К ИСТОКУ

о развитии Божественного Начала в Человеке

* Вход   * Регистрация * FAQ * НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ  * Ваши сообщения 

Текущее время: 19 авг 2017, 07:40

Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 81 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6
Автор Сообщение
Сообщение №76  СообщениеДобавлено: 07 окт 2014, 17:27 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 17 окт 2013, 17:25
Сообщения: 627
Пол: мужской
89

Сделай очковые стекла для глаз, чтобы видеть Луну большой.
У одних слабнет и становится хриплым голос, у других портится зрение. Сопротивляясь отчасти благодаря большому искусству в изготовлении стекол беспрерывно нападающей старости, Леонардо не настолько успешно преодолевает злобу и каверзы недоброжелателей, переполняющие быстротекущие дни, и нет необходимости их удою вылавливать как некую редкостную рыбину. Частично из-за этого покуда не удается изготовить обещанные зеркала для нагревания воды с помощью солнечного жара, что уменьшит расходы при изготовлении сукна, так как в Римской области топливо дорогое. Притом, что Джулиано Медичи увлечен астрологией и каббалой и его взор устремляется в мироздание, по крови он скорее находчивый коммерсант, хотя широта интересов и любознательность помогают ему лучше понять своего инженера.
И он со всей охотой защитил бы его от какого бы ни было несправедливого обвинения, однако часто отсутствует, находясь с войском как гонфальоньер св. церкви, или скрывается около папы, тогда как Леонардо остается с преследователями и злобными завистниками, не имея достаточно времени на хорошо аргументированную жалобу.
К счастью, взамен и на все другие подобные случаи у Мастера есть еще адресат; к этому он обращается без расчета на помощь или же выгоду, но сам желая ему способствовать в его занятиях и выступая как опытнейший наставник. Не имеющий определенной внешности, точно как Иисус в характеристике Николая Кузанского, тот адресат есть не иначе как предполагаемый читатель его сочинений: оказываясь без защиты перед двумя или тремя негодяями, Мастер решается помогать всему человечеству.
И если бы ты даже имел любовь к предмету, тебя отшатнуло бы отвращение, и если бы даже не отшатнуло оно, то, может быть, тебе помешал бы страх находиться в ночную пору в обществе подобных разрезанных на части, ободранных, страшных видом своим мертвецов; и даже если это не помешало бы тебе, быть может, будет недоставать тебе точности рисунка, необходимой в подобных изображениях. И если бы ты овладел рисунком, у тебя не было бы еще знания перспективы; и даже если бы рисунок и сопровождался знанием последней, то требовался бы еще строй геометрического доказательства и метод расчета сил и крепости мышц. И, может быть, терпения не хватит у тебя, и ты не будешь прилежен. Обладал ли я всем этим или нет, об этом дадут ответ 120 мною составленных книг, причем не мешали мне ни корысть, ни нерадение, а только время. Прощай.
открыть спойлер
Но одно дело, как мы о себе думаем, другое – как о нас напишут впоследствии, если найдется трудолюбивый человек, который станет для этого стараться, и совершенно иное, какими мы представляемся нашим знакомым: при том, что привыкание делает людей отчасти слепыми, мнения доброжелательного человека и ненавидящего различны. Завидующие Мастеру немцы, кичась якобы свойственной им преимущественно перед жителями Италии чистоплотностью, к анатомическому свинству относят каждую вещь, если унюхают приставший каким-либо образом запах мертвого тела. На самом же деле, когда исследователю необходимо иметь возле себя какие-нибудь отдельные органы для наиболее внимательного изучения, он их приготавливает путем вымачивания в проточной воде или же кипятит или высушивает, так что не остается малейшего запаха. Конечно, если невидимые частицы гнездятся в складках одежды или в трещинах кожи на руках, их оттуда не выкуришь; однако они оказываются настолько ничтожны, что, помимо самого носителя, никто другой не может их обнаружить. Тем не менее Мастера обвинили, будто под постелью он держит отрезанные головы, а в ретортах сохраняет глаза, которые отдельно добывает на кладбищах и варит в кипятке, как если это куриные яйца.
Немецкие зеркальные мастера за его помощь и гостеприимство еще и наговорили, что Леонардо имеет сношение с нечистой силой, а это в те времена угрожало серьезной опасностью. Хотя просвещение распространяется, невежество ему с трудом уступает: с севера, из-за Альп, уже надвигаются дымы многих костров, на которых сжигаются такие преступники. Сочинение двух доминиканцев из Верхней Германии, гнуснейшая книжка, называемая «Молотом против ведьм», разошлась, отпечатанная во множестве экземпляров, и там для прилежных ловцов сказано достаточно о тех, кто распутничает с инкубами и суккубами, кто нашептыванием губит и изводит младенцев во чреве матери, урожай на полях, виноград на лозах, домашнюю скотину и прочее. Хотя, находясь в папском дворце, странно было бы нарочно вредить сельским хозяевам, имеющегося в указанной книжке упоминания о вскрывающих могилы хватает, чтобы обвинить Леонардо за его анатомию, при том что сношения с нечистой силой как дурная болезнь, слух о которой прилипчив и пятнает невинного человека.
Что касается зеркальщиков-немцев, допущенных в мастерскую для помощи, то мастеру Георгу Леонардо предложил вместе обедать, чтобы, помимо экономии средств, он приобретал знание итальянского языка; тот же, пренебрегая полезными для него предложениями, требовал дать ему деревянные модели изобретений, которые хотел увезти в свою страну. Мастер отказал ему в этом, однако согласился дать чертежи. Вместо благодарности немец его покинул и устроил другую мастерскую, где изготавливал зеркала для продажи на ярмарках, и все это ему сходило с рук. Еще другой немец, Иоганн, всякий день находившийся в мастерской Леонардо, шпионил за ним, желая видеть и понять то, что здесь делается, и разнести по всему свету, и еще жаловался и обижался, будто прибытие Леонардо лишило его внимания Джулиано Великолепного, которым он прежде пользовался. В конце концов с целью причинить Леонардо больший вред и ради собственной выгоды Иоганн убедил названного Георга продать ему весь его инструмент и оставить мастерскую, хотя до этого заполнил зеркальными мастерскими помещения Бельведера и переманил к себе многих умелых работников, чем сильно стеснил Мастера в его предприятиях.
И вот эти-то люди оказались причиною, что папа запретил ему занятия в госпитале и велел строго придерживаться его распоряжения. Впрочем, доносчик только еще добавил к ранее возникшему неудовольствию первосвященника, поскольку, находясь среди людей, стремящихся к быстрому и окончательному результату, Леонардо с его кропотливостью и чрезмерной заботой о вещах, представляющихся несведущему человеку второстепенными, сильно проигрывал. «Говорят, – пересказывает Вазари где-то услышанную историю, – что Леонардо, получивший однажды от папы заказ на небольшую картинку, тотчас стал перегонять масла и травы для получения лака. На что папа Лев заметил:
– Увы! Этот не сделает ничего, раз он начинает думать о конце, прежде чем начать работу».
Возможно, эта история недостоверная, но пустивший ее в оборот в силу интуиции бессознательно ухватил наиболее важную достоверность. Держа работу в руках, чтобы не распалась от случайной небрежности, вывязывающий вершу догадывается о близости завершения по нарастающему напряжению прутьев; и чем дальше продвигается труд, тем стремительней оно прибавляется. Так что в преклонные лета от длительного беспрерывного усилия иной раз дрожат пальцы – строителю становится страшно, и он, можно сказать, нарочно забегает вперед, желая убедиться в безопасности брода. Поскольку же Мастер в отличие от других не делит работу на отдельные произведения или опусы, как это принято у музыкантов, еще неизвестно, для чего этот лак: для неважной картины, заказанной папою, или он намерен его применить как раз для завершения, которое, вне всяких сомнений, должно оказаться чрезвычайно значительным и соответственно прочным.
Если ты хочешь сделать тонкие и ровные стекла, то выдувай пузыри между двумя бронзовыми или мраморными досками, и выдувай их настолько, что они будут лопаться от твоего дыхания, и стекла будут настолько гладкими и тонкими, что будут гнуться. Потом ты наклеишь стекло лаком на картину, и это стекло благодаря своей тонкости не будет лопаться ни при каком толчке.
Хотя новизна есть не что другое, как преступление правила, с точки зрения человеческой косности она хуже убийства или воровства. Поэтому при благородной доверчивости характера Мастер правильно делает, что не допускает посетителей во все комнаты из предоставленных ему администрацией папы. Если же, не приведи господь, кому удастся проникнуть в доступное только близким, доверенным людям помещение, этот человек убедится, что подозрительность доносчиков возникла не на пустом месте и что нужна большая догадливость, чтобы определить, откуда происходят достижения Мастера: из благородства намерений, таланта, терпения и предварительной практики живописи или изображенное на доске существо, соблазнительное и вместе отталкивающее, проникающее далеко, но и удерживающее поблизости таинственным объятием духа, есть плод сношения с инкубами и суккубами или другими демонскими созданиями, о чьих происках предупреждают авторы «Молота против ведьм».

90

Если геометрия сводит всякую поверхность, окруженную линией, к фигуре квадрата и каждое тело к фигуре куба, а арифметика делает то же самое со своими кубическими и квадратными корнями, то обе эти науки распространяются только на изучение, прерывных и непрерывных количеств, но не трудятся над качеством и красотой творений природы и украшением мира, как это делает живопись.
Леонардо обычно полагают превыше всего преданным измерению, числам и всяческой точности, но из приведенной записи видно, как не поддающееся исчислению искусство живописца выступает в виде последнего аргумента.
Удивление какого-нибудь постороннего человека, тайно, без спросу проникшего в самую дальнюю из предоставленных Мастеру комнат, оказалось бы наибольшим, если бы такое случилось в довольно редкие дни, которые тот отдает занятию этим своим искусством, да еще если внезапный свидетель мало знаком с обычаями папского двора в понтификат Льва X, похожего скорее на вертеп, чем на основание и сердцевину христианской церкви, тогда как одно из действующих лиц представления внешностью напоминает языческого друида, жреца древних галлов, каким он рисуется в воображении. «Его – Леонардо – голова была покрыта длинными волосами, брови были такие густые и борода такая длинная, что он казался олицетворением благородной учености, каким до него были друид Гермес и древний Прометей», – сообщает миланец Паоло Ломаццо в сочинении «Храм живописи». С возрастом волосы поредели, а отливающая золотом борода сделалась прозрачной и давала возможность видеть покатый подбородок, подобный сточенному водой морскому камню, как он просвечивает сквозь пену убегающей волны. Однако же опускающаяся иной раз для краткого отдыха рука живописца с внезапно наполняющимися венозной кровью бугорчатыми жилами и плоскими, обточенными соприкосновением с инструментом ногтями мастерового создавала впечатление старческого проворства и силы. Обстановку представления в целом Леонардо описывает следующими словами:
Живописец с большим удобством сидит перед своим произведением, хорошо одетый, и движет легчайшую кисть с чарующими красками; и убран он одеждами так, как это ему нравится; и жилище его полно чарующих картин и чисто; и нередко его сопровождает музыка или чтецы различных прекрасных произведений, которые слушаются с большим удовольствием.
В увлечении доказательством преимущества живописи перед другими искусствами он, по обыкновению, преувеличивает, но комната в самом деле отличается удобством, поскольку здесь все устроено, как Мастер приказывал: столы сделаны на козлах, чтобы их легче было передвигать, различные ненужные и не доставляющие удовольствия глазу предметы домашнего обихода скрыты за перегородкой, а окна увеличены и затянуты промасленной бумагой, оттого помещение также и в яркую солнечную погоду заполнено ровным рассеянным светом, подобно легчайшему ветерку, овевающему синьору Пачифику Брандано, поместившуюся на возвышении в кресле, поставленном относительно Мастера наискосок. Поэтому синьора повернулась к своему живописцу, легко опершись на подлокотник и кистью правой руки притрагиваясь к запястью левой: покуда синьора Пачифика не устает, позвоночник ее выпрямлен, что при некоторой грузности фигуры показывает большую энергию и силу мышц. Подруга Джулиано Медичи, гонфалоньера св. Римской церкви, смотрит на Мастера, как бы ему покровительствуя; и это понятно, если иметь в виду положение и сан ее господина и возлюбленного. Не каждый легко выдерживает тяжесть подобного взгляда, впрочем, смягчаемого прелестной улыбкой, как однодневная бабочка витающей около ее губ.
В зависимости от того, как продвинулась работа к тому времени, когда предполагаемый тайный посетитель проник в мастерскую, он, если истек достаточный срок и Мастер вышел к сфумато, рассеянию, мог бы увидеть точно такую улыбку на укрепленной в мольберте доске. Правда, нельзя быть уверенным полностью, что чему служит причиной и свойственна ли такая улыбка синьоре, или же она является изобретением Мастера, тогда как его модель ей подражает.
Тем более задолго до этого во Флоренции смутная с косиною улыбка распространялась, как помнит читатель, благодаря излучению некоторых скульптур, отлитых в мастерской Вероккио по моделям его ученика и сотрудника. Впрочем, возможно и допустимо, что присутствовавший здесь с инструментом, лирой ди браччо, Аталант Миллиоротти способствовал благоприятному расположению духа синьоры, которую недаром прозвали Джоконда, то есть Играющая, а это, в свою очередь, хорошо согласуется с описанием, сделанным самим Леонардо, и словами Вазари, когда тот говорит, что, дескать, во время работы над портретом Мастер держал для своей модели «...певцов, музыкантов и постоянно шутов, поддерживавших в ней веселость, чтобы избежать той унылости, которую живопись обычно придает портретам, тогда как в этом портрете Леонардо была улыбка настолько приятная, что он казался чем-то скорее божественным, чем человеческим, и почитался произведением чудесным, ибо сама жизнь не могла быть иной». Также Аталант прочитывал иной раз вслух для развлечения какие-нибудь веселые стихи или новеллы известных авторов, которых большую часть не так удобно цитировать, поскольку понятия о приличном быстро изменяются, и тончайшая улыбка синьоры Пачифики нередко возбуждалась сальностями, в другие времена заставляющими краснеть и наборщиков.
Много впоследствии, когда «Джоконда» прославилась повсеместно, один английский медик, рассматривая знаменитый портрет и основываясь на положении рук, сложенных на животе и как бы прикрывающих его от нечаянного повреждения, заключил, будто синьора беременна. Согласившись с чрезмерно догадливым медиком, придется признать, что, помимо Леонардо, синьоры, Аталанта Миллиоротти и неизвестного, притаившегося за ширмами зрителя, присутствовавших тогда в Бельведере в комнатах Мастера, придется назвать еще Ипполито Медичи, будущего префекта города Рима и кардинала. Однако синьора Пачифика прибыла из Урбино через Флоренцию, где впервые встретилась с Мастером, имея на руках сына от Медичи уже двухлетним, а других детей у нее не было. Так что от остроумного предположения придется отказываться; а жаль, поскольку, имея в виду траурную вуаль, знак вдовства, прикрывающую прическу синьоры, оно как нельзя лучше отвечает излюбленному Леонардо принципу пары противоположностей, а именно – жизнь против смерти. Но все же возможно избежать большего убытка и сохранить достойное Мастера глубокомыслие, переведя беременность этой Джоконды, так сказать, в метафорический ряд.

_________________
Уважаемые читатели! Для того чтобы отображались все картинки необходима регистрация.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №77  СообщениеДобавлено: 07 окт 2014, 17:28 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 17 окт 2013, 17:25
Сообщения: 627
Пол: мужской
91

Посмотри, что ближе человеку: имя человека или образ этого человека? Имя человека меняется в разных странах, а форма изменяется только смертью.
Называя картины детьми художника, Леонардо другой раз приводил анекдот, придуманный к случаю и, правду говоря, довольно плоский: когда-де одного живописца спросили, почему его дети, рожденные в браке, имеют безобразную внешность, в то время как в картинах фигуры миловидны и привлекательны, тот ответил, что детей он делает ночью в темноте, а живописью занимается днем, когда недостатки хорошо видно и он может их исправить. Удивительно, но людей ужасает или, наоборот, утешает и радует то самое, что их утешало и радовало в глубокой древности, тогда как вещи, казавшиеся вчера смешными наиболее тонкому человеку, сегодня представляются неостроумными и плоскими самому невежественному. И все же из приведенной непритязательной шутки возможно извлечь полезный для понимания смысл, а именно из выражения дети художника, поскольку будет невыносимой пошлостью и ложью сказать о произведениях Леонардо, что тут, дескать, мгновение останавливается и застывает, выхваченное из потока времени. И это происходит из-за особенного качества самостоятельной медленно текущей жизни, свойственного его произведениям и не много зависящего от сходства с моделью и вообще от правдоподобия: в сырых темных подвалах, бывает, появляется на стенах плесень, располагающаяся необыкновенными узорами и ни на что не похожая, однако изумительным запахом свежести раскрывающая свою живую природу. Так и с живописью Леонардо, когда излучение жизненного тепла и влажности дает себя обнаружить вместе с первым касанием грифеля о приготовленный грунт, хотя метафорические роды длятся сравнительно с обыкновенными родами долго.
Между тем притаившийся вымышленный свидетель, в каком бы состоянии он ни застал готовящееся произведение, присутствуя при метаморфозе, когда касание мертвого о мертвое, то есть грифеля или другого орудия живописца к грунту, становится причиной и местом возникновения жизни, сонной, как просыпающийся ребенок, станет испытывать страх, словно бы явился свидетелем черной магии. И тут всякие упоминания о музыкантах и чтецах, хотя бы Мастер в самом деле для этого старался, покажутся детскими выдумками сравнительно с могучей игрою создания, затеянной им здесь, на доске, когда чудесное излучение, или эманация жизни, усиливается лавинообразно, доска раскрывается в мир и стены за нею рушатся как бы от звуков трубы, сокрушающей библейский Иерихон.
открыть спойлер
Мастер видит страшно далеко, и за спиною Джоконды разворачивается долина реки, вьющейся в теснине между скалами, чему нету и малейшего подобия в низменной болотистой окрестности Рима. Отчасти это напоминает вид, открывающийся с какой-нибудь возвышенности вниз по течению Арно, когда с каждым поворотом реки и в соответствии с мерою удаления местность все больше растворяется в потоках воздуха и света и близко к горизонту ничего нельзя различить, помимо тусклого мерцания; при этом кажется, будто река течет на небо.
Что касается правдоподобия безотносительно к чему-нибудь определенному, то, имея в виду готовый портрет, Вазари сообщает следующее: «Изображение это давало возможность всякому, кто хотел постичь, насколько искусство способно подражать природе, легко в этом убедиться, ибо в нем были переданы все мельчайшие подробности, какие только доступны тонкостям живописи. Действительно, в этом лице глаза обладали тем блеском и той влажностью, какие мы видим в живом человеке, а вокруг них была сизая красноватость и те волоски, передать которые невозможно без владения величайшими тонкостями живописи. Ресницы же благодаря тому, что было показано, как волоски их вырастают на теле, где гуще, а где реже и как они располагаются вокруг глаза в соответствии с порами кожи, не могли быть изображены более натурально. Нос со всей красотой своих розоватых и нежных отверстий имел вид живого. Рот с его особым разрезом и своими концами, соединенными алостью губ, поистине казался не красками, а живой плотью. А всякий, кто внимательнейшим образом вглядывался в дужку шеи, видел в ней биение пульса, и действительно, можно сказать, что она была написана так, чтобы заставить содрогнуться и испугать всякого самонадеянного художника».
Людей, предпочитающих их родному наречию латынь, Данте называл преступниками и прелюбодеями, тогда как Леонардо, гневаясь на аббревиаторов, или сократителей, считал для них наиболее подходящим общество диких зверей. Какого наказания заслуживает Джорджо Вазари, в других случаях показывающий большую тонкость суждения, если произведение, исключительное по важности и достойное стать завершением громадной деятельности Мастера, оценивает, как если это удачное изделие фальшивомонетчика? Малопривлекательные подробности писатель громоздит одна на другую, так что оторопь берет; когда же дело доходит до биения пульса, якобы видного на дужке шеи, живому воображению представляется полевая ящерица – Леонардов Левиафан, застывший на поверхности нагретого солнцем камня, и в том месте, где у людей бывает зоб, вздувается и опадает желвак довольно мерзкого вида. Тот, кто видел «Джоконду», легко обнаружит несоответствия, допущенные биографом, настаивающим на волосках, которым Леонардо, по его словам, каждому определил правильное место. Но что Вазари частично угадал, так это чувство томления и страха, охватывающее не только живописца, но каждого зрителя, как если бы он опасался, что на месте прелестной возлюбленной Джулиано Медичи внезапно окажется обольстительное чудовище, какая-нибудь морская сирена наподобие той, какая, по свидетельству хроникера, в лето 1435 года продавалась на рыбном базаре во Флоренции. Кстати, разворачивающийся за спиною Джоконды пейзаж много имеет от морских полей, как они видны, когда обнажаются при отливе. Ввиду всего этого будет понятно, что, если, как выражается Вазари, «внимательнейшим образом вглядываться в дужку шеи», можно заметить не биение пульса, но более медленное движение, соответствующее чередованию и ритму морских приливов и отливов. Также и определение улыбки как «приятной» приблизительно и неточно и не охватывает явления, известного теперь в целом свете как улыбка Джоконды: от сношения с инкубами и суккубами не такие вещи рождаются. Да и неправильно толковать указанное завершение попросту или вовсе отказывать ему в толковании, к чему склонны исследователи, усматривающие в чужом глубокомыслии покушение на их собственное. Вазари же извиняет то обстоятельство, что «Джоконда» покинула Италию, когда ему было неполных четыре года.
– Вот так раз! – скажет читатель. – К чему, в таком случае, знать его мнение, заведомо ошибочное?
А к тому, что это еще и заблуждение многих, поскольку общее мнение нередко является не чем другим, как широко распространившейся ложью.
Исходя, по-видимому, из общего мнения, Вазари приписывает самому завершению, то есть «Джоконде», качество незавершенности, говоря, что, протрудившись четыре года, живописец оставил работу неоконченной. Является ли такое утверждение ложным? И да и нет. Да, потому что невозможно вообразить живописца, который с большею тщательностью отделывает каждый малейший участок поверхности своего произведения. В этом смысле «Джоконда» как нельзя лучше готова к тому, чтобы вставить ее в красивую раму и передать заказчику – пусть бы он радовался, а живописец довольствовался полученной им значительной суммою денег. Но заключение о ее незаконченности также не полностью ложно, скажет человек, понимающий незаконченность как непременное качество жизни и что окончить – означает убить. Ведь когда Леонардо придумывал особенное покрытие из тончайшего стекла, чтобы предохранить картину от неосторожного прикосновения и порчи, он одновременно искал совершенной прозрачности, не желая препятствовать эманации жизни распространяться и чтобы не дать картине погибнуть как бы от удушья. Но попрекавший живописца, будто бы он заботится об окончании, не приступая к началу, папа Лев о том, надо полагать, не догадывался.
Так случилось, что аретинец Джорджо Вазари, имевший редкую память и девяти лет знавший наизусть большую часть «Энеиды» Вергилия, в этом возрасте проводил ежедневно по два часа в обществе своего ровесника Ипполито, родившегося от Джулиано Медичи и Пачифики Брандано, Играющей, а также другого малолетнего Медичи, Алессандро; и все они вместе воспитывались поблизости папы Льва, а затем папы Климента из той же фамилии. Джорджо Вазари пришлось горько оплакивать папу Льва, как и папу Климента, умерших своею смертью, а скоро затем сына Джоконды, кардинала Ипполито, отравленного племянником Алессандро, с которым он воспитывался. Можно подумать, что Пачифика Брандано, лишившаяся вначале своего испанского мужа, после возлюбленного, а затем прямого потомства в лице кардинала Ипполито, взамен многочисленных частых утрат вознаграждена была чудесной способностью плодить двойников, происходящей, как естественно предположить, из качества самостоятельной жизни, присущей произведениям Мастера. Одетые и причесанные, как эта Джоконда, одетые иначе, совершенно раздетые, какой ее представляли наиболее наглые из многочисленных упорных поклонников, они сходны со своим образцом, но скорее как сестры между собою или дети с родителями – как Мария и Анна в известном картоне для флорентийской Аннунциаты. Так же, по-видимому, соотносятся единственная и подлинная «Джоконда» с действительной внешностью синьоры Пачифики: можно сказать, что синьора есть первая попытка природы, тогда как для окончательного осуществления замысла понадобится содействие Мастера.
Вазари отождествляет модель самого знаменитого портрета в истории живописи не с Пачификой Брандано, но с моною Лизой ди Антонио Мария ди Нольдо Герардини, женой флорентийского гражданина Франческо дель Джокондо.
Если это действительно так, почему синьора имеет поверх прически обычную вдовам траурную вуаль, хотя Франческо скончался еще много позднее живописца «Джоконды»? Также Вазари не объясняет причину, отчего произведение с его редкостными достоинствами не досталось заказчику, но оставалось долгое время у Мастера в величайшем секрете. Это покажется еще удивительнее, если, согласившись с Вазари, предположить, что «Джоконда» создавалась вскоре после возвращения Леонардо на родину и службы у Борджа, когда он был озабочен соперничеством с Микеланджело Буонарроти и мог воспользоваться этой изумительной вещью для доказательства своего превосходства.
С другой стороны, версия с Пачификой Брандано небезупречна. Так, многие недоумевают, возможно ли, чтобы к своему величайшему произведению Мастер подошел, когда его ожидают у порога старость, болезни, а за ними и смерть? Некоторые, хотя не согласны с Вазари, называют вместо синьоры Пачифики неаполитанку Констанцу д'Авалос, ссылаясь на известный сонет, где имена Мастера и этой Констанцы поставлены рядом. Однако при равной неопределенности версий автору, по-видимому, принадлежит право выбора, даже если он руководствуется целями, относящимися к форме его сочинения, как композиция и другие подобные вещи.

92

О геометрической игре. Здесь описаны приемы, позволяющие производить бесконечное разнообразие квадратур в случае поверхностей, ограниченных кривыми линиями. Квадрат есть конец преобразования геометрических поверхностей. Кончено июля 7 дня в 23 часа, в Бельведере, в комнате для занятий, устроенной для меня Джулиано Медичи Великолепным, 1514.
– Высшим счастьем человека на земле, – говорил Никколо Макьявелли, – является возможность участия в управлении государством; а когда тирания не дает нам этого, не остается ничего другого, как искать его в ученых занятиях, ожидая лучших времен и собирая уроки опыта для потомства.
После того как Медичи возвратились в Тоскану, секретаря совета Десяти обвинили в заговоре, били плетьми и сослали в его имение в Сан-Кашьяно. Там он, по его словам, проводил часть дневного времени на постоялом дворе в разговорах с проезжающими, тогда как вечером и ночью беседовал с людьми древности, расспрашивая о смысле их деяний. При этом он забывал все тревоги и отчасти глушил жажду деятельности, подтачивавшую его существование. Но все же многого ему недоставало для исцеления; так что, прослышав о намерении папы сделать Джулиано Великолепного князем Эмилии, Модены и Реджо, чтобы, объединив названные области Италии, прибавить их к владениям церкви, Макьявелли стал хлопотать, желая поступить на службу и помочь тем самым Медичи, которые его опозорили и изгнали. Когда его упрекали за это, он с необычайной горячностью возражал, не задумываясь, поставить свое достоинство после государственной выгоды, а не наоборот, как это свойственно итальянцам.
Знаменитое впоследствии сочинение «Государь», герой которого, образцовый в делах управления и всевозможных злодействах, списан с Цезаря Борджа, Макьявелли тогда снабдил посвящением Джулиано Медичи, гонфалоньеру св. церкви и капитану папской гвардии: как ни изображай инженеров, художников и разных советчиков подлинными владельцами и устроителями, все вертится вокруг этих князей. С другой стороны, история прямо свидетельствует, что относительно таких, как Джулиано, судьба бывает слепа, бестолкова и непоследовательна, в то время как для художника, инженера или писателя вместо судьбы – его намерения и упорство, остающиеся в его распоряжении, кто бы им ни командовал. 24 сентября 1514 года Леонардо в сопровождении Франческо Мельци и одного слуги достиг города Пармы и приступил к составлению географических карт, необходимых на случай военных действий. Находясь на вершинах холмов, на высоких башнях и в других местах, откуда хорошо видна окрестность, Мастер проворно орудовал угломерным инструментом и одновременно наблюдал и обдумывал вещи, которые, может быть, не относятся к географии.
В книге, выкупленной у торговца бумагой годом раньше в Милане, первая запись имеет непосредственным поводом молнию, ударившую в миланскую Кредитную башню, где он вполне в духе Аристотеля рассуждает о силе пустоты, пожирающей окружающий ее воздух. По совпадению, спустя ровно год, минуя некоторые остававшиеся покуда незаполненными листы, на последнем, восьмидесятом, Леонардо вновь записал о пустоте, на этот раз образуемой, если воздух частично обращается в дождь, о чем он размышлял, находясь наверху одной Пармской башни. Таким образом, при начале и конце так называемого «Кодекса Е» одна напротив другой, как бы для надзора и охранения, возвышаются башни. И тут начинает действовать воображение, которому остается их соединить натянутым прочным канатом, по возможности чтобы не касался земли, хотя это трудно ввиду ее выпуклости, и посредине подвесить Коня вместе с проблемами, зачатыми в глиняном чреве ввиду императорской свадьбы, когда Моро велел его перетаскивать из Корте Веккио на пустырь перед замком Сфорца. Как и должно быть для вещи, которая в действительности не существует и питается чистой возможностью, Конь сильно исхудал и насквозь просвечивает, так что растягивающие его шкуру подобно тончайшим прутьям чертежные линии даже больше заметны сравнительно с его внешними очертаниями. Хотя если воображаемый конь, воспринимаемый на высоте, надо полагать, внутренним зрением, как бледная дневная луна, удачно повертывается под лучами солнца, его бок вспыхивает внезапно и слепит наблюдателя. Так прозрачное стекло, вдруг сдвинувшись, когда окно растворяют, отражает слепящий солнечный свет.
В числе параграфов знаменитого «Кодекса Е» нашли место несколько важных, которые касаются груза, подвешенного к растянутой между опорами нити: есть мнение, будто одних только этих параграфов хватит, чтобы считать Леонардо величайшим механиком. Но хотя мало кто полностью отрицает его заслуги в этой области, находятся люди, упорно и злостно пытающиеся их преуменьшить. Эти показывают, что Галилей первым применил выражение момент силы к понятию, принятому в механике в настоящее время, и что-де если кто придумывает название какой-нибудь вещи, тот ее и открывает. Однако, догадываясь, что их аргументация шаткая, эти хулители еще и чернят все целиком научные занятия Мастера: не ставя ни в грош исключительную кропотливость в исследованиях, они не видят огней истины, зажигаемых его интуицией то там, то здесь. Если же такие огни иной раз бывают и слабы, они нуждаются скорее в бережном укрытии, но не в кричащей надменности тех, кто, не гнушаясь пошлыми обвинениями, посмеивается, что Леонардо, дескать, за многое брался, но мало доводил до конца и вместо правильного научного рассуждения злоупотреблял метафорами и аналогиями.
Не существует великого человека, которого не осуждали бы другие авторитетные и умные люди. Не Декарт ли распространялся о Галилее, что тому недостает важного качества, так как он постоянно делает отступления и не останавливается, чтобы до конца выяснить какой-нибудь научный вопрос. «Это показывает, – утверждает Картезий, – что он не исследовал систематически, но, не отыскивая первопричину природы, изучал только основания некоторых отдельных явлений, и следовательно, строил без фундамента». В то же время, оправдывая и защищая аналогии, уместно сослаться на Кеплера, называющего их самыми преданными своими наставницами, воочию являющими сущность какого-нибудь предмета, тогда как Фрэнсис Бэкон, величайший агитатор экспериментального метода, по праву считается непревзойденным и изумительным мастером искусства аналогии. Кто другой догадается сравнивать волосы, целиком покрывающие древнего Пана, с лучами света и всевозможными другими истечениями из тела природы? Если же аналогии оправдываются признанными авторитетами, почему не сравнить момент силы с трехголовой Химерою, поскольку в чертеже его представляют три ветви, или три направления действия, а Леонардо не уподобить греческому Беллерофону, настигшему эту Химеру, воспользовавшись быстротою крылатого коня Пегаса? Что до названия, послужившего по крайней мере изобретателю – а именно потенциальный рычаг, – может, оно в самом деле не слишком удачно, но хорошо послужило своему изобретателю.
Чем более ширится угол веревки, которая на середине своей длины поддерживает груз п, тем более уменьшается потенциальный рычаг af и растет потенциальный противорычаг ad, поддерживающий груз; abc – актуальная поддержка груза; af и ad – рычаг и противорычаг, они потенциальные.
Также:
Если бы рычаг af был вдвое больше соответствующего ему противорычага ad, то веревка fc ощущала бы половину веса п; и это может произойти только в случае, если рычаг af займет горизонтальное положение, что невозможно, если подвесы ab и cb, совместно поддерживающие груз п, не станут параллельными друг другу.
Говоря иными словами, – нить, проволока или канат для Коня в том случае вытянутся в прямую линию, если подвешенный посредине груз равен нулю, а канат или проволока также не имеют тяжести; но это противоречит как идеальным условиям, так и действительности, а потому невозможно. Тот же, кто бросит взгляд в прошлое и посмотрит, как расставлены по течению времени отдельные вехи исследования и окончательное достижение, что этому было началом и куда Мастер пришел, тому человеку представлявшееся прежде случайным и беспорядочным кружение болотных огней покажется путешествием к заранее намеченной цели и станет видна его планомерность.
Но как нету малейшего груза, тяжесть которого сколько-нибудь не оттягивала бы книзу укрепленный на опорах канат, так каждая жизнь в своей изумительной совершенной законченности непременно меняет положение метафорического каната, протянутого из прошлого в будущее. Если же при повороте внезапно вспыхивает сильнейшим блеском поверхность Коня, отлитого из металла воображения, так же другой раз возможно увидеть как бы множество водяных пузырьков наподобие августовской росы, оседающей рано утром на паутине, но осевших на пеньковом плетении воображаемого каната, – драгоценную испарину мироздания, иначе говоря, деятельность многих людей, совокупно направляющих историю к ее цели.

_________________
Уважаемые читатели! Для того чтобы отображались все картинки необходима регистрация.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №78  СообщениеДобавлено: 07 окт 2014, 17:30 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 17 окт 2013, 17:25
Сообщения: 627
Пол: мужской
93

Смотри же, надежда и желание водвориться на свою родину и вернуться в первое свое состояние уподобляются бабочке в отношении света. Так же и человек, который, всегда с непрекращающимся желанием, полный ликования, ожидает новой весны, всегда новых месяцев и новых годов, причем кажется, что желанные предметы слишком медлят прийти, не замечает, что собственного желает разрушения. И желание это есть квинтэссенция, дух стихий, который, оказываясь заточенным душой человеческого тела, всегда стремится к пославшему его. И хочу, чтобы ты знал, что это постоянное желание – спутник природы, а человек – образец мира.
Тем более похвальны скромность и смирение, когда кто-нибудь, выдающийся из общего ряда, признает, что отчасти формируется и создается другими.
– Медичи меня создали и разрушили, – говорил Леонардо, извещаемый будто бы звоном тревожного колокола о плачевном состоянии своего здоровья. Какое ему утешение, что Джулиано сам тяжко болен, о чем свидетельствуют румянец на щеках, раздирающий кашель и другие известные признаки? В этих условиях брак представляется самоубийственным, однако же Медичи, которые и себя не щадят, из-за тщеславия на это решаются.
Джулиано Медичи Великолепный уехал 9 января 1515-го на заре из Рима, чтобы сочетаться браком со своей невестой в Савойе. И в тот же день была кончина короля Франции.
Принцесса Филиберта Савойская приходится близкою родственницей наследнику французской короны, так что петля, которой судьба перетаскивает выдающихся мастеров из одного стада в другое, изготавливается к радости нового короля и огорчению итальянцев.
Впрочем, вместо Леонардо в Савойю покуда направляется один миланец из его подражателей, а именно Чезаре да Сесто, последнее время находившийся возле Мастера в Риме. Не желая огорчать невесту изображением недавней любовницы, Джулиано оставляет «Джоконду» вместе с ее живописцем в их помещении в Бельведере. Тем более картина, по-видимому, еще не окончена, так как Мастер то и дело вносит изменения и поправки, хотя и малозаметные для постороннего человека.
Однако вечная эта недостижимость стала его сильно изнурять: Ахиллес делает шаг – черепаха отдаляется на полшага; расстояние сокращается, но законченность не наступает. И тут живописца внезапно посещает отчаяние, когда он, кажется, не имеет силы далее продвигаться, чувствуя незнакомые ему прежде усталость и лень. Этому способствует неудержимое трясение правой руки, хотя Мастер работает левой, из-за постоянного напряжения сдерживания утомление наступает быстрей. Так что исключительные качества и всесветная слава произведения, пригодного быть завершением и итогом настолько удивительной деятельности, дались нелегко – ведь, если кто нездоров, тому приходится избегать всякого чрезмерного усилия. Спустя восемь месяцев после кончины Людовика король Франциск напал на Милан с целью вернуть его Франции, и 14 сентября противники сходятся для ужасного кровопролития.
открыть спойлер
Маршалу Тривульцио, который участвовал в стольких сражениях, сколько Леонардо анатомировал трупов, а именно более тридцати, все другие представляются детской игрой сравнительно с побоищем при Мариньяно. Тогда схватились между собою пятьдесят тысяч французов и столько же швейцарских солдат, нанятых Максимилианом Сфорца для обороны Ломбардии, то есть громаднейшие толпы людей, как это бывало в древности в войнах какого-нибудь Аттилы. Но ведь в древние времена сражались копьем или палицей, и шум от них невелик, тогда как нынешнему французскому войску приданы 72 тяжелых орудия, ревущих, как медведи на травле, и небо и земля трепещут и содрогаются. Только луна, удалившись в смущении за горизонт, принудила сражающихся к краткому отдыху. Солдаты падали от усталости там, где находились, не выпуская из рук оружия; двадцатилетний король, в рваной одежде и грязный, как трубочист, от порохового дыма и копоти, свалился на пушечный лафет и заснул в нескольких шагах от швейцарцев, задремавших с такой же внезапностью. Но чуть развиднелось, люди протирают глаза и битва возобновляется. И все же, хотя французское войско утратило двадцать тысяч убитыми, ни один итальянец не решился пожертвовать жизнью и защитить отечество, доверенное наемным швейцарцам. Постыдный обычай, сделавший Италию игрушкою в руках государей, приманкою алчности иностранцев и их тщеславия, оказался важнейшей причиной проигрыша при Мариньяно, когда герцогу Максимилиану Сфорца пришлось отказаться от суверенитета в Ломбардии в обмен на ежегодную пенсию от короля.
Все эти события существенным образом отозвались на участи Мастера – петля настигла его в Болонье, французский король и папа, чью свиту украшал Леонардо, съехались для переговоров. Полагавший себя сувереном всего христианского мира и встревоженный участью государств полуострова, папа, чтобы расположить настолько могущественного вассала в свою пользу, захотел сделать королю какой-нибудь драгоценный подарок. Король, когда его спросили, недолго раздумывая, назвал Лаокоона, незадолго до этого найденного в Риме, в огородах на Эсквилинском холме. Прежде в подобных местах находили останки мучеников за христианскую веру, а теперь земля, откликнувшись на пожелания людей, увлеченных искусством своих наиболее далеких предшественников, отдавала им древние статуи.
Папа изобразил на лице приятнейшую улыбку и сказал королю, что лучше передаст ему мастера, который в своих произведениях не уступает древнейшим художникам.
– Тем более, – добавил первосвященник, – этот имеет в целости руки, которые у Лаокоона отломаны, тогда как живая рука лучше каменной и сама способна изготовить какую-нибудь чудесную вещь.
Медичи и здесь смошенничали. Как было сказано, правая рука Леонардо тряслась, а нога волочилась, так что инструмент оказался отчасти испорчен, и невозможно было его исправить, как впоследствии Лаокоона. Однако, когда присутствующие увидели изготовленного по указаниям Мастера механического льва, переступающего лапами и издающего рыканье, их изумление превзошло пределы вообразимого. Механический лев приблизился к королю – его грудь раскрылась, и оттуда выпали белые лилии. Тут вопли и восторженные крики еще усилились; король не скрывал своего восхищения и вместе с флорентийцем с нарочитой медленностью прошел из конца в конец громаднейшей залы, и все видели, как он вежливо и почтительно с ним обращается.
Хотя бы Леонардо отдавали как вещь, он, вне всяких сомнений, понимал свою настоящую цену, и, надо думать, злорадство шевельнулось в его душе. Больше того, основательно предположение, что Мастер заранее сговорился с французами и в какие-то дни из двух месяцев, прошедших от страшного поражения при Мариньяно до переговоров в Болонье, посетил короля в Ломбардии и полностью его очаровал, как он умел это делать.
Прежде отъезда во Францию Леонардо захотел навестить Джулиано Медичи, который, соскучившись по тосканскому небу, тотчас после свадьбы возвратился на родину. Леонардо нашел этого Медичи на Виа Ларга в знаменитом Палаццо умирающим от легочной болезни. Великодушно оставляя Мастеру «Джоконду», за которую французский король потом уплатил ее автору 400 скудо, Джулиано, возможно, желал восполнить утрату здоровья и старческое разрушение, настигшее также и Леонардо прежде обычного срока, чему отчасти виною все Медичи.

ФРАНЦИЯ. Клу на Луаре. 1516-1519

94

Тело питающейся вещи непрерывно умирает и непрерывно возрождается; ибо пища может войти только туда, где прежняя пища испарилась, и когда она испарилась, жизни больше нет, и если пищу исчезнувшую не возместить таким же количеством новой, жизнь лишится своего здравия, и если ты их этой пищи лишишь вовсе, то жизнь вовсе окажется разрушенной. Но если ты будешь возмещать столько, сколько разрушается за день, то будет вновь рождаться столько жизни, сколько тратится, наподобие света свечи, питаемого влагой этой свечи, который благодаря быстрому притоку снизу непрерывно восстанавливает то, что наверху уничтожается и, умирая, обращается в темный дым. Смерть эта непрерывна, как непрерывен этот дым, и его непрерывность та же, что и непрерывность питания, когда мгновенно весь свет мертв и весь родился вновь.
Кровли в виде сахарной головы, прилепившиеся рядом одна повыше другой, будто бы осиные гнезда, видны над обрывистым берегом и меловыми отложениями прекрасной Луары. Редко встречаются строения, которые выглядят настолько приветливо, хотя в случае военной опасности они преобразуются в военные замки, для чего они приспособлены лучше всего. Здесь и люди такие же: при большей сравнительно с итальянцами, которые в этом смысле беспечны, церемонности и вежливости обращения они становятся как бешеные коты из-за малейшей обиды и тотчас готовы применить оружие. Всему другому на свете они предпочитают придворную службу, не позволяя, однако, ни королю, ни его сановникам затрагивать их честь, тогда как занятый ребяческими выдумками итальянец этого не понимает.
Однако итальянская душа переимчива. По преимуществу находясь близко от короля, Леонардо хорошо усвоил манеры придворного, и, когда предоставленное ему убежище в Клу, близ Амбуаза, посетил кардинал Арагонский, он встретил его с почтением и вежливостью, соответствующими сану этого важного прелата. Испытывая трудности при ходьбе из-за приставшей к нему старческой хромоты, Леонардо вместе с садовником Баттистой Вилланисом сопровождал гостя повсюду, в особенности похваляясь как образцовыми голубятней и рыбным садком. Внутри помещения замка, удивившись его роскоши и богатству, кардинал высказался в том смысле, что, дескать, драгоценный бриллиант нашел для себя достойную оправу.
Между тем сопровождавший кардинала с поручением вести дневник путешествия его секретарь описал находившиеся в замке принадлежавшие кисти великого мастера картины. По словам этого секретаря, одна представляла собой портрет флорентийской дамы, сделанный по желанию великолепного Джулиано Медичи, – надо думать, речь идет о «Джоконде». Другая картина изображала богоматерь с ребенком, странным образом поместившихся на коленях св. Анны, а третья – молодого Иоанна Крестителя. И все эти картины, говорит секретарь, превосходны, хотя при параличе правой руки от Мастера нельзя, мол, теперь ожидать хорошего. В этих словах, подобная ослиным ушам царя Мидаса, видна бесцеремонность слуги, вообразившего, что из-за высокого положения его господина он может себе позволить самую возмутительную невежливость, так что если бы не различные важные для историка сведения, его не стоило бы цитировать.
Секретарь сообщает, что Леонардо, как он выражается, сделал себе креатуру из одного миланца, то есть Франческо Мельци, который-де работает довольно недурно под руководством Мастера, лишенного возможности класть прежние сладостные краски, но еще способного набрасывать рисунки и обучать других; далее в дневнике говорится: «Этот благородный старец написал Анатомию, и так замечательно, с такими рисунками членов, суставов, внутренностей и всего другого, доступного изучению в мужском и женском теле, что никто никогда не видел ничего подобного. Мы видели это собственными глазами, и он сказал нам, что занимался анатомией над тридцатью с лишним трупами мужчин и женщин всех возрастов. Он написал также о природе воды, а рассуждениями о разных машинах заполнил бесчисленное множество томов, написанных простонародной речью. Когда все эти труды увидят свет, они окажутся полезными и в высшей степени замечательными».
Хорошо понятно волнение, охватывающее любознательную душу при виде такого накопленного богатства, как если бы манускрипты сами представляли собой чудесное неизученное явление природы или, лучше, внезапно возникающий посреди морей материк, население которого обладает неизвестными другим людям сведениями и изобретениями. Хотя, правду сказать, добыча новых Колумбов могла доставаться с меньшими трудностями, если бы не способ письма, как им кажется, нарочно придуманный, чтобы трудней понимать. Но ведь и своей живописью Мастер не предлагает ничего такого доступного, что предоставляло бы отдых для глаза и каникулы для разумения. Скажем, как толковать этого андрогина, довольно упитанное двуполое существо, выглядывающее из темноты с важной соблазнительной улыбкой и жестом руки и указательного пальца направляющее внимание зрителя куда-то к небесным областям, названное Иоанном Крестителем? Увы нам! Достигая предельной высоты и продолжая вращение, колесо Фортуны неизбежно затем устремляется в бездну: нет здесь и в помине изумительной прозрачности правдоподобия, позволившей регенту Моро сравнение с раскрытым окном, когда зрение легко проникает до самого горизонта, как в миланской «Мадонне в скалах». Напротив, при том, что телесный рельеф кажется залитым светящимся жиром, Леонардо еще и старается сгустить темноту фона и, говоря словами Вазари, выискивает такие черные краски, которые по силе своей затененности были бы темнее всех других оттенков черного цвета. «В конце концов, – заключает биограф, – этот способ приводит к такой темноте, что вещи, в которых не остается ничего светлого, имеют вид произведений, предназначенных скорее для передачи ночного времени, чем всех тонкостей дневного освещения». Неудивительно, что рядом с этим «Крестителем» сделанный по желанию Джулиано Медичи портрет флорентийской дамы – как секретарь кардинала, не зная хорошо о ее происхождении, называет «Джоконду», – представляется прозрачным, как вид из окна, и, что касается смысла, более понятным. Впоследствии Людовик XIII так невзлюбил последнее живописное произведение Мастера из-за этой его непонятности, что, надеясь от него избавиться, предложил «Крестителя» Карлу Английскому в обмен на картину немецкого живописца Гольбейна Младшего и еще произведение Тициана; однако короли между собою не столковались. Отсюда видно, насколько высоко оценивается независимое от правдоподобия и привлекательности изображения качество самостоятельной жизни, чудесно присутствующее в работах флорентийского мастера, будь это чудовище Ротелло ди фико, этот «Креститель» или другой, которого госпожа Ментенон велела переделать в древнего Вакха, или «Джоконда».

95

Книга о регулировании рек, чтобы они сохраняли свои берега. Книга о горах, которые сровняются и станут землей, свободной от воды.
Книга о почве, переносимой водою для заполнения великой глубины морей. Книга о способах, какими морская буря сама собой очищает занесенные гавани. Книга о мерах, которые надлежит принимать в отношении стен и речных берегов, испытывающих удары воды.
Может быть, у посетивших Мастера секретаря и его кардинала сложилось мнение, будто старик, быстро разрушаемый временем, постоянно находится в своем убежище в Клу. Но такое мнение ложно; ведь и король Франциск не придерживается, как другие короли, одного какого-нибудь места, имея его в качестве резиденции. Гонимый в юношеские годы угрозами и опасностями, он и сейчас остается верен прежней привычке: Коньяк, Роморантен, Амбуаз, Фонтенбло, Шамбор – как взаимным расположением, так и внезапностью, с которой король покидает один город ради другого, сильно напоминают пентаколо – пятиугольник Цезаря Борджа: Римини, Синигалья, Пезаро, Фано, Анкона. Только государь много могущественнее, и Мастер без малого двумя десятилетиями старше, и ему труднее поспеть, если в воображении господина, как дикие пчелы, роятся всевозможные замыслы, не давая покоя его служащим.
Известный Бенвенуто Челлини свидетельствует, что королевскому поезду требуется 12 тысяч лошадей, так как в мирное время двор насчитывает 18 тысяч человек, вынужденных находиться в седле или трястись в телегах, не имеющих приспособления в виде рессор для большей плавности хода. Много ли таких, как сестра короля Франциска принцесса Маргарита, которая, присутствуя безотлучно возле своего брата, пользуется королевскими носилками, что намного покойнее? Если носильщики опытные и сильные, принцесса имеет возможность использовать вынужденный досуг путешествия для литературных занятий: впоследствии Маргарита прославилась в качестве автора «Гептамерона», сборника занимательных историй в духе Боккаччо.
Преодолевая старческое утомление и телесную лень, тогда как его наблюдательность и суждение по-прежнему бодрствуют, Леонардо также следует за королем, хотя и не с такими удобствами.
Одновременно с передвижениями изобретателя взамен принятых повсюду на каналах заслонок, называемых на его родине конхами, по Франции распространяется превосходная выдумка – шлюзы, раскрывающиеся в стороны, как пасть какого-нибудь лежащего на боку гиганта. Впрочем, следы и приметы деятельности Леонардо в стране, куда он переселился, лучше искать, продвигаясь от листа к листу в его рукописях, но для этого одного старания мало, а необходимы догадливость и смелость в предположениях. Скажем, сопоставляя денежные счета и другие бумаги, относящиеся к строительству морского порта в устье Сены, с заметками Мастера, можно найти аргументы, показывающие, что Леонардо как инженер и советчик принял участие в сооружении Гавра. Некоторые его чертежи как будто показывают, что строители знаменитого замка Шамбор испытывали влияние Мастера, а именно в численных соотношениях. И если бы кто, пролетая вместе с птицами над разновеликими башенками, покрытыми металлическими колпачками, – между ними также нету двух одинаковых – или еще другим способом, наблюдал замок с большой высоты, тот человек в его плане нашел бы скрытые закономерности и порядок. Так, в прямоугольник внешних оборонительных стен с большой точностью вставлен равносторонний и меньший размерами прямоугольник с жилыми и парадными комнатами; не поленившись затем измерить длину сторон внешнего прямоугольника и сравнивая результаты с диаметром угловых круглых башен, можно будет видеть шестикратную разницу. Поскольку же указанное соотношение величин распространяется и прослеживается в размерах замка по вертикали и в простейших элементах, как ширина и высота камней, из каких сложено дивное произведение искусства архитектуры, наиболее проницательные исследователи усматривают в этом принципе кратности влияние итальянского гостя, болтающегося в седле по неудобным дорогам, следуя за королем. С другой стороны, любящий исследователь, если его намерения на это направлены, и в пятнах на стене, образовавшихся от сырости, обнаруживает – как об этом хорошо сказано в «Трактате о живописи» – черты и звучание имени обожаемого своего Леонардо.
Вода будет поднята выше уровня Роморантена на такую высоту, чтобы при падении приводить в действие много мельниц. Река Вильфранш должна быть отведена к Роморантену, что нужно сделать силами жителей; и строевой лес, из которого сделаны их дома, нужно отвезти на барках в Роморантен. Уровень в реке должен быть поднят до такой высоты, чтобы вода могла по подходящему склону стекать к Роморантену. Если река, ветвь Луары, станет впадать в реку Роморантен, она утучнит орошаемые ею поля, сделает местность плодоносной, способной прокормить ее жителей, и образует судоходный канал, выгодный для торговли.
В канун св. Антония я вернулся из Роморантена в Амбуаз, а король выехал из Роморантена двумя днями раньше.
Пушки, палившие по случаю бракосочетания Лоренцо Медичи, герцога Урбино, и принцессы де ла Тур Овернь, сделаны из дерева, хотя укреплены железными обручами. Ядра также деревянные, или же это надутые воздухом кожаные мячи, которые, если ими выстреливают, лопаются, или же глиняные горшки – раскалываясь с шумом и грохотом, они издают вонь, как тысяча гигантов: смесь, которою их начиняют, заранее гниет под слоем навоза на скотном дворе. И вонь эта стойкая и не скоро рассеивается ветром, тогда как деревянная крепость, выстроенная за 26 дней и 10 ночей – ближе к празднику плотники работают круглые сутки, – сгорела от пороховых хлопушек меньше чем за один час. Но и все остальное, что готовится к праздникам, недолговечно или пропадает со временем от неиспользования. Так, удивительные костюмы для маскарада продаются тряпичникам для изготовления бумаги, чтобы служить чьей-то славе, между тем как пророчества и басни, которые автор отыскивает в пыльных листах, хранящихся без всякого порядка, если недолгое время развлекают короля и его гостей, скоро туда же и возвращаются.
Известно, что с распространением книгопечатания появляются люди, которые, не обладая поэтическим дарованием, имеют взамен большую настойчивость и наглость, и если рифмуют две строчки, тотчас отыскивают издателя или публикуют их за свой счет. Сестра короля, принцесса Маргарита, охотно выслушивающая мнения других и правильно и метко судящая о людях и оттого доброжелательная к Леонардо, его упрекала, говоря, что басни, пророчества и другие удачные поэтические выдумки, составившись вместе, образуют порядочный том, сулящий автору выгоду при его жизни и укрепляющий славу после смерти. Леонардо, который чувствовал себя как нельзя хуже и едва держался на ногах, весело и любезно возражал, заявляя, будто слова и мнения не умирают, а носятся в воздухе, орошая того, кто этого заслуживает, наподобие благодати или дождя:
– Хотя герцог Моро более не находится среди живущих, мнения этого остроумного человека продолжают действовать, и многие ими воспользуются, не упоминая изобретателя. Я же не скажусь настолько неблагодарным, если скажу – пора разбить бутылку.

_________________
Уважаемые читатели! Для того чтобы отображались все картинки необходима регистрация.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №79  СообщениеДобавлено: 07 окт 2014, 17:31 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 17 окт 2013, 17:25
Сообщения: 627
Пол: мужской
96

Простодушные народы понесут великое множество светочей, дабы светить на пути всем тем, кто утратил зрительную способность. О мертвых, которых хоронят.
2 мая 1519 года живописец его христианнейшего величества короля Франции, флорентиец Леонардо да Винчи, умирал в замке Клу на Луаре. Агония началась под утро, когда небесный свод у обозначенного округлыми плавными очертаниями холмов горизонта засветился пурпуром, как если бы веки чудовища приподнялись и сквозь ресницы просвечивала сфера огня. На этот раз ветер, обычно трогающийся с рассветом, продолжал спать в своем логове, и из-за неподвижности воздуха топот копыт слышался издалека: король Франциск и рыцари из его свиты что есть мочи погоняли лошадей, надеясь застать в живых умирающего.
Поскольку душа покидает свое узилище маленькими шажками и беспрестанно, как бы в сожалении, оглядываясь, происшествие смерти редко может совпасть с какими-нибудь внезапными знамениями. Поэтому трудно сказать, прошло какое-то время или смерть Леонардо приключилась тотчас, как, пробитая солнечными лучами, запылала занавесь на окнах и в саду грянули птицы. Так или иначе, один из находившихся в помещении монахов, а именно францисканец, нашел уместным отчасти уподобить умершего основателю их ордена, сославшись на то, что св. Франциска Ассизского прежде церковного отпевания отпели-де певчие жаворонки. Тут другой, доминиканец, возмутился и сказал:
– Покуда я не имею достаточно доказательств, чтобы сомневаться в благочестии покойного; однако если верить возможно одним способом, указанным в Откровении и хорошо разъясненным отцами церкви, то неверию есть многие способы и виды – от прямого безбожия до таких умственных построений, где неверие или ересь настолько скрыты, что их нелегко различить. А когда кто-нибудь, будучи природным итальянцем, пишет левой рукой и справа налево, как евреи или турки, этому человеку лучше других удается скрывать свое мнение. Я не берусь решительно утверждать, да и теперь дело кончено, но непомерная гордыня в исследовании и любопытство уводят колеблющуюся душу на окольные тропы, где она спотыкается и блуждает, тогда как путь ясно указан.
Монахи ордена св. Доминика недаром называют себя псами господними и имеют эмблемой бегущую собаку, у которой в зубах факел, помогающий и в темноте распознать отклонения от истинной веры. Но францисканец оказался опытным в спорах и, нимало не растерявшись, ответил:
открыть спойлер
– Как порча, не имея формы и образа, представляет собой чистый убыток, так погрязшая в заблуждениях душа человека неверующего ничего не позволяет в себе различать. Между тем истинная вера многообразна, и этим подобна всяческому созданию – освещенная лучами божьей славы, она подобна саду с многими растениями, и каждое отбытие или новость прибавляют там света.
Королевские всадники с их предводителем, чье старание не опоздать было тщетным, приблизились к замку, когда зрачок Левиафана пылал на небе в полную силу. Прислуга нарочно растворила окна и двери помещения, где запах лекарств и ароматического курения понемногу вытеснялся другим – отвратительным и тлетворным. Переступивши порог, король более не сдерживал слез; стуча высокими каблуками, он быстро подошел к постели и, внезапно сложившись подобно какому-нибудь мерительному инструменту, опустился на колено и припал к мертвой руке; огромная его фигура сотрясалась от рыдания.
Ввиду всего этого клирики, неотлучно присутствовавшие с целью облегчить путешествие души из этого мира в потусторонний, прекратили спор, неуместный возле покойника. Но это прекращение было лишь временное; в действительности же смерть великого Мастера оказалась началом решительного несогласия и раздоров вокруг его имени, когда его прижизненные усилия затемнить и сделать труднее доступными свои произведения – картины, параграфы рукописей или еще что-нибудь – дали плоды. Но если бы не было смерти, оставляющей человека беззащитным перед лицом вечности, не была бы возможна анатомия, а люди не узнали бы о себе, сколько им удалось благодаря таким исследователям, как Леонардо. Отсюда выходит, что знание и смерть прочно связаны и одно зависит от другого, о чем говорится в библейском предании о первородном грехе и его последствиях для человечества, как их ни толкуй – буквально, аллегорически, морально или аналогически, то есть любым из четырех способов, указанных Данте в его «Пире», во второй части после первой канцоны.
Обмывающие и убирающие мертвое тело женщины удивлялись гладкой и белой коже и хорошо развитым мышцам, поверху обернутым тончайшим нежным жиром, хотя к красивым сильным плечам прикреплялась старческая голова с седыми редкими волосами и морщинистая шея, и человеку с воображением, а не этим монашкам, все в целом могло представиться каким-то кентавром, составленным из частей различного состояния и возраста. Кроме того, если смотреть внимательно, видно, как исхудали, слабы и тощи правая рука и левая нога покойного, при его жизни долгое время остававшиеся без упражнения из-за паралича. Обладая же вместе с воображением еще и сообразительностью, легко представить, что таким поистине издевательским и жестоким способом природа демонстрирует принцип контрапоста, настойчиво ею осуществляемый во всех сферах, когда область физического и материального находит отражение в области духа.
Вазари рассказывает, что, видя свою жизнь скоро заканчивающейся. Леонардо углубился в чтение священных книг и с огорчением отзывался о своих винах перед богом и людьми, поскольку, мол, не так прилежно работал в искусстве, как этого требовало его дарование. Но это говорится во втором издании, вышедшем в свет спустя несколько лет после первого, где автор свидетельствовал, что, философствуя о природе вещей, Леонардо создал в уме еретический взгляд, не согласный ни с какой религией, и предпочитал быть философом, а не христианином. Такое изменение можно отнести к заботе о добром имени Мастера, поскольку наступали более строгие времена и ужасный раскол потрясал здание Христовой церкви. Но, как равно и клевета, доброжелательные выдумки редко оказываются вовсе беспочвенными.
Когда по итальянскому обычаю на третьи сутки, после захода солнца, раскачиваясь из-за неровностей почвы как утлая лодочка на морских волнах, гроб подвигался от местечка Клу в направлении к кладбищу у св. Флорентина, драгоценные останки сопровождаемы были всем клиром и меньшею братиею названной церкви, а также шестьюдесятью бедными, которые несли шестьдесят зажженных свечей, отчего процессия напоминала светя щуюся гусеницу. А перед тем – и ведь все это согласно духовному завещанию – у св. Флорентина отслужили три большие мессы, а в трех других церквах по тридцати малых. Завещатель также велел раздать милостыню призреваемым в богадельне св. Лазаря из суммы в семьдесят турских су, уплаченной казначею названного братства в Амбуазе. Надо быть подозрительным, как тот доминиканец, который в виду только что успокоившегося тела неодобрительно отзывался о недостатке истинного благочестия в произведениях Мастера, чтобы в щедрости, касающейся порядка похорон, усмотреть скрытую иронию к христианскому обряду. С другой стороны, упоминаний о верховном создателе, разбросанных здесь и там в его бумагах, при их немногочисленности, пожалуй, не хватит для доказательства верности святой римской церкви, тогда как некоторые его анекдоты или пророчества, казалось бы, прямо свидетельствуют обратное. Но поскольку в каждом деле имеется третья сторона, наиболее важная, почему не принять, что противоположности свободно сосуществуют в душе, разместившись напротив и наискосок, в контрапосте?
«Сер Джулиано и братьям, с почтением. Я полагаю, вы получили известие о смерти мессера Леонардо да Винчи, вашего брата, а для меня самого лучшего отца, чья недавняя кончина причиняет мне скорбь, которая будет владеть мною, покуда я жив. Но и для всех нас это громаднейшая утрата, поскольку природа не в силах другой раз произвести что-нибудь подобное».
Так, оправившись от отчаяния и беспамятства, овладевших им, когда ожидаемое в страхе событие в самом деле случилось, Франческо Мельци 1 июня 1519 года писал во Флоренцию. Назначенный распоряжаться исполнением завещания Мастера, Франческо затем приводит раздел, касающийся братьев, причинивших тому много огорчения длительной тяжбою из-за наследства Пьеро да Винчи:
«Завещатель повелевает и хочет, чтобы сумма в 400 скудо, порученная им камерленгу Санта Мария Нуова во Флоренции, была отдана его кровным братьям вместе с прибылью и доходами, которые могли прибавиться к означенным 400 скудо за время хранения».
Как правильнее будет это истолковать и что здесь усматривать – попытку наказать и усовестить алчных родственников великодушием или старческое расслабление, когда тяжкие обиды вдруг исчезают из памяти? Истина многолика и подобна Протею и так же преображается, когда ею желают овладеть, что и находит отклик в распространеннейшей присказке «с другой стороны», когда рассуждающий приводит какое-нибудь качество вещи, видное, если переменить точку зрения. И тут необходимо или повернуть самую вещь, или наблюдателю перейти на другое место.

97

О том, что Земля есть светило. О том, что Земля не в центре солнечного круга и не в центре мира, но в центре своих стихий, ей близких и с ней соединенных; и кто стал бы на Луне, когда она вместе с Солнцем под нами, тому эта наша Земля со стихией воды показалась бы играющей и в самом деле играла бы ту же роль, что Луна по отношению к нам.
Выучить душу свободомыслию, сделать ее страшно изменчивой и гибкой, способной применяться к различным мнениям, не оставляя их без проверки. Но как на небе мы видим бесконечное количество звезд, бесконечно число точек зрения, с которых можно рассматривать каждую вещь и количество ее сторон или граней.
Стороны стремятся уменьшиться, многогранник желает сделаться кругом; в лето 1519 года, скоро после того, как смерть забрала Мастера, корабли Магеллана ушли в далекое плавание. Встретившись с ужасными трудностями, бунтом и всевозможными другими несчастьями, адмирал все их преодолел и в ноябре 1520 года вышел через пролив к Тихому океану. В отличие от Христофора Колумба – этот, однажды возвратившись в цепях, все же был похоронен в стране, ставшей ему второй родиной, – только намерение Магеллана, который был по происхождению португальцем, достигло Испании. Глаза он закрыл далеко на островах, где воевал с туземцами, упорствовавшими в своей независимости.
За время путешествия четыре из пяти кораблей погибли, зато последний оставшийся достиг порта отплытия с другой стороны, как бы обняв земной шар или надевая на него петлю; не для того ли прежде обычного срока жизни погиб Магеллан, чтобы избавить себя от окончательного исполнения замысла, когда после долгого утомительного путешествия он убедится, что догонял свою тень и судьба ткнет его, как провинившееся животное, в пределы окружности, за которые ему не назначено выбраться?
Исчерпываясь в человеческой деятельности, фигура круга внезапно оборачивается другой стороной. Если же оставшийся за адмирала, когда тот погиб в сражении с туземцами, капитан Себастиано дель Кано и восемнадцать его команды своим возвращением что-то закончили и, как говорится, поставили точку, также они прояснили необходимость начать новую речь о достоинстве, по смыслу противоположную памятной речи графа Пико делла Мирандола, и таким образом пытаться нарушить тупое стояние в центре мира, чтобы поддерживать это достоинство новыми средствами, сбивая с него излишнюю спесь, хотя бы на таком положении в середине, как опара на дрожжах, взошло Возрождение. Но в то время как деревенские жители, похваляясь другой раз ловкостью и силой, раскачивают наполненное ведро и затем на вытянутой руке быстро его вращают вокруг плеча и вода не проливается, какое надобно усилие, чтобы раскачать земной шар и из привычного удобного места в середине забросить на орбиту вращения вокруг Солнца, перевернув все с ног на голову и внеся страшную сумятицу в воображение? И как станет понимать о себе образец мира, когда, переместившись из поистине царского положения на периферию, будет обязан вращаться, как ведро на веревке?
Николай Коперник приступил к сочинению трактата «О небесном круговращении» около 1519 года, настолько важного года; однако, скончавшись в 1543-м, лишь на смертном одре имел счастье держать в руках отпечатанную в типографии книжку. Поэтому Леонардово решительное солнце не движется не позволяет считать Мастера сознательным сторонником новой системы. Но если система Коперника представляется, с одной стороны, унижением для человека, с другой – она есть величайшая дерзость; и не бывает, чтобы такая существенная новинка появилась внезапно и без предварительной подготовки какими бы ни было средствами.
У меня недостает слов для порицания тех, кто считает более похвальным поклоняться людям, чем Солнцу, так как во всей вселенной я не вижу тела большего и могущественнейшего. И, конечно, те, кто хотел поклоняться людям как богам, совершили величайшую ошибку, видя, что, будь даже человек величиной с мир наш, все же он оказался бы подобен самой малой звезде, которая кажется точкой в мироздании, и видя к тому же этих людей смертными и тленными и бренными в гробах их.
За сто лет до Коперника с его предложениями Николай Кузанский дал определение бога как сферы, центр которой находится всюду, а окружность – нигде, как бы намеренный вместе и человека оставить без постоянного надежного пристанища. Хорошо еще, что учение тирольского епископа не быстро распространилось по Италии, а живописцы в большинстве не так образованны, а то бы всеобщее изменение жеста и постановки фигуры двинулось не в том направлении, как было в действительности, и мы не имели бы некоторых величайших произведений искусства. И все же именно от живописца, который привел композицию, рисунок и жест к наибольшей округлости, исходит как бы дух беспокойства о переменах. Разве не о возможности прямолинейного движения по касательной к кругу и не о выходе за пределы – безразлично, картины или сферы Земли – напоминает подобный движению лебединой шеи жест ангела из «Мадонны в скалах», долгое время находившейся у францисканцев капеллы св. Зачатия в Милане? С такой же упорной настойчивостью об этом не свидетельствуют разве апостол Фома в «Тайной вечере» или «Креститель», которого кардинал Арагонский и его секретарь видели у Мастера в Клу незадолго до смерти последнего? Если же из осторожности все это отнести к простому случайному совпадению произвольной, как бог на душу положит, выдумки живописца и некоторых ученых рассуждений, то ведь насколько красноречивы такие случайности! А когда Леонардо в преклонные лета отдает время изобретению циркуля, каким можно вычертить фигуру параболы, будто бы возможности круга стали для него исчерпываться, а столетием позже Иоганн Кеплер находит, что в своем обращении вокруг Солнца планеты следуют эллипсу, между тем как обе фигуры относятся к известным в кинематике коническим сечениям и близко сходны между собой, это покажется знаменательным самому упорному скептику.

_________________
Уважаемые читатели! Для того чтобы отображались все картинки необходима регистрация.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №80  СообщениеДобавлено: 07 окт 2014, 17:32 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 17 окт 2013, 17:25
Сообщения: 627
Пол: мужской
98

Увидела бумага, что вся она покрыта темною чертою чернил, и стала на это печаловаться; а чернили ей доказывают, что из-за слов, которые нанесены на ней, ее и сохраняют.
«В благодарность за услуги и расположение, – говорится в духовной Леонардо да Винчи, – завещатель дарует мессеру Франческо Мельци все и каждую из книг, которые находятся в его, завещателя, собственности, и другие принадлежности и рисунки, относящиеся к его искусству и занятиям в качестве художника».
Если книги Мастера – имеются в виду манускрипты, как переплетенные томами, так и в отдельных листах или тетрадях, – посетителям убежища в Клу правильно было бы сравнивать с возникшим посреди пространства морей чудесным материком, то по истечении времени издали такой материк скорее представляется сходным с платоновской Атлантидой, однажды исчезнувшей в морской пучине вместе с ее населением. Хотя здесь есть различие: Атлантида пропала внезапно и до сих пор не обнаружена заново, и, помимо нашей уверенности, нету надежных свидетельств, что она в действительности существовала. Бумаги же Леонардо постепенно рассеивались по свету и так же затем и возникали, подобно какому-нибудь атмосферическому явлению вроде собирающегося дождя, которого сила и продолжительность заранее неизвестны.
Еще при жизни Мастера и пользуясь его указаниями и советами, Франческо Мельци выбирал из находившегося не в безупречном порядке бумажного вороха записи, относящиеся к искусству и теории живописи, с целью затем их расположить в виде трактата. Если же францисканец Лука Пачоли в сочинении о божественной пропорции, созданном значительно раньше, называет известную «Книгу о живописи» как готовую, он ошибается. Правда, в его заблуждении и невольной ошибке отчасти повинен сам Леонардо, который, держа свои намерения в голове, не сомневался, что они будут исполнены, и другой раз ссылался на параграфы несуществующих книг. Тем не менее скоро после его смерти «Книга о живописи» получила широкое хождение между читателями, о чем сообщает Бенвенуто Челлини. Что же касается того, каким образом бумаги Леонардо подверглись рассеянию, об этом есть свидетельства лиц, так или иначе причастных к их участи.
открыть спойлер
Закончивший обучение в Пизанском университете Джанамброджо Маццента, когда возвращался в Ломбардию с целью посвятить себя юриспруденции, имел с собой груз, о котором впоследствии на склоне лет записал:
«Лет пятьдесят тому назад в мои руки попали 13 книг Леонардо да Винчи – некоторые написаны в лист, другие в четвертку листа, сзади наперед по обыкновению евреев, хорошими буквами, легко читаемые с помощью зеркала. Получил я их случайно, и попали они в мои руки следующим путем. Когда я изучал юриспруденцию в Пизе, в доме Альда Мануция Младшего, большого любителя книг, останавливался его близкий родственник, Лелио Гаварди из Азолы. Будучи учителем словесности, этот Гаварди прежде находился с синьорами Мельци в Милане, на их вилле Ваприо. Там он нашел в старых сундуках множество рисунков, книг и приборов, завещанных Леонардо своему ученику Франческо Мельци. Когда этот синьор Франческо умер, он оставил столь драгоценное сокровище на вилле своим наследникам, интересы и занятия которых были совсем другие, и которые потому оставили его в совершенном небрежении и быстро распылили. Вот почему вышеуказанному Лелио Гаварди, учителю словесности в доме Мельци, легко было взять столько, сколько ему было угодно, и увезти 13 книг во Флоренцию, чтобы подарить их великому герцогу Франческо в надежде получить за них большую цену, так как князь любил подобные произведения и так как Леонардо пользовался большой славой во Флоренции, своем родном городе, где он прожил недолго и нуждался в работе. Когда Гаварди прибыл во Флоренцию, великий герцог заболел и умер. Потому Гаварди отправился в Пизу с Мануцием, где я его стыдил за нечестное приобретение; он раскаялся и просил меня, чтобы по окончании моих юридических занятий, когда я должен буду отправляться в Милан, взять на себя вручение синьорам Мельци того, что им было взято. Я свято исполнил его поручение, передав все синьору Орацио Мельци, доктору юриспруденции и главе дома. Он удивился, что я взял на себя этот труд, и подарил мне книги, сказав, что у него есть много других рисунков того же автора, уже много лет находящихся в небрежении на чердаках виллы Ваприо. Названные книги он вернул, следовательно, в мои руки, а затем, поскольку я принял монашество, они перешли к моим братьям. Из-за того, что мои братья слишком ими похвалялись и рассказывали видевшим их, насколько просто и легко их получить, многие стали приставать к тому же доктору Мельци и вынудили его отдать рисунки, модели, скульптуры, анатомические чертежи вместе с другими драгоценными реликвиями. Среди этих рыболовов был Помпео из Ареццо, сын кавалера Леоне, бывшего ученика Буонарроти, и приближенный короля испанского Филиппа Второго, изготовлявший бронзовые произведения для Эскориала. Помпео обещал доктору Мельци должность, звание и место в Миланском сенате, если тот, получив обратно отданные им 13 книг, передаст их ему для поднесения королю, большому любителю подобных реликвий. Взволнованный такими надеждами, Мельци помчался к моему брату и на коленях умолял его вернуть подарок. Принимая во внимание, что он был нашим коллегой, лицом, достойным сочувствия и благорасположения, семь книг были ему возвращены, а шесть остались в доме Маццента. Одна из них была подарена преславному и знаменитому синьору кардиналу Федерико Борромео и сохраняется в его Амвросианской библиотеке в красном переплете; трактует она о тенях и свете весьма философически и поучительно для художников, перспективистов и оптиков. Другую книгу я подарил Амброзио Фиджинни, благородному живописцу, каковую он оставил своему наследнику Эрколе Бьянки. По требованию герцога Карла Эммануила Савойского я добился у своего брата, чтобы он поднес Его Сиятельству третью книгу. Остальные три книги, когда мой брат умер, попали, не знаю как, в руки упомянутого Леоне, оказавшегося наиболее настойчивым и ловким. Этот Леоне из нескольких находившихся у него книг сделал одну большую книгу, которую оставил наследникам, впоследствии продавшим ее синьору Галеаццо Арконати за 300 скудо».
В 1637 году граф Галеаццо пожертвовал эту «большую книгу», скомпонованную Помпео Леоне из других, меньших, в Амвросианскую библиотеку в Милане.
Рассматривая манускрипт в том виде, в каком он до недавнего времени сохранялся, забавно было бы вообразить, как, желая придать своему произведению наиболее привлекательный вид и пользуясь ножницами, из листов, которых он и касаться недостоин, Помпео вырезывает что ему нравится, и наклеивает затем на другие, большие, листы по своему произволу и разумению. Когда спустя четыреста лет манускрипт передали для реставрации монахам Гроттаферрата, основанного греками древнего монастыря неподалеку от Рима, в подробностях выяснились чудовищные и варварские способы этого Помпео Леоне, как он, полагая одну сторону какого-нибудь драгоценного подлинника заслуживающей большего внимания, другую сторону намазывал клеем и так наклеивал на приготовленную основу, препятствуя будущим исследователям ее изучать. Вот уж поистине односторонний и узкий подход! И еще неизвестно, кому благоприятствовала судьба – несчастному калеке, получившему из-за громадных размеров название, перекликающееся с платоновской Атлантидой – а именно «Атлантический кодекс», – или отдельным листам и переплетенным для удобства обращения рукописям, которые, хотя бродят неузнанными между старьевщиков или сохраняются в пыли и паутине на отдаленнейших полках и рука библиотекаря их не достигает, однажды могут быть обнаружены.
В начале 1965 года два манускрипта, переданные в свое время Помпео Леоне королю Филиппу, внезапно нашлись в Национальной библиотеке в Мадриде. Четырехсотлетняя задержка объяснилась ошибкой в каталоге, где они значились под номерами Аа 19 и 20, а должно было быть Аа 119 и 120 – таковы смехотворные обстоятельства библиографического открытия века. Но, так или иначе, Атлантида постепенно высвобождается из-под толщи воды, расхищенное королями и их посланными и различными недобросовестными людьми обнаруживается, хранившееся в сундуках и косневшее без применения изучается и издается. Однако крупная кража, предпринятая как раз ученым-исследователем, случилась в Париже в тридцатые годы прошлого века, когда из манускриптов, взятых Бонапартом в Милане в числе военных трофеев, был вынут трактат о полете птиц. От грабителя похищенная им книжка с трактатом попала к графу Манцони, а позднее ее приобрел один русский.
Происходящий из семьи известных Сабашниковых, значивших для издательского дела в России, может быть, столько, сколько семейство Мануциев значит в Италии, Федор Сабашников осуществил на свои средства с помощью французских типографов издание хорошо комментированного и переложенного для удобного чтения текста, при том, что к каждому из трехсот нумерованных экземпляров приплетена неотличимая от подлинника копия записной книжки Мастера, содержащей знаменитый трактат. Рассматривая этот шедевр типографского искусства, можно было подумать, что, если и дальше так дело пойдет, скоро живопись благодаря репродукции утратит преимущество неповторимости, на котором Леонардо настаивал, показывая ее превосходство над скульптурою, поэзией и музыкой. Впрочем, ничего подобного не произошло, и – как в свое время во Флоренции перед помещениями Аннунциаты – продолжают выстраиваться очереди, и нужно много терпения, чтобы глянуть на какую-нибудь знаменитую вещь, привезенную на короткое время издалека или по другой причине трудно доступную широкой публике.
99
И если ты скажешь, что раковины были носимы волнами, будучи пусты и мертвы, то я скажу, что там, куда попали мертвые, они не отделены от живых.
Весной 1865 года влиятельнейший в России художественный критик и писатель следующими словами приветствовал прибытие в Санкт-Петербург известной «Мадонны „Литта“:
«Посреди новостей всякого рода, которые скорее усложняют заботы жизни, чем служат ее облегчению, радостная весть более чем когда-нибудь должна быть встречена как светлый весенний день и ясное, безоблачное небо в ряду тусклых туманных дней нашей северной неприветливой природы. Сравнение, сделанное нами, не совсем верно в том отношении, что светлый день скоро минует и сменится туманом и мглою, тогда как новость, которую мы сообщаем читателю, всегда останется приятной новостью и всегда будет служить ему источником чистых радостей. Речь идет о приобретении двух новых картин для Эрмитажа, из которых одна принадлежит Леонардо да Винчи».
Купленная в Милане у семьи графов Литта, откуда происходит название, «Мадонна», переменив место жительства, вряд ли нашла утешение в доброте родственников, поселившихся в Эрмитаже прежде нее. Скорее она раздражалась их завистью, поскольку в картинной галерее ей предоставили наиболее почетное место, которого каждый из них, по его мнению, заслуживал преимущественно перед другим таким родственником: семейство было немногочисленно, однако спесиво.
Если согласиться считать, следом за Мастером, произведения живописца как бы его детьми, то между собою они соотносятся наподобие братьев и сестер, кем бы они ни считались в их прежней жизни. Так, в изображении полуголой женщины с плотоядной улыбкой и вьющейся кольцами прическою, поместившейся в кресле перед скалистым пейзажем, одни видели Лукрецию, графиню Бергамо, бывшую возлюбленной герцога Моро от времени его свадьбы и до ужасного падения, когда он был увезен в железной клетке во Францию; вторые – наложницу короля Франциска; третьи – этюд к знаменитей «Джоконде», не менее. Другое сокровище, претендовавшее на прямое происхождение от Леонардо, каким обладал Эрмитаж прежде прибытия миланской мадонны, – «Св. Семейство с Иосифом и св. Екатериной», вещь необычайно красивая, написанная в тончайшем сфумато. При этом св. Екатерина, как утверждает традиция, имеет моделью принцессу Филиберту Савойскую, что правдоподобно, поскольку Джулиано Великолепный, в политических целях сочетавшийся браком с Савойской принцессой, мог этого пожелать от своего живописца. Если же св. Екатерина имеет как бы одно лицо с девой Марией, такой недостаток еще укреплял знатоков в их суждении об авторстве Леонардо да Винчи, и можно себе представить их неудовольствие, когда окончательно возобладало мнение, что автором «Св. Семейства» надо считать одного из леонардесков, а именно миланца Чезаре да Сесто, находившегося вместе с Мастером в Риме и посланного в Савойю вместо него, остававшегося в Бельведере с «Джокондой». Что касается недостаточно скромного изображения дамы с плотоядной улыбкою, его репутация как собственноручного Леонардо да Винчи также скоро разрушилась, чему, как и в других случаях, первой причиной служило критическое умонастроение, обыкновенно распространяющееся между учеными, прежде чем науке войти в свою зрелость: то же происходит с молодыми людьми накануне совершеннолетия, когда они внезапно преисполняются здравого смысла и в этом обгоняют родителей.
Из-за успехов искусствоведения в конце прошлого века картинные галереи Европы и всего мира заметно опустели шедеврами, поскольку удавалось оспорить их подлинность. И тут происходит обратное тому, что получается с рукописями Леонардо да Винчи, когда погрузившаяся в море Атлантида путем тщательных поисков и остроумных догадок постепенно обнаруживает свои очертания, проясняющиеся как бы из небытия, здесь же обширная прежде страна неуклонно лишается некоторых провинций, сужаясь в пределы бесспорных вещей, весьма малочисленных. Как следствие отважной критической деятельности и несмотря на насмешки и сопротивление публики и косных хранителей, музей Эрмитаж утратил как леонардовские не только очаровательное «Св. Семейство», приписываемое Чезаре да Сесто, и эту странную «Джоконду», считающуюся произведением неизвестного автора, но также «Мадонна Литта», кумир и драгоценная привязанность любителей искусства живописи, подверглась оскорблениям и нападкам с тою же целью отторжения от Леонардо. И тут, если один критик указывает на неуверенную, по его мнению, моделировку тела младенца и его голову, слишком мясистую и жирную, другой, полностью лишенный чувства приличия, находит кожу мадонны принадлежащей не женщине, но крокодилу, и что, как он выражается, жизнь там не бьется. В то время третьи считают, что подобного младенца никто не мог написать, помимо Леонардо, и указывают на смелый поворот головы и все его маленькое тельце, расположившееся в контрапосте возле материнской груди, и взгляд прямо на зрителя, тогда как четвертые находят голову Спасителя непомерно большой, заявляя, что знаток анатомии, как Леонардо, столь очевидную оплошность не мог допустить.
Мастер же, со своей стороны, разницу в пропорциях у ребенка и взрослого называет значительной, поскольку, как он говорит, природа сооружает просторный дом для интеллекта раньше, чем для жизненных духов.
Так или иначе, перечисленных доводов достало, чтобы репутация «Мадонны Литта» сделалась сомнительной, а это, имея в виду окружавшие ее восторг и любовь, было для многих непереносимо. Дело отчасти поправилось из-за события, которое, если бы его заранее предсказать, называли бы невероятным и фантастическим. Дело в том, что «Мадонна Бенуа» поступила в эрмитажную галерею не из графских дворцов и не из какого-нибудь знаменитого города, но куплена случайным образом в Астрахани тамошними рыбопромышленниками купцами Сапожниковыми у странствующих итальянских актеров – несчастным скитальцам, не подозревавшим, кто ее автор, Мадонна служила походной иконою. Так, инкогнито, мадонна перешла в семью Бенуа и только около ста лет после ее приобретения была окончательно признана произведением Леонардо да Винчи, так что, находясь теперь в Эрмитаже, пользуется всеми преимуществами знатности и благородного происхождения. Мало того, иные ученые ставят ее как пример для унижения других, которых неподлинность они тщатся доказывать. «Достаточно сравнить метод выполнения в мадонне Бенуа и в мадонне Литта, чтобы убедиться, как все тонкости светотени, вся прозрачность легких красок превращаются в этой последней в аморфную грубую пасту», – утверждает один из подобных хулителей, предпочитающих не упоминать, скажем, о том обстоятельстве, что один из сохранившихся и, без всякого сомнения, подлинных рисунков Леонардо с уверенностью можно считать подготовительным к миланской мадонне, и как бы не замечающих поистине из ряда вон выходящего очарования этой изумительной вещи, для которой, если ее отторгнуть от Леонардо да Винчи, в силу ее качеств не находится полностью подходящего мастера, кому ее приписать.
Все же в этой связи чаще других и с наибольшим основанием произносится имя миланца Джованни Больтраффио. Этот, хотя, находясь в Корте Веккио, чистосердечно признавался, что не все хорошо понимает в речах Леонардо и иной раз не догадывается, как их применять в практике живописи, если ему поручалось довести какое-нибудь произведение до его готовности целиком или частями, он, простодушно стараясь передать обычные свойства вещей – глянцевитый блеск ткани, бархатистую матовость живой телесной материи или другое, – случалось, что добивался изумительного впечатления плотности и рельефа, превосходя в этом Мастера, занятого своими химерами. Когда же по его поручению Больтраффио изобразил в виде св. Варвары супругу безвременно погибшего герцога Джангалеаццо герцогиню Изабеллу, та, увидев готовую работу, поначалу от нее отшатнулась: если подбородок или же нос, или рука, или другая вещь между представленными на картине внезапно искушают до них дотронуться, некоторые пугаются этого и робеют. Однако затем герцогиня успокоилась и даже развеселилась, поскольку близкая к природной плотность изображения еще и поддерживает расстроенную и смущенную душу, укрепляя в самодовольстве. Причина же здесь именно в том, что изображенные с большим правдоподобием и как бы естественной плотностью вещи или части тела не имеют ничего другого обозначать, кроме того, что они есть в действительности: если это горшок – пусть будет горшок, если нос герцогини – пусть будет нос, каким он бывает у женщин ее возраста, много плакавших и огорчавшихся, то есть бедный пусть более не стыдится бедности, неудачник, как герцогиня Миланская, своих несчастий и прочего. Отсюда и самодовольство. Что же касается качества произведения, то, может, это и лучше, чем если отобрать у человека его облик и пропитать и переделать эманацией духа, так что он оказывается похожим не на самого себя, но на таинственную химеру. С другой стороны, ради успокоения и самодовольства заказчика и отчасти тупого правдоподобия приходится жертвовать изумительным способом живописи легчайшими прикосновениями как бы крыльев кружащихся птиц, с наибольшей ясностью видного в «Мадонне Бенуа» и «Волхвах», хотя бы доведенных едва ли до половины готовности, и никто не может сказать, каковы бы они были в законченном виде. Вместе с тем «Волхвы» и эта эрмитажная мадонна не являются каким-то исключением из общего правила – недаром, рассуждая о «Тайной вечере» и имея в виду впечатление легкости фигур, Фацио Кардано, миланец, однажды сказал Мастеру, что его апостолы умеют летать. Поскольку же «Мадонна Литта» подобной возможностью не обладает, глазу, искушенному таким впечатлением легкости, поверхность картины покажется чрезмерно нагруженной краскою.
Люди различны: один любит одно, другие – другое. За одиннадцать лет, отпущенных Марко д'Оджоне после смерти Мастера, он скопил состояние, достаточное для наиболее алчного человека. Его репутации и обогащению больше другого способствовали написанные для миланской церкви св. Марты архангелы, которые борются с демоном и загоняют его в преисподню. Если толковать картину метафорически, для чего она хорошо приспособлена, можно прийти к заключению, что Легкость в виде архангелов Михаила, Рафаила и Гавриила успешно преодолевает сопротивление Тяжести, желая возвратить ее туда, откуда она происходит. Кажется, никогда качество легкости не оказывалось настолько крылатым и мощным – одежды архангелов свиваются ветром, оружие движется в воздухе, только свист раздается. Выходит, завистливый и злобный, постоянно показывавший свое неудовольствие Марко прилежнее следовал букве учения Мастера в том, что относится к сфумато, или рассеянию, контрапосту и прочим вещам, и его духу.
В то время Джованни Больтраффио, поклонявшийся Леонардо как живому богу, скорей выступает разрушителем, и его надо считать в числе первых, старавшихся высвободить поверхность вещей из кокона иносказаний.
С другой стороны, если живопись Мастера полна величайшего напряжения смысла, первоначальный толчок к разрушению им самим же построенного кокона также принадлежит ему самому – его отважному прямому взгляду на вещи и ничем не стесняющемуся любопытству исследователя. Поэтому он и рассылает учеников в противоположные стороны и поручает им разное, предоставляя возможность желающим следить за их приключениями. Но, хотя зачин уже сделан и приключения обещают быть занимательными, тут самое время поставить точку и написать слово «конец». Правильно, когда говорят, что нет занятия приятнее и интересней, чем наблюдать за развитием и причудливым ходом идей и их разнообразным осуществлением в творчестве, но общество великого человека, как и наследников, занятых по поручениям, в конце концов утомляет и необходим перерыв. А чтобы его объявление не показалось внезапным и подходы к нему недостаточно плавными, автор еще раз процитирует Леонардо да Винчи, который самые длительные упорные усилия другой раз прерывает как бы на полуслове, и взамен ожидаемого окончания слышится будто доносящееся со стороны или из вечности:
Тот, кому покажется, что это слишком много, пусть убавит; кому покажется мало, пусть прибавит.
Первоначально имелась в виду его анатомия, но высказывание можно толковать и в том смысле, что каждая жизнь есть часть общей жизни, а если кто чего не успел, другие за него постараются.

_________________
Уважаемые читатели! Для того чтобы отображались все картинки необходима регистрация.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Сообщение №81  СообщениеДобавлено: 07 окт 2014, 17:33 
Аватара пользователя
Не в сети

Зарегистрирован: 17 окт 2013, 17:25
Сообщения: 627
Пол: мужской
Основные даты жизни и деятельности Леонардо да Винчи
1452, 15 апреля. В тосканском городке Винчи родился Леонардо.
1468. Леонардо поступает для обучения в мастерскую флорентийского скульптора и живописца Андреа Вероккио.
1472-1482. Заканчивает обучение и зачисляется в гильдию живописцев св. Луки. Оставаясь во Флоренции в течение следующих десяти лет, помогает Вероккио при изготовлении модели конного памятника кондотьеру Колеони, занимается анатомией и другими науками, обдумывает некоторые технические проекты. Живописные работы за это время: коленопреклоненный ангел в «Крещении Иисуса» Вероккио, «Благовещение», «Св. Иероним», так называемая «Мадонна Бенуа», «Поклонение волхвов», портрет Джиневры ди Америго Бенчи.
1482-1499. Леонардо уезжает в Милан. Зачисленный в коллегию герцогских инженеров, остается в Ломбардии более семнадцати лет, отдавая много времени научным исследованиям. Также все эти годы с незначительными перерывами работает над колоссальной конной статуей Франческо Великого Сфорца. Между произведениями живописи – «Тайная вечеря» и «Мадонна в скалах».
1499, 14 декабря. После прихода французов покидает Милан и через Мантую и Венецию возвращается в Тоскану.
Август 1502 – март 1503. Леонардо на службе у Цезаря Борджа.
1504-1506. Вновь во Флоренции. «Битва при Ангиари», картон и живопись в палаццо Синьории.
1506-1508. После размолвки с гонфалоньером и магистратами и появления признаков разрушения живописи в палаццо Леонардо оказывается попеременно в Милане и во Флоренции, склоняясь, однако, к Милану. «Трактат о полете птиц», «Леда». Модель конного памятника Джан Джакомо Тривульцио.
открыть спойлер
1509-1513. Служба в Милане. Гидротехнические работы, занятия анатомией.
1514-1515. В устроенном для него помещении в папском дворце Леонардо экспериментирует с зеркалами и пишет «Джоконду».
1516-1519. После поражения Сфорца в битве с французами при Мариньяно и смерти Джулиано Медичи король Франциск предоставляет Мастеру убежище в замке Клу близ Амбуаза.
2 мая 1519. Скоро после рассвета Леонардо да Винчи скончался в Клу близ Амбуаза, во Франции.
Краткая библиография
Леонардо да Винчи. Избранные произведения. М.-Л., 1935.
Леонардо да Винчи. Избранные естественнонаучные произведения. М., 1955.
Леонардо да Винчи. Анатомия. Записи и рисунки. М., 1965.
Книга о живописи мастера Леонардо да Винчи, живописца а скульптора флорентийского. М., 1934.
Начиная с восьмидесятых годов прошлого века, когда во Франции было предпринято факсимильное издание рукописей Леонардо да Винчи, практически все его рукописное наследие в том виде, в каком оно дошло до наших дней, издано и доступно для изучения в книгохранилищах, в том числе в Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина, включая обнаруженные в 1967 году кодексы Мадрид I и Мадрид II и уникальное двенадцатитомное издание хранящегося в Милане Атлантического кодекса.
Литература о Леонардо необъятна: назовем те работы на, русском языке и переводные, которые желательно знать для общего знакомства с предметом, а также несколько из иностранных изданий.
Джорджо Вазари. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Т. 3. М., 1970.
Айналов Д. В. Этюды о Леонардо да Винчи. Л.-М., 1939.
Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления, М., 1978.
Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс XIII-XVI веков. М., 1977.
Гуковский М. А. Механика Леонардо да Винчи. М.-Л., 1947.
Гуковский М. А. Леонардо да Винчи. М., 1967.
Дживилeгов А. К. Леонардо да Винчи. М., 1974.
Зубов В. П. Леонардо да Винчи. М.-Л., 1962.
Лазарев В. Н. Леонардо да Винчи. М., 1936.
Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения, М., 1978.
Рутeнбург В. И. Титаны Возрождения. Л., 1976.
Сeайль Г. Леонардо да Винчи как художник и ученый. Спб., 1898.
Вe1trami L. Documenti e memorie riguardanti la vita e le opere di Leonardo da Vinci. Milano, 1919.
Leonardo da Vinci. L'Isstituto geografico de Agostini. Novara, 1956.
The Unknown Leonardo. MeGraw-Hill. Maidenhead, 1974.

_________________
Уважаемые читатели! Для того чтобы отображались все картинки необходима регистрация.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 81 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6

Текущее время: 19 авг 2017, 07:40

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Вы не можете начинать темыВы не можете отвечать на сообщенияВы не можете редактировать свои сообщенияВы не можете удалять свои сообщенияВы не можете добавлять вложения
Перейти:  

 

 

 

cron