин. Судя по другим источникам, мужчины-кельты были прекрасными воинами и в бой шли не только позади своих жен. И девятиметровое копье за спиной у женщины (или у кого бы то ни было другого) тоже вызывает некоторые сомнения. Но тем не менее кельтские женщины принимали самое активное участие в битвах. И даже в кельтском пантеоне войной (в разных ее проявлениях) ведали многочисленные богини. Среди них неистовая Бадб, ядовитая Немаин, злобная Фи, персонификация битвы — Маха. Знатоками военного искусства были божества Ану и Каиллех Берри. Последняя, правда, в позднем фольклоре утратила своею божественную, а равно и воинскую сущность и даже стала «монашенкой из Берри». Изменилась к лучшему и главная богиня войны Морриган, или Морригу. В средние века она превратилась в фею Моргану — часто злокозненную, но все же не слишком воинственную и даже весьма недурную собой. А было время, когда Морригу в обличье старухи-ведьмы носилась над полями сражений. В поэме о битве при Маг Рат (637 год) она вьется над головой героя Домналла, сына Айнмире, предвещая ему победу:

Над головой его она вопила,
Подскакивала и металась ведьма,
Паря над копьями и над щитами;
О, то была седая Морригу.

открыть спойлер
Ирландцы отождествляли седую Морригу с серой вороной, обличье которой она нередко принимала. Кроме того, богине-воительнице случалось становиться и другими животными: угрем, волчицей и даже столь мирным существом, как корова, точнее, «белая красноухая телка». Впрочем, несмотря на свой возраст и почтенные седины, Морригу не чуждалась радостей любви и при случае могла превратиться в рыжеволосую красавицу, которая проводила ночь с приглянувшимся ей воином, а потом помогала ему на поле брани. Интересно, что красавица эта ездила не на боевом коне или колеснице, что было бы типично для воина, а верхом на корове. Впрочем, древние ирландцы, как это ни странно, не знали верховой езды — они освоили ее лишь к пятому веку нашей эры, — хотя колесницами и пользовались.

Богини войны не только вдохновляли воинов на битву, но и сражались сами. Так, в знаменитой Битве при Маг Туиред, когда. Племена Богини Дану покоряли Ирландию, пала знаменитая Маха, дочь Эрнмаса. Она была сестрой самой Морриган, иногда пользовалась ее именем (богиню войны вместе с ее сестрами, Махой и Бадб, иногда называли «три Морриган»), и даже головы воинов, павших на поле битвы, звались у ирландцев «желудями Махи». Но ни родство, ни боевое искусство не уберегли богиню: она пала от руки некоего Балора.

«Книга захватов Ирландии» сообщает, что позднее, когда очередные завоеватели, предки нынешних ирландцев, во главе с сыновьями Миля приплыли из-за моря и вступили в борьбу с Племенами Богини Дану, в битве при Слиаб Мис «сражена была Скота, дочь фараона, правителя Египта, что приходилась супругой Эримону, сыну Миля». «Дочь фараона», вероятно, появилась в тексте уже в средневековье, когда ирландские монахи пытались как-то согласовать ирландскую историю с мировой. К тому же для Древнего Египта воинственные женщины нетипичны… Но откуда бы ни происходила Скота, она была не единственной женщиной-воином в войске Сыновей Миля — в той же битве при Слиаб Мис погибла и некая Фас, жена Уна.

Ирландские сказания при описании едва ли не любой битвы называют женские имена. Так, когда Кормак, сын умершего короля Конхобара, в бою отстаивал свое право на трон, в списке его соратников упомянуты несколько женщин. Эти воинственные ирландки на равных бьются с мужчинами. «Кайндлех, дочь Гаймгелта, женщина-воин, приемная мать Кормака, пала у Муйне Кайндлиге от руки Мане, сына Айлиля и Медб. Луан, сын Суанаха, пал у Ат Луайн, отчего и зовется так этот брод. Буйдех, дочь Форгемена, сразила Луана…»

Древняя столица племени уладов, жившего на севере Ирландии, Эмайн Маха, по преданию, была названа по имени воинственной королевы, завоевавшей власть с оружием в руках. Об этом рассказывается в саге «Сватовство к Эмер», входящей в уладский цикл ирландского эпоса. В самой саге речь идет о временах уже почти исторических — главный ее герой Кухулин жил примерно на рубеже эр. Но вставной рассказ, которым Кухулин развлекает своего возничего Лаэга, возвращаясь от невесты, переносит читателя в далекую древность.

Некогда Ирландией правили «три короля из уладов». Правили они по очереди, каждый по семь лет. Причем смена власти обеспечивалась поручителями: семь друидов связали королей магическими заклятиями, семь ученых-филидов должны были в случае нарушения клятвы «возвести на них позор и поношение», семь вождей должны были «изранить и убить их, коли не оставит один из них власть через семь лет»… Короли, судя по всему, оказались долгожителями, поскольку к каждому из них бразды правления успели перейти трижды. Но потом один из королей, Аэд Руад, то есть Аэд Рыжий, все-таки умер, сыновей у него не было, и когда пришла его очередь править, дочь усопшего властителя, носившая имя воинственной богини Махи и прозвище Рыжеволосая, пожелала занять его место. Другие короли возразили, ибо «не годится отдавать королевскую власть женщине». «И тогда случилось между ними сражение, и досталась в нем победа Махе. Семь лет после того правила она страной».

Между тем умер второй король, по имени Диторба. У него было пять сыновей, и они потребовали у Махи передать им власть, ибо положенные ей семь лет истекли. Но королева заявила, «что не отдаст власти, ибо не по поручительству добыла ее, но на поле битвы». Вопрос о престолонаследии был решен силой оружия, «и победила Маха, истребив многих». Впрочем, неудачливых принцев победительница пощадила и отослала «в пустынные места Коннахта» — государства на западе Ирландии, с которым улады вели непрерывные войны.

Укрепив свою власть, королева решила выйти замуж. Она выбрала в мужья третьего оставшегося в живых короля-соправителя. Поскольку вся троица правила в общей сложности шестьдесят три года, а потом в течение семи лет трон удерживала сама Маха, то жениху было уже по крайней мере за восемьдесят. Но это не смутило рыжеволосую королеву: сага говорит, что она «взяла… в мужья Кимбаета, дабы стать предводительницей его войска».

После этого Маха отправилась в Коннахт проведать своих прежних противников, сыновей Диторба. Дела у опальных принцев, судя по всему, шли неважно, ибо королева, прикинувшаяся прокаженной старухой, и «покрыв лицо месивом из ржи и торфа», сумела тем не менее соблазнить всех пятерых. Насилия почтенной старушке, подсевшей к их очагу, принцы не чинили, они накормили ее мясом и готовы были решить дело «по любви». Но злокозненная королева не оценила порыва юношей. Она поочередно уводила их в лес и там почему-то вступала с каждым из принцев не в любовную, а в боевую схватку. Чем именно не угодили бедные юноши рыжеволосой властительнице, авторы настоящей книги так и не поняли. Но она одолела их всех и, «связав одним ремнем, отвела к уладам». Улады предложили убить пленников, но усовестившаяся Маха сказала, что «это будет против правды короля». Она сделала принцев невольниками и заставила их построить стену вокруг крепости, которая с тех пор была столицей Улада и носила имя Эмайн Маха вплоть до ее разрушения в 323 году н. э.

Знаменитый герой Кухулин, рассказавший эту историю своему вознице, сам учился воинскому мастерству у женщины, сражаться с женщинами ему тоже приходилось. Причем первое столкновение героя с прекрасным полом окончилась весьма бесславно. Совсем еще юный Кухулин отправился в приграничные земли и убил своих первых врагов. Когда мальчик возвращался обратно, жители Эмайн Махи издали увидели колесницу с одиноким воином, везущим окровавленные головы. Король уладов, Конхобар, испугался, что ребенок еще не насытился битвой и может продолжить резню в родном Уладе. Правда, юному Кухулину еще не исполнилось и восьми лет, но у эпических героев свои законы. Для того чтобы нейтрализовать воинственного ребенка без кровопролития, король выслал ему навстречу «трижды пятьдесят обнаженных женщин… чтобы показали они ему свою наготу и срам». Юный воитель смутился и спрятал лицо, после чего его противницы «отняли его от колесницы и погрузили в три чана с ледяной водой, чтобы погасить его гнев».

Так Кухулин потерпел поражение от женщин. Впрочем, для героя ирландского эпоса это было не слишком постыдно. Ведь позднее Кухулин обучался военному делу именно у женщины — богатырши Скатах. Судя по всему, Скатах была лучшим мастером боевых искусств не только в Ирландии, но и в окрестных государствах. Кухулин еще до встречи с богатыршей «славился своими боевыми приемами». Однако некто Форгал заявил, что «если бы Кухулин отправился в Шотландию к Домналу Милдемалу, то от того возвеличилось бы его боевое искусство, а если бы довелось ему побывать у Скатах, дабы обучиться боевым приемам, то превзошел бы он великих бойцов всей Европы». Злокозненный Форгал мечтал спровадить героя из Ирландии, чтобы тот не женился на его дочери, однако наставников он назвал верно. Кухулин прошел школу у Домнала, который в том числе научил его «взбираться по воткнутому копью до самого наконечника и стоять на нем». Но и это еще не было вершиной мастерства: Домнал и сам признал, «что не закончено будет его обучение, если не побывает он на севере у Скатах».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №23  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:20 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Обучение военному делу было поставлено у богатырши на широкую ногу. Сага говорит о целом «лагере, где жили воспитанники Скатах». Стал постигать богатырскую науку и Кухулин. Когда его обучение уже подходило к концу, «случилась распря между Скатах и чужими племенами, что были под властью королевы по имени Айфе». Айфе тоже славилась своим воинским мастерством, «…не было в целом мире воительницы страшнее ее». Сначала добросердечная Скатах не хотела вмешивать своего юного ученика в военные разборки великих воительниц. Она «дала ему сонный напиток, дабы не вступал он в сражение и не случилось бы с ним беды». Но Кухулин быстро пробудился и вышел на бой рядом с сыновьями Скатах. После нескольких побед, одержанных героем в единоборстве с лучшими воинами Айфе, ему довелось сразиться с самой королевой. Собственно, Айфе вызвала на поединок Скатах, но Кухулин решил заменить свою наставницу. На честную победу он не надеялся и решил пойти на хитрость.

«Выступил Кухулин навстречу Айфе, но перед боем пожелал узнать, что для Айфе дороже всего на свете. И ответила ему Скатах:

— Больше всего любит она своих двух коней, колесницу и возничего.

Тогда сошлись на боевой тропе Кухулин и Айфе, и начался между ними поединок. Разлетелось от ударов Айфе оружие Кухулина, и меч обломился у рукояти. Вскричал тут Кухулин:

— Горе! Возничий Айфе опрокинул коней и колесницу в долине, и все они погибли!

Услышав это, обернулась Айфе, и тогда набросился на нее Кухулин, обхватил ее тело под грудями и, взвалив на себя, словно мешок, отнес к своему войску. Там опустил он ее на землю и занес над нею свой меч. И сказала тут Айфе:

— Жизнь за жизнь!

— Исполни за то три моих желания, — отвечал ей Кухулин.

— То, что ты пожелаешь, будет исполнено, — сказала Айфе.

открыть спойлер
— Вот каковы мои три желания, — молвил Кухулин, — поручись перед Скатах, что никогда больше не будешь ты с ней воевать, стань в эту же ночь моею перед входом в твою собственную крепость и, наконец, принеси мне сына.

— Обещаю тебе это, — сказала Айфе».

Знаменитая «амазонка» исполнила обещание, данное победителю. Не исключено, что она сделала это достаточно охотно. Ведь про Кухулина было известно, что «превыше всех прочих любили его женщины Улада за ловкость в играх, отвагу в прыжках, ясность ума, сладость речей, прелесть лица и ласковость взора. Семь зрачков было в глазах юноши — три в одном и четыре в другом, по семи пальцев на каждой ноге да по семи на каждой руке. Многим был славен Кухулин». Волосы у него были трех цветов: черные, кроваво-красные и золотые. На щеках у него виднелись четыре ямочки: «желтая с зеленой да голубая с красной». Когда же герой «приходил в боевую ярость, один глаз его так глубоко уходил внутрь головы, что журавль не мог бы его достать, а другой выкатывался наружу, огромный, как котел, в котором варят целого теленка». Все это настолько поразило воображение уладских женщин и дев, что они не только влюблялись в него, но и «кривели на один глаз ради сходства с ним, из любви к нему…». Так что Айфе, хотя она и была побеждена, досталась завидная доля разделить любовь столь ослепительного героя, не рискуя во имя этой любви окриветь.

Другой знаменитой противницей Кухулина была королева Медб — владычица Коннахта, с которым родной Улад Кухулина находился в состоянии постоянного соперничества. Королева избрала себе в мужья некоего Айлиля, заявив: «Как бы жила я с супругом трусливым, коли всегда побеждаю в сражении, бою, поединке, где трус заслужил бы позор и насмешки». Впрочем, хотя королева и выбрала мужа, равного себе, но главенства в Коннахте она ему не уступила. Вместе с мужем, а иногда и лично она руководит боевыми действиями, а временами и сражается сама. Сага «Похищение быка из Куальнге» сообщает: «В ту же пору сразилась Медб против Дун Собайрхе с Финдмор, женой Келтхайра, убила ее и разорила Дун Собайрхе».

Когда королева Медб не поделила с жителями Улада знаменитого быка из Куальнге, она посылает против Кухулина шестерых своих бойцов, причем среди них были «трое мужчин и три женщины». «Вступил с ними в битву Кухулин и поразил всех до единого». Сама Медб на единоборство с Кухулином выйти не рискнула и посылала против него одного за другим своих лучших бойцов. Но в битвах королева участвовала. Воин Кетерн, вернувшись из сражения и показывая свои раны лекарю Фингину, рассказывал о ней: «Приблизилась ко мне женщина, высокая, прекрасная, длиннолицая, бледная, с золотистыми прядями волос. На ней был пурпурный плащ, а в нем на груди золотая заколка. Прямое остроконечное копье сверкало в ее руке. Нанесла она мне эту рану, да и я легко ранил ее».

Интересно, что воинская слава Медб оказалась недолговечна. Правда, саги сохранили рассказ о ее деяниях. Но в мифологии ирландцев воинственная Медб к семнадцатому веку превратилась в королеву Маб, повелительницу фей. Шекспир писал о том, как скромно завершилась ее карьера:

Она родоприемница у фей,
А по размерам — с камушек агата
В кольце у мэра. По ночам она
На шестерне пылинок цугом ездит
Вдоль по носам у нас, пока мы спим.
В колесах — спицы из паучьих лапок.
Каретный верх — из крыльев саранчи.
Ремни гужей — из ниток паутины,
И хомуты — из капелек росы.
На кость сверчка накручен хлыст из пены,
Комар на козлах — ростом с червячка,
Из тех, которые от сонной лени
Заводятся в ногтях у мастериц.
Ее возок — пустой лесной орешек.
Ей смастерили этот экипаж
Каретники волшебниц — жук и белка…
Она в конюшнях гривы заплетает
И волосы сбивает колтуном,
Который расплетать небезопасно.
Перевод Б. Пастернака

Ирландский эпос рассказывал не только о воинственных женщинах, но и о женщинах, которые, подобно амазонкам, жили вдали от мужчин. Но если амазонки, описанные античными авторами, нисколько этим не тяготились, то жительницы кельтской Страны Женщин, судя по сагам, регулярно появлялись в Ирландии и заманивали мужчин в свою замечательную, но однополую страну. Страна эта располагалась на островах, или на острове, далеко в море. Там была «неведома горесть и неведом обман», там можно было слушать «сладкую музыку» и пить «лучшее из вин», на лугах там паслись желто-золотые, красные и небесно-синие кони, а люди жили «без скорби, без печали, без смерти, без болезни, без дряхлости».

Радость вселяет страна эта
В сердце всякого, кто гуляет в ней,
Не найдешь ты там иных жителей,
Кроме одних женщин и девушек.

Но как ни была чудесна жизнь на волшебном острове, его истомившиеся жительницы регулярно появлялись в Ирландии и сладкими песнями манили мужчин за собой. И если Кондла Красный прыгнул в стеклянную ладью к прекрасной незнакомке один, то его последователи уже отправлялись в плавание целыми группами. Так, в саге «Плавание Брана, сына Фебала» рассказывается о том, как вдогонку за незнакомой красавицей отправился на Острова Женщин король Бран, прихватив с собой «трижды девять мужей». Правда, Бран и его спутники, погостив на острове, в конце концов пустились в обратное плавание. Но есть основания думать, что они заметно повлияли на демографическое состояние Страны Женщин, и после их визита быт кельтских островных «амазонок» претерпел заметные изменения.

Говоря об амазонках из кельтских легенд, нельзя не упомянуть знаменитую Кольну-дону из одноименной поэмы Оссиана. Правда, давно установлено, что поэмы древнего кельтского певца Оссиана, сына Фингала, написал в девятнадцатом веке Джеймс Макферсон, который, будучи закоренелым сторонником романтизма, сделал таким же твердокаменным романтиком и ни в чем не повинного кельта. Но тем не менее хоть в какой-то мере Макферсон на древние сказания опирался. В результате получился рассказ, замешенный на облачных чертогах, белоснежных персях и горных потоках. Но героиня этого рассказа носит кольчугу и щит, поэтому авторы настоящей книги предлагают историю Кольны-доны вниманию читателей.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №24  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:22 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Дочь короля Кольна-дона, чье имя означало «любовь героев», жила на берегах «мятежного потока Кол-амона, мрачного скитальца далеких долин». «Очи ее были звезды блестящие, руки — белая пена потоков. Перси тихо вздымались, словно волна океана зыбучая». Некто Тоскар оказался в гостях у отца Кольна-доны, увидел деву, «осененную длинными кудрями», и любовь «сошла на смятенную душу его, словно луч на океан мрачно-бурный». Однако столь бурные чувства не подвигли героя на то, чтобы сделать предложение, и он покинул замок красавицы. Через некоторое время, когда Тоскар «устремился по следу косуль», т. е., говоря простым языком, отправился на охоту, ему повстречался «юноша со щитом и копьем без острия». Тоскар вспомнил свою любовь и поинтересовался у юноши о судьбе «прекрасной владычицы арф». Юноша ответил, что «теперь ее путь в пустынях с королевским сыном, с тем, кто сердцем ее завладел, когда блуждало оно в чертоге». Тоскар решил немедленно устремиться на битву с соперником, причем так торопился, что не стал заезжать за доспехами и выхватил у юноши щит, которым тот старательно прикрывался. Выяснилось, что незнакомцу было что прикрывать: Тоскар увидел, как «…дивно вздымались пред ним перси девы, белые, словно лебеди грудь, плывущей по быстро несущимся волнам». Оказалось, что это сама Кольна-дона гуляет по лесу в полном боевом вооружении. Почему ее копье было «без острия» и что она собиралась с ним делать, авторам настоящей книги неизвестно. В остальном же случай с прекрасной королевной подтверждает обычай кельтских дев пользоваться оружием и доспехами.

Подтверждается воинственность кельтских женщин и более надежными источниками. Аммиан Марцеллин в четвертом веке н. э. не без юмора писал о галлах: «Когда один из них поссорится с другим и ему станет помогать его жена, которая сильнее его и голубоглаза, то целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда та, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнет наносить кулаками и ногами удары не слабее снарядов катапульты, выбрасываемых при помощи скрученных жил».

О королеве британского племени иценов Боудикке, в 61 году поднявшей восстание против римлян, писали историки Тацит и Дион Кассий. Наместником римской провинции Британия в это время был Гай Светоний Паулин, проводивший агрессивную завоевательную политику. Он, в частности, напал на остров Мону, где его встретило, по словам Тацита, стоявшее в полном вооружении вражеское войско, «среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия». «Новизна этого зрелища» потрясла римлян, которые сражаться с женщинами как-то не привыкли. Наконец, «вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов».

открыть спойлер
Но не успели римляне закрепить свою победу на острове Мону, как провинцию охватило новое возмущение. Король иценов Прасутаг, бывший союзником римлян, для того чтобы сохранить свой род, завешал королевство не только двум своим дочерям, но и римскому императору, назначив его сонаследником. Обычно римляне признавали такую практику и оставляли правителям-наследникам по крайней мере некоторую независимость. Но за дочерьми Прасутага захватчики права наследования не признали. Тацит пишет, что «вышло наоборот, и царство стали грабить центурионы, а достояние — рабы прокуратора, как если бы и то, и другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее, у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться, как с рабами».

В отместку боги послали римлянам самые зловещие знамения, центром которых стал захваченный ими город Камулодун (современный Колчестер): «статуя Виктории в Камулодуне безо всякой явной причины рухнула со своего места и повернулась в противоположную сторону, как бы отступая перед врагами. И впавшие в исступление женщины стали пророчить близкую гибель; в курии камулодунцев раздавались какие-то непонятные звуки, театр оглашался воплями, и на воде в устье Тамезы явилось изображение поверженной в прах колонии; Океан стал красным, как кровь, и на обнаженном отливом дне виднелись очертания человеческих трупов».

Тем временем Боудикка, ставшая предводителем и знаменем грядущего восстания, собирала племена британцев для борьбы с завоевателями. Тацит пишет:

«Боудикка, поместив на колеснице впереди себя дочерей, когда приближалась к тому или иному племени, восклицала, что британцы привыкли воевать под предводительством женщин, но теперь, рожденная от столь прославленных предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но как простая женщина за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что их натиска и ударов. И если британцы подумают, сколь могучи их вооруженные силы и за что они идут в бой, они убедятся, что в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве».

Войска восставших разгромили Камулодун, сожгли недавно основанный римлянами Лондиниум (Лондон) и Веруламиум (Сент-Олбанс). Всего в трех городах было убито около семнадцати тысяч человек. Боудикка не брала пленных и вела войну с исключительной жестокостью. Тацит пишет: «…Восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя». Впрочем, королеву иценов можно если не оправдать, то понять. Но ее триумф длился недолго. Римские легионы разгромили восставших, среди которых, по утверждению Тацита, было «больше женщин, чем боеспособных мужей». Сама Боудикка «лишила себя жизни ядом».

Интересно, что на территории Британии сражались не только местные женщины. К изумлению историков, раскопки в Бруэме (графство Камбрия) обнаружили останки двух вооруженных женщин, по-видимому, воевавших в составе римских вспомогательных войск. Сами раскопки были проведены еще в 60-х годах двадцатого века, но детальное изучение материала стало возможным только в начале века двадцать первого. Женщины были сожжены на погребальных кострах. Их возраст приблизительно оценивается между двадцатью и сорока пятью годами. Помимо обычных украшений и посуды, в одном из погребений были найдены кости лошади и в обоих — обкладки ножен. Захоронения датируются примерно между 220-м и 300 годом. Историки предполагают, что воительницы пришли в Британию с берегов Дуная. Именно оттуда, судя по другим находкам и сохранившимся надписям, происходили сарматские нумерии — вспомогательные подразделения римской армии. А поскольку женщины сарматов славились независимым и воинственным нравом и, как мы уже упоминали в главе «Степь», сражались наравне со своими мужьями и братьями, нетрудно допустить, что сарматские «амазонки» могли завербоваться и в римскую армию.

Но таких женщин, конечно, были единицы (всего, по оценке современных историков, в Британию было переведено пять с половиной тысяч сарматов). Значительно больше воительниц на Британских островах входило в состав местных армий. Так, в Ирландии воинская повинность для женщин была уничтожена только в конце седьмого века стараниями монаха Адамнана (или Адомнана), впоследствии причисленного к лику святых.

Средневековый текст гласит, что однажды Адамнан и его мать Роннат путешествовали по Ирландии. Монах предложил матери понести ее на спине, но та отказалась от помощи, объяснив свой отказ тем, что Адамнан — непочтительный сын. «Кто может быть почтительнее меня! — возопил монах. — Я надел на грудь кушак, чтобы переносить тебя с места на место, оберегая от грязи и воды. Я не знаю долга, который мужчина мог бы выполнить для своей матери и который я не выполнил бы». Из дальнейшего разговора выяснилось, что единственное, чего Адамнан не делал для своей матери, — это не пел, ибо был полностью лишен голоса. Но для того чтобы компенсировать этот недостаток и ублажать свою родительницу музыкой, он завел губную гармошку. Однако Роннат была непреклонна: «Твоя исполнительность хороша, но это не тот долг, которого я жажду; ты должен для меня освободить женщин от боевых стычек и жизни в военных лагерях, от сражений и битв, от ран и убийств…»

Тем временем монах и его мать подошли к полю, где в это время как раз шла битва с участием женщин. Здесь они увидели «самое трогательное и жалостное: голову женщины, лежащую отдельно от тела, и ее маленького ребенка на груди у тела, по одной щеке у него текла струйка молока, а по другой — струйка крови». Опечаленный монах приложил голову женщины на место, сотворил крестное знамение, и незнакомка ожила. Сам же Адамнан, понукаемый матерью, написал закон, так называемый «закон Адамнана», освобождающий женщин от воинской службы и защищающий их, детей и монахов от произвола во время военных действий. Закон этот был принят на собрании кельтских и пиктских вождей в 697 году.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №25  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:23 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_006.jpg

Германцы и скандинавы

Знаменитый датский летописец Саксон Грамматик, живший на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков, в своей обширной хронике «Деяния данов» писал о том, что в былые времена среди его соотечественников нередко встречались женщины, которые «одевались, чтобы выглядеть, как мужчины, и посвящали почти все мгновения своих жизней поиску войны». Эти женщины «забыли о своем природном положении» и не были отравлены «инфекцией роскоши». Они «предпочитали войну объятиям, вкус крови предпочитали поцелуям и армию предпочитали амурам. Они посвящали копьям свои руки, созданные для ткацкого станка, они поражали своими пиками мужчин, которых могли бы смягчать своими взорами, они думали о смерти, а не о любви».

Летописцу, конечно, виднее, тем более что его отделяло от датских «амазонок» значительно меньше веков, чем авторов настоящей книги. И все же возьмем на себя смелость считать, что знаменитый датчанин несколько польстил (или наоборот?) своим соотечественницам. Женщины германо-скандинавских народов воевали реже, чем, например, женщины кельтов. Для них война была исключением, а не правилом. Воинственные валькирии, конечно, носились по небу на своих боевых конях, но обычно германские дамы придерживались знаменитой формулы «трех „К“» — «Kinder, Küche, Kirche» — «дети, кухня, церковь». Формула эта, как вычитали авторы настоящей книги в «Энциклопедическом словаре крылатых слов и выражений», изначально включала в себя четвертую «К», «Kleider» — наряды. Авторство ее принадлежит, конечно, не Саксону Грамматику и даже не Бисмарку, которому ее обычно приписывают, а последнему германскому императору Вильгельму II Гогенцоллерну. Сформулировано знаменитое правило было примерно на полторы-две тысячи лет позже тех времен, о которых ведут речь Саксон Грамматик и авторы настоящей книги. Неизвестно, насколько древние германки увлекались нарядами; церковь они в те времена посещать еще, конечно, не могли, хотя в религиозной жизни участвовали и даже нередко исполняли роль прорицательниц. Что же касается «детей», «кухни» и прочих семейных ценностей, то они для германских и скандинавских женщин, безусловно, всегда стояли во главе угла.

открыть спойлер
Правда, в древности при вступлении в брак германские невесты получали от своих мужей в подарок не кольца, не наряды и даже не кухонную утварь, а полный набор боевого вооружения. Но пользоваться этими подарками женщинам, как правило, не приходилось, и они имели значение чисто ритуальное. По крайней мере об этом с полной уверенностью пишет на рубеже первого и второго веков н. э. римский историк Тацит:

«Приданое предлагает не жена мужу, а муж жене. При этом присутствуют ее родственники и близкие и осматривают его подарки; и недопустимо, чтобы эти подарки состояли из женских украшений и уборов для новобрачной, но то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей (дротик. — О. И.) и мечом. За эти подарки он получает жену, да и она взамен отдаривает мужа каким-либо оружием; в их глазах это наиболее прочные узы, это — священные таинства, это — боги супружества. И чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о доблестных подвигах, непричастной к превратностям войн, все, знаменующее собою ее вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время, и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что он; это возвещает ей запряжка быков, это конь наготове, это — врученное ей оружие. Так подобает жить, так подобает погибнуть; она получает то, что в целости и сохранности отдаст сыновьям, что впоследствии получат ее невестки и что будет отдано, в свою очередь, ее внукам».

Германские жены сопровождали своих мужей на войну. Правда, в битву они, как правило, не шли, но их близость вдохновляла бойцов. Тацит пишет: «…K матерям, к женам несут они свои раны, и те не страшатся считать и осматривать их, и они же доставляют им, дерущимся с неприятелем, пищу и ободрение… Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его ни страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах… Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями».

Впрочем, при необходимости германские женщины не ограничивались советами, но брали в руки оружие. Римский историк Флор в своей книге «Эпитомы» описывал решающую битву римского полководца Гая Мария с кимврами в 102 году до н. э. Вообще Флор, как и подобает римлянину, варваров не жаловал и некоторые действия противника объяснял «варварской глупостью». Но о женщинах кимвров даже он пишет с уважением:

«Битва с женами варваров была не менее жестокой, чем с ними самими. Они бились топорами и пиками, поставив телеги в круг и взобравшись на них. Их смерть была так же впечатляюща, как и само сражение. Когда отправленное к Марию посольство не добилось для них свободы и неприкосновенности — не было такого обычая, — они задушили своих детей или разорвали их на куски, сами же, нанося друг другу раны и сделав петли из своих же волос, повесились на деревьях или на оглоблях повозок».

Во второй половине третьего века римский император Аврелиан праздновал триумф, отмечавший его победы в нескольких войнах сразу. Это был, как писал примерно век спустя неизвестный автор книги «Жизнеописания Августов», триумф «над Востоком и над Западом». В том числе Аврелиан отмечал и свою победу над готами. Поэтому среди пленных «вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин было убито; надпись указывала, что они из рода амазонок: впереди несли надписи, указывавшие названия племен».

По поводу «рода амазонок» триумфатор, видимо, решил себе польстить — куда бы ни помещали античные авторы мифических амазонок, но среди германцев их до тех пор явно не наблюдалось. Вероятно, в плен к римлянам попали готские женщины из обоза, которые, по традиции, взяли в руки оружие, когда положение стало угрожающим. Но гордому римлянину показалось, что победа над «амазонками» будет выглядеть более достойно. Тем более что по поводу этого триумфа ему уже пришлось выслушать упреки, связанные с сирийской царицей Зенобией: «Некоторые упрекали его в том, что он, храбрейший муж, вел в своем триумфе женщину, словно какого-то полководца». Впрочем, воительница Зенобия действительно была выдающимся полководцем и прекрасным солдатом. Она не только руководила боевыми действиями, но и бывала на солдатских сходках, «которые она всегда посещала, словно мужчина». Она появлялась перед солдатами, «набросив себе на плечи императорский военный плащ… со шлемом на голове». Она скакала на конях, совершала пешие походы со своими пехотинцами, «охотилась… со страстностью испанцев» и «часто пила с вождями». Император Аврелиан писал о ней:

«Слышу, отцы сенаторы, что меня упрекают, говорят, что вести Зенобию в моем триумфе было делом, не достойным мужчины. Право, те, кто упрекает меня, не находили бы для меня достаточных похвал, если бы знали, что это за женщина, как разумны ее замыслы, как непреклонна она в своих распоряжениях, как требовательна по отношению к воинам, как щедра, когда этого требует необходимость, как сурова, когда нужна строгость. Могу сказать, ее достижением было то, что Оденат (пальмирский царь, муж Зенобии. — О. И.) победил персов и, обратив в бегство Сапора, дошел до самого Ктесифона. Могут утверждать, что все восточные народы и египтяне испытывали такой страх перед этой женщиной, что ни арабы, ни сарацины, ни армяне не смели пошевельнуться».


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №26  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:23 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Но вернемся к германцам, а именно к славному народу лангобардов, о котором в восьмом веке подробно писал их историк, Павел Диакон.

Павел Диакон, как и триумфатор Аврелиан, тоже допускает мысль, что «в самых глухих местах Германии» существует племя амазонок, хотя это и представляется ему маловероятным. С ними, по преданию, сражался один из легендарных королей лангобардов — Ламиссион. Впрочем, история этого монарха с самого начала полна изумительных событий.

Диакон сообщает, что примерно в четвертом веке нашей эры, в правление короля Агельмунда, «некая блудница родила одновременно семь младенцев, и жестокая мать, отказавшись от них, бросила их, как зверей, в водоем». Тех, кто усомнился в возможности родить семерых детей одновременно, историк отсылает к «старым историям», утверждая, что и девять детей «сразу» родить нетрудно — «подобное чаще всего случалось у египтян». Проезжавший мимо этого водоема Агельмунд вытащил одного из младенцев и, «движимый милосердием, предсказал ребенку великое будущее».

Король не обманулся в своих ожиданиях насчет мальчика, которому дали имя Ламиссион (от слова «лама» — водоем). «Возмужав, он превратился в столь крепкого юношу, что сделался самым воинственным и после смерти Агельмунда стал править королевством». Однажды, когда Ламиссиону во главе своего войска довелось пересекать реку, «амазонки запретили им переход». Спор двух племен (и полов) постановили разрешить поединком между королем и одной из женщин: «было условлено, что если амазонка победит Ламиссиона, то лангобарды отступят, а если ее победит Ламиссион, как и случилось, то они разрешат им свободно переправиться через реку». Поединок проходил в воде, и Ламиссион, как истинный сын водной стихии, победил: «сразился в реке с самой храброй из них, убил ее и этим… добыл большую славу лангобардам» — очевидно, воинственные женщины считались у германцев серьезными противниками.

открыть спойлер
Впрочем, описав подвиг короля лангобардов, летописец тут же подвергает его, а заодно и само существование амазонок вполне обоснованному сомнению. Он пишет: «Но очевидно, что этот рассказ недостоверен. Ведь все, кто сведущ в древней истории, знают, что народ амазонок, даже если существовал когда-то давно, исчез, а если подобный род женщин и сохранился до этого времени, то историки его не знали или едва могли описать. Но все же я от некоторых слышал, что до сегодняшнего дня в самых глухих местах Германии существует этот народ».

Интересно, что тот же Павел Диакон, рассказывая о происхождении народа лангобардов, приводит миф о том, как женщины их предшественников винилов уподобили себя мужчинам, завязав свои длинные волосы под подбородками наподобие бороды. Возможно, древним воительницам германских племен действительно приходилось с помощью столь нехитрого маскарада вводить в заблуждение противников. Но согласно Павлу Диакону, это было сделано для того, чтобы обмануть самого бога Годана (Одина). Правда, в изложении летописца не вполне понятно, почему будущие лангобарды не могли в этой ситуации обойтись силами, точнее, бородами самих мужчин. Но эта история, видимо, все же заслуживает доверия, поскольку, кроме Павла, ее излагает и анонимный автор текста «Происхождение народа лангобардов»:

«Существует остров, называемый Скадан, это значит „на севере“, и там живут многие народы. Между ними был небольшой народ, который звали винилами, и у них была женщина, именем Гамбара, у нее было двое сыновей; один звался Ибор и другой — Айо. Вместе со своей матерью Гамбарой властвовали они над винилами. Но поднялись против них герцоги вандалов, именами Амбри и Асси, вместе с их народом и молвили винилам: „Или платите нам дань, или готовьтесь к войне и сражайтесь с нами“. На это ответили Ибор и Айо с их матерью Гамбарой и рекли: „Для нас лучше снарядиться к битве, нежели платить дань вандалам“. И взмолились тогда Амбри и Асси, герцоги вандалов, Одину, дабы дал он им победу над винилами. Один, отвечая, сказал: „Кого первым увижу я при восходе солнца, тому и присужу победу“. В то же время просила и Гамбара и оба ее сына Ибор и Айо, что были князьями винилов, Фрейю, супругу Одина, чтоб помогла она винилам. И дала Фрейя совет: когда начнет вставать солнце, должны прийти винилы, и их женщины должны счесать свои волосы на лицо на манер бород и прийти со своими мужьями. И обошла, когда посветлело небо и солнце должно было всходить, Фрейя, супруга Одина, вокруг кровати, в которой лежал ее муж, и повернула его лицо на восход, и разбудила его. И когда открыл он глаза, то увидел винилов и их женщин, чьи волосы висели перед лицом. И сказал он: „Кто эти длиннобородые (Langbaerte)?“ И сказала Фрейя Одину: „Господин, ты дал им имя, дай же теперь им и победу“. И дал он им победу, так что защищались они по совету его и одержали победу. С того времени стали винилы зваться лангобардами (Langobarden)».

Надо отметить, что Фрейя (кстати, чаще ее называют женой не Одина, а Ода) в этой ситуации взяла на себя несвойственные ей функции. В германо-скандинавской мифологии войной ведали боги-мужчины и валькирии (которые были низшими божествами или даже смертными девушками). Высшие боги-асы сражались сами, ведали людскими войнами и готовились к последней, заранее обреченной на поражение битве с хтоническими чудовищами — Рагнарёку. Для этой битвы Один и собирал в своих чертогах — Вальгалле — погибших воинов эйнхериев. Жены асов в военные дела не вмешивались. Хотя Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде» и говорит о богах-асах: «Но и жены их столь же священны, и не меньше их сила», — эту силу богини предпочитали употреблять в мирных целях.

Правда, сама Фрейя, ведавшая плодородием, красотой и любовью, имела одно на первый взгляд странное, противоречащее ее основным занятиям пристрастие. В своих чертогах она тоже собирала павших воинов, деля убитых пополам с Одином. Снорри пишет: «Владения ее на небе зовутся Фолькванг (Поле боя. — О. И.). И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина Одину». Снорри вторит «Старшей Эдде», которая сообщает о Фолькванге:

…Там Фрейя решает,
где сядут герои;
поровну воинов,
в битвах погибших,
с Одином делит.

Но противоречие, связанное с тем, что богиня любви и плодородия ездит по полю битвы и собирает себе армию, — лишь кажущееся. Ведь в чертоги Фрейи попадали не только воины, но и девушки, умершие до замужества. Таким образом, Фрейя превращала свои палаты не в казарму, а скорее в «дом свиданий». В. Петрухин в книге «Мифы древней Скандинавии» пишет: «Эти занятия Фрейи, связанные с загробным миром, кажутся далекими от культа плодородия и любви, но в действительности она покровительствует любви и на том свете…» Да и по полю битвы Фрейя ездит не на боевых конях, а на двух кошках, впряженных в колесницу… Таким образом, единственная германо-скандинавская богиня, имевшая, на первый взгляд, отношение к войне, оказывается существом сугубо мирным.

Правда, в так называемом втором Мерзебургском заклинании (заговоре, написанном на рубеже тысячелетий и направленном против хромоты коня) упоминается некая богиня Синтгунт, имя которой переводится как «(в) пути битву (имеющая)». Богиню эту отождествляют с солнцем; в заклинании она вместе с другими богами и богинями должна была ограждать «от вывиха кости, и от вывиха крови, и от вывиха сустава: кость к кости, кровь к крови, сустав к суставу да приклеятся». Но на какую именно битву намекало имя богини-целительницы и чем она, кроме лечения лошадей, должна была в этой битве заниматься — неизвестно.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №27  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:24 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Упоминается в «Младшей Эдде» и некая сверхъестественная старуха Элли — мастер борьбы. С ней вступает в единоборство Тор — второй по значимости бог пантеона, знаменитый боец, защитник богов и людей от великанов. «…Чем больше силился Тор повалить старуху, тем крепче она стояла. Тут стала наступать старуха, и Тор еле удержался на ногах. Жестокою была схватка, да недолгою: упал Тор на одно колено». Но потом выяснилось, что Тор зря старался — старуха была непобедима, ведь она воплощала отнюдь не воинские доблести, а старость, бороться с которой бесполезно. Поэтому приравнять ее к богиням, имеющим хотя бы отдаленное отношение к войне и битвам, можно лишь с очень большой натяжкой.

Но мирный нрав германо-скандинавских богинь с лихвой искупался характером и обычаями дев-воительниц валькирий. Правда, валькирии — не только воительницы. Снорри пишет, что они «прислуживают в Вальгалле, подносят питье, смотрят за всякой посудой и чашами». Но кроме того, «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения». Недаром слово «валькирия» переводится как «выбирающая убитых».

В «Старшей Эдде», в «Речах Гримнира», Один говорит:

Христ и Мист
пусть рог мне подносят,
Скеггьёльд и Скёгуль,
Хильд и Труд,
Хлёкк и Херфьётур,
Гейр и Гейрёлуль,
Рандгрид и Радгрид
и Регинлейв тоже
цедят пиво эйнхериям.

Имена некоторых валькирий неясны, другие — поддаются расшифровке. Так, Хильд означает «битва», Труд — «сила», Хлёкк — «шум», «битва», Херфьётур — «путы войска». Есть и не слишком воинственные имена: Христ значит «потрясающая», а Мист — «туманная». Кроме того, Снорри называет еще трех валькирий: Гунн (битва), Рота (сеющая смятение) и Скульд (долг). Последняя по совместительству является младшей из норн — богинь, прядущих нити судьбы.

открыть спойлер
Остальные валькирии тоже не чужды рукоделия, хотя и достаточно своеобразного. «Сага о Ньяле» рассказывает о том, как в 1014 году, в день битвы при Клонтарфе (в которой король Ирландии Бриан ценой собственной жизни победил норманнского конунга Сигтрюгга и его союзников), некто Дёрруд увидел, что двенадцать всадников подъехали к дому, где женщины занимаются рукоделием, и вошли внутрь. «Он подошел к этому дому, заглянул в окошко и увидел, что там внутри сидят какие-то женщины и ткут. У станка вместо грузил были человеческие головы, утком и основой были человеческие кишки, нить подбивалась мечом, а вместо колков были стрелы». Ткачихи пели:

Соткана ткань
Большая, как туча,
Чтоб возвестить
Воинам гибель.
Окропим ее кровью.
Накрепко ткань,
Стальную от копий,
Кровавым утком
Битвы свирепой
Ткать мы должны.
Сделаем ткань
Из кишок человечьих.
Вместо грузил
На станке черепа,
А перекладины —
Копья в крови.
Гребень — железный,
Стрелы — колки.
Будем мечами
Ткань подбивать.

Валькирии далее сообщили, что ткут боевой стяг, «мечи обнажив», и что им предстоит выбирать, «кто в сече погибнет». Они предсказывают итог предстоящей битвы, пророчат смерть «Бриану-конунгу» и сообщают, что «Сигурда-ярла копья пронзят». Впрочем, валькирии не только сеют смерть — они же обещают защитить жизнь конунга Сигтрюгга.

Страшно теперь
Оглянуться. Смотри!
По небу мчатся
Багровые тучи.
Воинов кровь
Окрасила воздух, —
Только валькириям
Это воспеть!

Интересно, что валькирии, как некогда амазонки, не пользовались седлами. Они пели:

Мечи обнажив,
На диких конях,
Не знающих седел,
Прочь мы умчимся.

Только амазонки греческих мифов ездили без седел по той причине, что седла еще не были изобретены. А почему ездили таким неудобным образом валькирии — в эпоху, когда уже существовали не только седла, но и стремена, — остается загадкой… Завершив работу, воинственные ткачихи «разодрали свою ткань сверху донизу и порвали ее в клочья, и каждая из них взяла то, что у нее осталось в руке». Потом они «сели на коней и ускакали, шестеро — на юг и шестеро — на север».

Надо отметить, что, хотя основным занятием валькирий была забота о сражающихся и павших воинах, сами они тоже могли принимать участие в битвах. Об этом говорит, например, такой эпизод. Когда конунгу Хельги однажды в целях конспирации пришлось переодеться рабыней и молоть зерно на ручной мельнице, его недруги обратили внимание на то, что рабыня вертит жернова с отнюдь не женской силой. На что один из присутствующих возразил:

Дива тут нет,
что грохочет основа, —
конунга дочь
жернов вращает;
носилась она
над облаками,
сражаться могла,
как смелые викинги,
прежде чем Хельги
в плен ее взял…

В песнях «Старшей Эдды» повествуется о валькирии Сигрдриве, которая, надев кольчугу, спит на горе в ограде из щитов. Валькирия рассказала разбудившему ее Сигурду, что она нарушила приказ Одина и в бою отдала победу не тому, кому велел верховный бог. Один обещал победу старому конунгу Хьяльм-Гуннару, а Сигрдрива пожалела его противника Агнара, которого «никто не хотел взять под свою защиту». Добросердечная валькирия спасла незадачливого Агнара (причем совершенно бескорыстно, ибо ни о какой любви у них речь не шла), а Хьяльм-Гуннара погубила. За это Один «уколол ее шипом сна и сказал, что никогда больше она не победит в битве и что будет отдана замуж». Против замужества как такового валькирия ничего не имела, но она «дала обет не выходить замуж ни за кого, кто знает страх», после чего перспективы брака для нее отодвинулись на неопределенное время.

Видимо, воина, который совсем не знал бы страха, найти было достаточно трудно, поскольку о замужестве Сигрдривы далее ничего не говорится. Но в следующих песнях «Эдды» Сигрдрива каким-то неуловимым образом превращается в деву-воительницу Брюнхильд, которая живет в доме своего брата Атли. Атли предупредил сестру, что она получит свою долю наследства только в том случае, если выйдет замуж. Воительница пришла в смятение:

…Убивать ли бойцов мне?
Кольчугу надев,
Разить ли дружинников
Брату в подмогу?

В конце концов Брюнхильд выполняет волю брата и выходит замуж. Но в результате козней и путаницы в мужья ей достается не великий герой Сигурд, о котором мечтала воинственная невеста, а некто Гуннар, который хотя и был знатным конунгом, но подвигов, равных подвигам Сигурда, не совершал. После того как Сигурд, который волею судьбы стал мужем другой женщины, погибает, Брюнхильд надевает кольчугу и пронзает себя мечом. По дороге в Хель, царство мертвых, она вспоминает, как была валькирией, — теперь «Эдда» отождествляет ее с героиней песен о Сигрдриве.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №28  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:25 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Этот же сюжет лег в основу «Саги о Вёльсунгах», записанной в тринадцатом веке. Здесь опальная валькирия Брюнхильд, дочь и сестра конунгов, — не только воительница, но и в рукоделии «она искуснее всех женщин». Ей были ведомы «руны и прочие знания на всякие случаи жизни». При этом она «носила шлем и броню и ходила в бой», имя ее происходит от слов «брюн» — «броня» и «хильд» — «битва». Она называла себя «девой шита» и так говорила о себе: «…ношу я шлем с конунгами ратей; им прихожу я на помощь, и мне не наскучили битвы… Сражалась я в битве вместе с русским конунгом, и окрасились доспехи наши людской кровью, и этого жаждем мы вновь».

«Песнь о нибелунгах», написанная на схожий сюжет в эпоху победившего христианства, уже не могла считать Брюнхильд (в русском переводе «Брюнхильда») валькирией. Ни Вальгаллы, ни Одина, собирающего воинов для последней битвы богов, к этому времени уже не было. Не было и валькирий, по небу же теперь летали только ангелы. Поэтому в «Песни о нибелунгах» Брюнхильда — вполне земная женщина. Но воинственность ее от этого не уменьшается, скорее наоборот. И валькирии, которые помимо прочего прислуживали эйнхериям, разливали пиво и охотно одаривали героев своей любовью, кажутся скромными девочками на фоне норовистой богатырши.

Царила королева на острове морском,
Была она прекрасна и телом, и лицом,
Но женщины сильнее не видел мир досель.
Она могла, метнув копье, насквозь пробить им цель
И, бросив тяжкий камень, прыжком его догнать.
В трех состязаньях с нею был верх обязан взять
Любой, кто к королеве посвататься решался,
Но, проиграв хотя б одно, он головы лишался.

открыть спойлер
Король Гунтер, мечтавший о браке с воинственной королевой и готовый рискнуть головой, едва не отказался от поединка, когда увидел, как Брюнхильда снаряжается на битву:

Хоть щит ее широкий из золота и стали
Четыре сильных мужа с натугой поднимали
И был он посредине в три пяди толщиной,
Справлялась с ним играючи она рукой одной.
…Затем велела дева копье себе подать.
Она его умела без промаха кидать.
Огромно было древко тяжелого копья
И остры наконечника каленые края.
На то копье железа истратили немало —
Четыре с половиной четверика металла.
Три воина Брюнхильды несли его с трудом,
И горько пожалел король о сватовстве своем.
Державный Гунтер думал: «Да что же здесь творится?
Сам черт живым не выйдет из рук такой девицы…»

Трудно сказать, что бы случилось в этой ситуации с чертом, но Гунтер, во всяком случае, не сносил бы головы, если бы не его друг Зигфрид, который, укрывшись плащом-невидимкой, принял участие в сражении. В результате бились двое против одной, да и применение волшебного плаща явно не служило к чести обоих героев. Но победа над воинственной королевой была одержана, и свадьбу сыграли. Однако в первую же ночь новобрачная обиделась на мужа, который во время свадебного пира не ответил на ее вопрос. Снести такого оскорбления «амазонка» не могла и решила отказать супругу в радостях брачной ночи.

Сорочку на Брюнхильде король измял со зла.
Стал брать жену он силой, но дева сорвала
С себя свой крепкий пояс, скрутила мужа им,
И кончилась размолвка их расправой с молодым.
Как ни сопротивлялся униженный супруг,
Он был на крюк настенный повешен, словно тюк,
Чтоб сон жены тревожить объятьями не смел.
Лишь чудом в эту ночь король остался жив и цел.

Для того чтобы воспользоваться своими супружескими правами, королю вновь пришлось прибегнуть к помощи друга. Зигфрид пообещал, что смирит королеву в темноте, но лишать ее девственности не будет, предоставив это законному супругу. Но и такая упрощенная задача не сразу удалась «храбрейшему из мужей».

Как Зигфрид ни боролся с могучею женой,
Ей удалось его зажать меж шкафом и стеной.
«Увы! — храбрец подумал. — Пропали все мужья,
Коль здесь от рук девицы погибну нынче я:
Как только разнесется везде об этом весть,
Забудут жены, что на них управа в доме есть».

Впрочем, семейная жизнь германцев в результате урона не потерпела — в конце концов Зигфрид справился со своей противницей, после чего скромно удалился, предоставив мужу воспользоваться плодами чужой победы. Но обман не прошел даром: правда всплыла наружу, и ссора двух королев, Брюнхильды и жены Зигфрида, прекрасной Кримхильды, привела к самым печальным последствиям. Однако это были уже чисто женские интриги, хотя и обернувшиеся большой войной и гибелью королевства, но уже не имеющие отношения к теме «амазонок».

Похожую брачную ночь устроила своему супругу еще одна воинственная героиня скандинавского эпоса, королева Олёв, о которой рассказывает «Сага о Хрольве Жердинке и его воинах». Олёв была правительницей Саксланда. «Она вела себя как конунг-воитель, ходила со щитом и в кольчуге, подпоясанная мечом и со шлемом на голове. Нрав ее был таков: видом милая, а душою суровая и неприступная. В те времена люди говорили, что она была лучшей невестой в Северных Странах, о которой только знали люди, но она, однако, не хотела выходить замуж. Вот конунг Хельги прослышал об этой гордой королеве и посчитал, что его великая слава возрастет, если он женится на этой женщине, хотелось бы ей этого или нет».

Конунг отправился свататься, прихватив с собой целую армию, и застал королеву врасплох. Она поняла, что не успеет собрать войско и дать отпор настойчивому жениху. Свадьба была сыграна в тот же день. «Вечером тогда много пили, до самой ночи, и королева была очень весела, и никто не мог бы сказать, что она не рада этому браку». Но расчет Олёв оказался правильным: новобрачный на радостях хватил лишнего и оказался не способен ни к каким битвам — ни любовным, ни военным. «Королева же воспользовалась этим и уколола его сонным шипом». После чего «она сбрила ему все волосы и измазала дёгтем. Затем она взяла один кожаный мешок и положила туда немного одежды. После этого она затолкала конунга в этот мешок… и велела отнести его к кораблям. Тогда она разбудила его людей и сказала, что их конунг идет к кораблям и хочет отплывать, потому что сейчас хороший попутный ветер».

Пока похмельные соратники конунга выясняли, что за огромный кожаный мешок появился на борту их драккара и куда же делся сам конунг, пока они извлекали молодожена из мешка и смывали с него деготь, королева Олёв успела собрать многочисленное войско, «и конунг Хельги увидел, что теперь нет возможности напасть на нее. Они услышали с берега звуки труб и боевой сигнал. Конунг увидел, что наилучшим будет как можно быстрее убраться восвояси».

Саксон Грамматик, с упоминания о котором началась эта глава, приводит в своей обширнейшей хронике биографии нескольких «амазонок» из народа данов. И хотя реальность этих женщин историки ставят под сомнение, но по крайней мере в одном из пластов реальности — в мире саги и эпоса — «амазонки» знаменитого хрониста, уж во всяком случае, были ничуть не менее реальны, чем, например, преступная валькирия Сигрдрива. Поэтому авторы настоящей книги последуют за историком данов и перескажут с его слов замечательную биографию Алфхильды, принцессы, пиратки и королевы.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №29  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:26 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
Алфхильда была дочерью короля готов Сиварда, жившего примерно в пятом веке. Будущая пиратка славилась исключительной скромностью и даже ходила в чем-то наподобие паранджи, «дабы ее красота не будила страсти в окружающих», что отнюдь не считалось обязательным для германских дев. Но и такая экстремальная скромность казалась королю Сиварду недостаточной защитой для дочери, и он заточил ее в уединенных палатах, охраняемых ядовитыми змеями. А на случай, если какой-либо мужчина, не убоявшись змей и прельстившись зрелищем паранджи, попытался бы проникнуть в палаты, королем был издан приказ рубить нечестивцу голову и выставлять ее на колу на всеобщее обозрение к устрашению окружающих. Впрочем, головы рубили только тем, чьи попытки проникнуть к принцессе оканчивались неудачей. Смельчаку, который сумел бы преодолеть заслон, была обещана амнистия. И такой смельчак нашелся. Им оказался некто Алф, сын короля данов Сивальда. Уничтожив змей и пробравшись в заветные покои, принц потребовал руки красавицы. Однако Сивард, как это ни удивительно, оказался поборником женской эмансипации и объявил, что не может неволить дочь: она сама должна сделать свой выбор. Вообще говоря, выбирать принцессе было особо не из кого, ибо Алф оказался единственным выжившим претендентом и на второго такого надежды не было. Поэтому Алфхильда в разговоре с матерью весьма благожелательно отозвалась о своем поклоннике и о его смелости. Но королева придерживалась другой точки зрения. Быть может, ей попросту не хотелось расставаться с дочерью, во всяком случае, она обвинила принцессу в распутстве и в том, что та пленилась красивыми глазами жениха. Почтенная матрона объяснила девушке, что ее добродетель находится под угрозой. Но эта воспитательная акция привела к совершенно непредсказуемым последствиям: Алфхильда «поменяла женскую одежду на мужскую и, не будучи более скромнейшей из девиц, начала жизнь воинственного морского разбойника».

Алфхильда собрала шайку девушек, которые «придерживались таких же взглядов», и вместе с ними отправилась туда, где банда разбойников оплакивала своего погибшего в битве главаря. Паранджу принцесса к этому времени, судя по всему, сняла, потому что разбойники, увидев девицу, немедленно «сделали ее своим пиратским капитаном за ее красоту». Пираты сильно рисковали, выдвигая такой странный критерий для столь серьезного дела, как морской разбой. Но на этот раз фортуна оказалась на их стороне: Алфхильда быстро освоилась и «свершала дела, которые выходят за пределы женской доблести».

Отвергнутый жених тем временем пустился вдогонку за бежавшей невестой. В конце концов флот королевского сына столкнулся в море с превосходящими силами пиратки. Люди Алфа протестовали против неравной битвы, но принц придерживался строгих представлений о чести. Бой был принят. На стороне пиратов помимо Алфхильды сражались и другие женщины. Быть может, дрались они и неплохо, но, несмотря на численное превосходство, победа оказалась за мужчинами. Впрочем, о том, кто одержал окончательную победу в этой битве, сказать трудно. Один из соратников Алфа, Боргар, сбил шлем с головы Алфхильды и, «увидев гладкость ее подбородка, заявил, что предпочитает сражаться поцелуями, а не оружием». Об убитых Саксон Грамматик не сообщает. Но он повествует о том, как в конце концов захвативший Алфхильду Алф «заставил ее сменить свою мужскую одежду на женскую, а потом родил с ней дочь Гуриду». Что же касается Боргара, то он женился на пиратке Гроа и родил с ней сына Харальда.

открыть спойлер
Вторая «амазонка», о которой пишет Саксон Грамматик, знаменитая Ладгерда, жила в девятом веке. Предание, а вслед за ним и автор «Истории данов» связывают ее имя с легендарным датским конунгом из рода Инглингов по имени Рагнар и по прозвищу Лодброк, что значит «волосатые штаны». Но прославился Рагнар отнюдь не только замечательными штанами. В те годы шведский конунг Фре победил Сиварда, конунга Норвегии, и для пущего посрамления поверженного противника «заковал жен из рода Сиварда в оковы, поместил в бордель и предал их публичному поруганию». Рагнар, приходившийся внуком поверженному Сиварду, решил отомстить и за него, и за поруганных женщин. Когда он прибыл в Норвегию, многочисленные женщины, которые уже пострадали от насилия или же опасались его в будущем, «рьяно устремились в его лагерь в мужском облачении, заявляя, что они предпочтут смерть позору». Среди этих женщин была и некая Ладгерда — «умелая воительница, которая, будучи девушкой, обладала мужеством мужчины и сражалась в передних рядах среди храбрейших воинов, распустив волосы по плечам. Все поражались ее свершениям, потому что женщину в ней выдавали только ниспадающие на спину локоны».

Когда Рагнар отомстил убийце своего деда, он решил выяснить, что за «амазонку» он видел в передних рядах своего войска, и объявил, что приписывает свою победу этой единственной женщине. Узнав, что она была благородного происхождения, Рагнар отправил к ней сватов. «Амазонка» отвергла сватовство с внутренним презрением, которое побоялась высказать открыто. Она оставила королю надежду на то, что его страсть будет удовлетворена, но приказала, чтобы у ее порога с тех пор сидели на привязи медведь и собака, «надеясь охранить себя от пылких поползновений поклонника с помощью зверей». Но победителя шведов медведем было не запугать. Он силой оружия прорвался через заслон и сделал несговорчивую «амазонку» своей женой, родив с нею двух дочерей, чьи имена до летописца не дошли, и сына Фридлейфа.

Через некоторое время воинственная жена наскучила Рагнар. Он решил жениться на Торе, дочери шведского короля Геродда. Что же касается первой супруги, то Рагнар «вспомнил, что она когда-то давно натравила на него самых свирепых зверей, чтобы они убили его». Такого воспоминания супружеская любовь Рагнара не выдержала, и он уехал в Швецию и женился на другой. Но через некоторое время в Дании вспыхнула гражданская война, в которой Рагнар решил принять участие. Ему понадобилась военная помощь, и он вспомнил о первой жене. Ладгерда со вторым мужем и взрослым сыном собрала флотилию из ста двадцати кораблей и отправилась на зов. В боях Ладгерда вновь покрыла себя воинской славой. Но как жена и королева она оказалась не на высоте. Быть может, старая любовь оказалась сильнее новой. Так или иначе, вернувшись из битвы, Ладгерда спрятала под одеждами наконечник копья и ночью заколола своего второго мужа, узурпировав его титул и трон.

Скандинавские саги довольно часто рассказывают о воинственных женщинах. Как правило, это королевы, которые держатся за свою власть и не желают делиться ею с возможными женихами. Тема отвергнутого сватовства чаще напоминает бродячий сказочный мотив, чем реальную жизнь. И археологические находки на территории скандинавских стран не слишком часто говорят о северных «амазонках». И все-таки погребения женщин с оружием здесь встречаются. Так, в одном из датских погребений девятого века в Гердрупе была найдена могила современницы коварной Ладгерды. Женщину похоронили с копьем. Видимо, она прекрасно могла постоять за себя, потому что убитый с нею раб оружия не имел и предназначался не для охраны, а для услуг. А в Норвегии, в Оснесе, было найдено погребение десятого века, где голова вооруженной женщины покоилась на боевом щите. Это наводит на мысли о «девах щита» — именно так в германо-скандинавском эпосе назывались девушки, которые предпочитали меч и битву ткацкому станку и играм с подругами. И если реальность валькирий, носившихся по небу на своих конях, вызывает резонные сомнения, то «девы щита», безусловно, существовали, хотя и было их, судя по всему, очень немного.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №30  СообщениеДобавлено: 12 дек 2013, 22:27 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 25 ноя 2013, 19:23
Сообщения: 305
Пол: мужской
Страна: Скифия
i_007.jpg

Славяне

Такая диковинка, как женщины с оружием в руках, как, впрочем, и другие чудеса — одноглазые и козлоногие люди, люди с песьими головами, гигантские муравьи, добывающие золото, и грифы, его стерегущие, — всегда располагались, с точки зрения путешественников и историков, на окраинах цивилизованного мира. Интересно, что историки церковные в этом смысле не являлись исключением. Знаменитый Адам Бременский в своей книге «Деяния архиепископов гамбургской церкви», написанной в одиннадцатом веке, не ограничился описанием деяний архиепископов (хотя и они чудесны) и сообщил читателям о чудесах другого рода.

«С востока к Свеонии (нынешняя Швеция. — О. И.) примыкают Рифейские горы с их пустынными местностями и глубокими снегами: доступ в те края закрывают стада звероподобных людей. Там живут амазонки, циноцефалы и циклопы, у которых во лбу один глаз».

Впрочем, если информация о циклопах и выходит за тематические рамки книги об архиепископах, то об амазонках этого сказать нельзя, ибо они, по словам Адама Бременского, послужили в свое время во славу Церкви: «За то, что свеоны изгнали назначенного к ним епископа, их постигла небесная кара. Королевский сын Анунд, который был послан отцом завоевывать Край женщин, погиб вместе со всем своим войском от яда, подмешанного амазонками в водные источники». Кроме того, в стране разразилась засуха. И тогда злосчастные свеоны, наказанные амазонками и погодой одновременно, «отправили к архиепископу послов, прося простить их и вернуть изгнанного епископа, которому они обещали свою верность». Так амазонки-отравительницы способствовали духовному просветлению свеонов.

открыть спойлер
Как подлинный ученый Адам Бременский, отвлекшись ненадолго от основной темы своей книги, сообщает читателям ряд полезных сведений по этнографии амазонок:

«Говорят, где-то на берегах Балтийского моря обитают амазонки, их страну называют теперь Краем женщин. Иные рассказывают, что амазонки становятся беременны, выпив воды. Другие говорят, что они зачинают либо от проезжающих купцов, либо от тех, кого берут в плен, либо, наконец, от чудовищ, которые в этих землях не редкость. Последнее, полагаем, наиболее вероятно. Когда же дело доходит до родов, то оказывается, что, если плод мужского пола, это циноцефал, а если женского, то совершенно особая женщина, которая будет жить вместе с другими такими же, презирая общение с мужчинами. Если же в их край приезжает какой-нибудь мужчина, они изгоняют его совершенно по-мужски. Циноцефалы — это те, которые носят на плечах песью голову. Их часто берут в плен в Руссии, а говорят они, мешая слова и лай».

Сами славяне, рядом с землями которых средневековые авторы охотно «размещали» амазонок, тоже имели представление о воинственных женщинах. Но и они, в свою очередь, отодвигали амазонок подальше от границ известного им мира. Созданная в двенадцатом веке «Повесть временных лет» — самый ранний из дошедших до нас древнерусских летописных сводов — давала обзор разных племен и народов с кратким описанием их нравов. О некоторых из них летописец отзывался похвально, о многих, прежде всего отдаленных, сообщал, что они «всякое бесстыдство творят, считая его добродетелью». К «творящим бесстыдство» «Повесть» относит и амазонок:

«Амазонки же не имеют мужей, как скот бессловесный, но единожды в году, близко к весенним дням, выходят из своей земли и сочетаются с окрестных земель мужчинами, считая то время как бы неким торжеством и великим праздником. Когда же зачнут от них в чреве — снова покидают те места. Когда же придет время родить и если родится мальчик, то убивают его, если же девочка, то вскормят ее и прилежно воспитают».

Описывает автор и народы, у которых женщины, не являясь амазонками в полном смысле этого слова, все же «мужские дела совершают». Среди них он называет скифское племя «гилии». Вообще говоря, к тому времени, когда создавалась «Повесть», никаких скифов на свете уже не было. Но, видимо, слава об их замечательных женах продолжала жить в народе и волновать умы:

«Другой закон у гилий: жены у них пашут, и дома строят, и мужские дела совершают, но и любви предаются сколько хотят, не сдерживаемые вовсе своими мужьями и не стыдясь; есть среди них и храбрые женщины, умелые в охоте на зверей. Властвуют жены эти над мужьями своими и повелевают ими».

В отличие от историков едва ли не всех времен и народов чешский хронист Козьма Пражский помещает амазонок не на окраину известных ему земель, а на землю своей родины и возводит к самовластным и воинственным женщинам собственный народ. «Чешская хроника» Козьмы была написана приблизительно в ту же эпоху, что книга Адама Бременского и «Повесть временных лет», — в конце одиннадцатого и начале двенадцатого века. Она повествует о том, как некогда племенами, жившими на территории будущей Чехии и Словакии, управляли три сестры, «которых природа щедро одарила мудростью не меньшей, чем обычно наделяет мужчин». Старшая из них, по имени Кази, «в знании трав, в искусстве прорицания… не уступала Медее Колхидской, в искусстве же врачевания — Пеонию (мифический древнегреческий врач, исцелявший, в частности, богов. — О. И.), даже Парок (богини судьбы, — ред.) она часто заставляла прекращать свое нескончаемое занятие». Средняя сестра, Тэтка, «выстроила град и назвала его своим именем — Тэтин». Кроме того, Тэтка «научила глупый и невежественный народ поклоняться горным, лесным и водяным нимфам, наставляла его во всех суевериях и нечестивых обычаях». Интересно, что толерантный Козьма хотя и называет обычаи, введенные язычницей Тэткой, «нечестивыми», но о самой деве отзывается благожелательно:

Достойна хвалы была Тэтка, рожденьем хотя и вторая.
Женщина тонкого вкуса, свободно, без мужа жила.

Третья сестра, «по рождению самая младшая, но превосходившая всех мудростью», звалась Либуше. Она тоже выстроила город, которому дала свое имя, — Либушин, где стала правительницей и судьей. «При рассмотрении тяжб, возникавших в народе, она никого не обижала, со всеми была обходительной и даже более — любезной. Либуше была гордостью и славой женского пола». С особой осмотрительностью Либуше разбирала тяжбы, в которых были задействованы мужчины. Но все ее достоинства не спасли правительницу от гендерной дискриминации. Однажды истец, проигравший дело в ее суде, заявил:

«О, оскорбление, непереносимое для мужчин! Эта ничтожная женщина со своим лукавым умом берется разрешать мужские споры! Нам ведь хорошо известно, что женщина, стоит ли она или сидит в кресле, не располагает большим умом, а еще меньше его у нее, когда она возлежит на подушках! Поистине, пусть она в таком случае лучше имеет дело с мужчиной, а не принимает решения, касающиеся воинов. Хорошо ведь известно, что у всех женщин волос долог, а ум короток. Лучше мужчинам умереть, чем терпеть подобное. Природа выставила нас на позор народам и племенам за то, что мы не имеем правителя и судьи из мужчин и над нами тяготеют женские законы».

Оскорбленная Либуше не перенесла такого заявления и решила отказаться от власти. Она созвала народ на вече. «Когда все собрались, женщина, сидевшая на высоком престоле, обратилась к грубым мужчинам: „О, народ, ты несчастен и жалок, ты жить не умеешь свободно“». После чего потребовала, чтобы горожане сосватали ей мужа, каковому она передаст бразды правления, что и было исполнено. С этого времени правлению женщин на чешской земле пришел конец. А через некоторое время было покончено и с их личной независимостью. Хронист описывает, как именно это произошло. Правда, рассказанная им история очень напоминает ту, что некогда была описана Геродотом. Авторы настоящей книги подробно пересказали ее в главе «Степь». Но раз уж мы предоставили слово Геродоту, у нас нет никаких оснований отказать в этом поборнику прав женщин и весьма уважаемому хронисту Козьме Пражскому. Что мы и делаем:

«В то время девушки этой страны достигали зрелости быстро: подобно амазонкам, они жаждали военного оружия и избирали себе предводительниц; они занимались военным делом так же, как и молодые люди, и охотились в лесах, как мужчины; и поэтому не мужчины избирали себе девушек в жены, а сами девушки, когда желали, выбирали себе мужей и, подобно скифскому племени, плавкам (Plauci) или печенегам, они не знали различии между мужской и женской одеждой. Смелость женщин возросла настолько, что на одной скале, недалеко от названного града, они воздвигли себе град, защитой которому служила природа, и дали этому граду название Девин, от слова „дева“. Юноши, видя все это, очень рассердились на девушек и, собравшись в еще большем числе, выстроили неподалеку град на другой скале среди чаши, на расстоянии не более чем звук рога; теперешние люди называют этот город Вышеградом; в те же времена он носил название Храстен, от слова „чаща“. Так как девушки нередко превосходили юношей в хитрости и умении обманывать, а юноши часто были более храбрыми, чем девушки, поэтому между ними то возникала война, то наступал мир. И однажды, когда был заключен между ними мир, обе стороны решили собраться для общей еды и питья и в течение трех дней без оружия веселиться в условленном месте. Что же дальше? Юноши стали пировать с девушками, как хищные волки, которые ищут добычи и стремятся ворваться в овчарню. Первый день они провели весело; шел пир, происходило обильное возлияние.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 52 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.

Текущее время: 09 май 2021, 23:52

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти:  

 

 

 

cron